pandemonium

CHAPTER XVII

✞

«И только розы узнают о боли, что таится внутри»

      За окном начинает темнеть, когда девушка наконец встает с постели, пальцами зачесывая назад тяжелую копну рыжих волос. Лбом касается прохладного стекла, а суховатую кожу обнаженных бедер согревает обжигающей батареей. Тихий вздох сопровождается мелко прерывающимся рассказом из динамиков лежащего где-то за спиной телефона.       Она трет веки пальцами, ощущая легкие мозоли, щиплющие так нарочно при соприкосновении. В горле как нарочно пересыхает, точно бы улавливает нежелание говорить — повторяться в сотый раз. Глаза закатываются, стоит ей услышать новый поворотный момент в чужом монологе, отвечает лишь односложным угуканьем, показывая, что слушает, а в остальном не хочет прерывать поток глупых откровений, к которым та не испытывает и малейшего сопереживания — предупреждала.       Рубина мнет кулаком поясницу, ощущая, как забитые мышцы болезненно ноют, но уже привычно игнорирует, лишь хрустя шеей и слегка потягиваясь на цыпочках. Спасительные два глотка прохладной воды из-под крана в моменте чуть не приводят к преждевременной кончине, когда она закашливается, услышав последнюю сказанную мужчиной реплику.       — Ты, что, совсем не умеешь держать язык за зубами, черт тебя дери?! — заводится внезапно она. — Мы договаривались о каждом возможном разговоре, поделили информацию на допустимую и нет. Какого ты вывалил все при первой же возможности? — бурчание вновь раздается на том конце трубки, заставляя девушку тяжело вздохнуть. — Хорошо, ладно, ничего страшного, да, — кивает она невидимо для него, но все еще злится. — Логично, что он спросил бы о родителях… Да, ты глупый… Ну, он же не знал, что для тебя это больная тема, — Рубина отрешенно трет лоб, желая уже просто повесить трубку и наконец лечь спать после ночной смены и еще полдня вынужденного бодрствования. — Хочешь закончить все? Я ведь говорила и не начинать… Ты ничего о нем не знаешь, ни мотивов, ни искренних чувств… Веришь ему? А с какой стати? Ладно, пусть, — она возвращается в комнату, ища одежду.       Минхо продолжает делиться своими мыслями и тревогами, пока та необходимо для него слушает и внимает всему, продолжая заниматься своими делами. На запястье и лодыжке оказываются по браслету из золота, на среднем пальце кольцо с изумрудом, купленное по случаю защиты второго диплома. Леопардовые носки, джинсы с похожими выцветшими пятнами на низкой посадке, которые тоже носила еще в студенчестве, и бордовая водолазка с горлом — базовая составляющая ее гардероба, а потому это первое, что попадается под руку.       Она замечает забытый букет на столе у стены и, пока друг на связи, решает вылить воду и выложить понравившиеся розы на просушку. Повязывает волосы в удобный хвост и вновь возвращается на кухню, изредка отвечая на незамысловатые вопросы Ли.       — С чего ты взял, что он мне не нравится? Я просто не доверяю первым встречным, — Рубина цокает, слыша следующие высказывания Минхо, выливая дурно пахнущую жидкость из вазы, неприятно морщась. — А кто бы не вмешался? Даже если бы это было спланировано, я слышала, что ему было больно, и посчитала нужным войти. На его лице мне не удалось прочитать ни единой эмоции наслаждения процессом, так что тормоза слетели, — она хмыкает, слыша похвалу в свой адрес, пока шумит вода. — Я-то? Правда-правда, — пожимает плечами. — А ты глупый. Но, как видишь, он это понял, не стал обижаться, ругаться, что я тоже рассматриваю с двух сторон. Либо он слишком хороший и понимающий, либо ему было необходимо произвести такое впечатление, — Ли вновь ворчит, что девушка комментирует явно слышимым вздохом. — Да я молчу-молчу. Порывшись в документах тогда, я не нашла никаких особо важных заметок, так что не думаю, что они действительно хоть в чем-то профи. Либо же все носят при себе, не знаю.       Рубина протирает вазу сухой салфеткой, отставляя в сторону, и начинает незамысловато перебирать мертвые бутоны. Кивает через слово другу, чувствуя, как слипаются пересохшие глаза.       — Я еще не была сегодня у Вивьен, сейчас планирую пойти, покормлю Майри, а там и останусь на ночь… Спать ужасно хочу, — с тяжестью произносит она. — С кем быть помягче? Да с чего бы? И что, что он его друг? Я никому не доверяю, — Рубина, морщась разговору, убивает выползшую из цветка букашку, тихо вздыхая. — Прекрати мне указывать, я нормально общаюсь с людьми, Минхо. С чего мне вести себя ласково с кем-то, если это совершенно не в моем характере, я ни с кем так себя не веду… Да, кроме тебя, — закатывает она раздраженно глаза. — Ты просто дурак, с тобой иначе нельзя, — Ли отвечает усмешкой, а после возникает странное, но, видимо, необходимое обоим молчание. Девушка знает, о чем тот думает, и не прерывает раньше времени, пытаясь понять и свои мысли на этот счет. — Поговорите, без разницы уже, к чему придете, просто… Когда ты последний раз был влюблен, Минхо? Для тебя это ново, тем более после того, как ты наконец разобрался в себе. Просто жаль… жаль, что это он… жаль, что при таких обстоятельствах.       Разговор, очевидно, заканчивается клубком невысказанных, подавленных мыслей, который тому придется распутывать самому, но становится так или иначе легче. Рубина беспокоится, но эмоционально не ввязывается в каждую из его тревог, потому как охапка собственных все ближе нарастает за спиной, и пока что все еще очень успешно игнорируется.       Она вновь трет глаза и собирает из холодильника в пакеты купленную в дом еду; ноги ноют, стоит ей сделать хоть шаг, но в квартире оставаться особого желания нет. Меховое длинное пальто шоколадного оттенка вмиг тяжело окутывает ее плечи — кажется, она уснет сегодня, не снимая его. Выпивает перед выходом таблетку, чтобы мигрень отошла хоть ненадолго, и, надев короткие сапоги, обе руки нагружает объемными пакетами.       После смерти Бобби местные ополчились на продуктовые магазины в округе, опустошив чуть ли не каждую полку. Голод — вопрос времени, если городское управление не поспешит принять хоть какие-то меры, но на него Рубина не надеется, видя, как все-таки плевать в Найтмер Хилл на людей.       — Кара небесная, как же, — возмущается она себе под нос, пытаясь под тяжестью продуктов попасть ключом в щель.       Спускается вниз с третьего этажа, отщелкивая по лестнице невысокими каблуками, стараясь не запнуться. На улице ловит машину, прося ее подвезти, и наконец расслабляется на заднем сиденье, вдыхая ненавистный запах мужского автомобиля. Разговаривать с водителем нет ни желания, ни сил, она лишь массирует большим и средним пальцем виски, макушкой укладываясь на стекло.       — Как Рождество планируете справлять? — спрашивает ее улыбчивый мужчина, а Рубина не сразу понимает, что интересуются у нее. — К матери поедете? — она моментально встречается с ним взглядами в зеркале, пытаясь припомнить его имя.       — Вы знаете мою мать? — шмыгает недовольно носом.       — Да кто ж не знает, и вас, Рубина, тоже знаю, — усмехается он. — Не лично, понятное дело. А так чего же, все здесь друг друга знают, — девушка лишь кивает его словам.       — Не знаю пока, наверное, соберемся в доме у Вивьен, — пожимает она плечами. — Особых планов нет, — говорить о религиозности с чужими людьми в этом убогом месте — гиблое дело, а потому она учтиво молчит. — А вы?       — С семьей, — улыбается он. — Может, церковь отремонтируют, сходим и на службу.       — М, — безынтересно отвечает Рубина, понимая, что осталось ехать всего ничего.       — А как Вивьен поживает? Репутация у ее гостевого дома все хуже и хуже, — вопрошает тот без доли иронии и сарказма — чистый интерес, но та все же встречает его раздраженным молчанием.       — Город сам по себе уже давно забыл о значении такого слова, как «репутация». В каком из домов здесь не умирали? Да и как остановить это, когда даже не знаешь, с кем имеешь дело? — спокойно рассуждает она негромко — говорит скорее с собой, нежели с водителем.       — Молиться? — уточняет у нее, слыша очевидную ухмылку. — В делах, не ведомых людскому сознанию, остается надежда лишь на Господа нашего, — Рубина молча прожигает его профиль, пытаясь понять, что у всех умалишенных в головах, что они повторяют один за другим те же реплики.       — Ясно, — решает она не вступать в полемику, понимая, что сил не осталось даже поддерживать обыденный диалог, не то, что копаться в чужой голове.       Выходя из машины, она чуть не спотыкается, вновь путаясь в пакетах, и останавливается подле невысокого забора, замечая над крышей дома кружащих воронов. Выдыхает себе под челку, испытывая, как раздражающе та лезет в глаза, и ступает вперед, когда слышит раздающийся в сумке звонок, который прежде игнорирует. Доставая из кармана ключи, все же положив наземь пару пакетов, достает и надоедающий после двух неотвеченных телефон.       — Вспомнишь дьявола всуе, так он тут же пожалует, — недовольно бурчит себе под нос Рубина. — Да, мам? Я сейчас занята немного, давай перезвоню.       — Я же говорила сразу отвечать на мои звонки, — точно бы не слышит ее, строгостью напрягая и без того искрящееся настроение дочери. — Чем хоть занята?       — Агрх, — она отпирает дверь, что так и норовит закрыться вновь от сквозняка, и, подняв пакет, не успевает его обратно опустить, как рвется ручка, высыпая на крыльцо половину содержимого. — Сука!       — Рубина! — недовольно восклицает женщина в трубке. — Говорила не выражаться.       — Мх, — запихивает она все обратно и берет, точно кулек, в кулак, наконец входя в тепло. — Литературное слово, спроси у отца.       — Рубина, — продолжает мать, а девушка лишь закатывает глаза. — Кстати про него… когда ты последний раз ему набирала?       — Я должна ему набирать? — она заносит все на кухню, убирая необходимую часть в холодильник, а остальное кидает у обеденного стола, падая на диван. — Кто из нас хочет этого общения? Мне не о чем с ним толковать, так какого… почему я должна ему звонить?       — Ты же знаешь, у него больное сердце, киса, — девушка лишь вздыхает милому прозвищу, которое мать привыкла использовать лишь для манипуляций. — Не забывай иногда интересоваться им, ладно?       — С чего бы? Не мне напоминать тебе, что он бросил тебя беременной, вернувшись из Рима в Россию к семье, о которой он как-то между делом забыл сообщить. Когда он вспомнил про меня? Пару раз в младшей школе, и каждый месяц, напившись, по окончании школы и до… третьего курса, когда я уже не выдержала и послала его?       — Рома не лучший отец, я согласна, — смягчается мать, из-за чего Рубине все сложнее с ней спорить, ведь каждую перепалку она воспринимает, как личную обиду. Она проглатывает злость, закрывая пульсирующие веки.       — Он мне не отец, — шепотом произносит она и все же решает подняться и сходить до комнаты Минхо, боясь, что в любой момент может отключиться.       — Рубина… Он тебя правда любит… просто по-своему, — осторожно высказывается и женщина, словно бы правда хочет поговорить спокойно, но каждая фраза воспринимается дочерью с недоверием, так как видение у каждой разное.       — Вы все меня любите по-своему… — она входит внутрь и моментально улыбается, несмотря на грусть, когда видит Майри, что вновь игнорирует ее присутствие, не сводя изумрудных глаз с окна. — Что, совсем не голодная? — подзывает ее негромко.       — Как умеем, милая. Ты ведь тоже не любишь нас, как мы того хотим, — Рубина игнорирует каждое ее слово, даже наперекор любому возникшему оправданию, которое никогда не имело веса в таких вещах.       Слово всегда остается за Мердэнн — матерью, что в одиночку подняла дочь, не забыв и про себя. Успешная, самодостаточная женщина, чей характер точно так же закалили внешние обстоятельства в виде отвернувшихся родителей, жизни в маленьком Найтмер Хилл, откуда выбраться дозволено не каждому, и собственной дочери, которая, как бы того ни хотела, похожа на нее как две капли воды.       Воспитание в ежовых рукавицах, замена в одном лице фигуры отца, и неизбежное опущение собственной, сделало из Рубины ту, кем она является и сейчас. Хотя более десятка лет, проведенных в самостоятельной жизни, все же смягчили какие-то углы, большая часть ее личности так и осталась закрытой от новых знакомых, которых та держит на расстоянии пушечного выстрела от себя.       Попытки доказать матери свою значимость так и остались бессмысленными, что поняла она еще в старших классах, однако подтвердила окончательно лишь после получения диплома юридического — наиболее приглядного матери — образования. Об отце и слышать не хотелось никогда, жалости к мужчинам испытывать не приходилось, сколько помнит себя — единственная осечка вышла с Ли, что все еще относит к вынужденной случайности, произошедшей, как ей хотелось бы верить, со скуки.       — Как ты? Как Минхо? — интересуется после странного молчания мать, делая вывод, что та уже освободилась и можно продолжить разговор. Рубина же поглаживает с хитрой улыбкой вмиг нахохлившуюся спинку кошки, слыша, как та недовольно урчит изнутри.       — Нормально, — безынтересно отвечает она. — Ты сама как? Не планируешь в гости?       — Я говорила, что не вернусь в этот ад, Рубина, — девушка, секундно закатывая глаза, вновь играется с Майри, которая уже успела слегка поцарапать ей кисть. — Все жду, когда и вы оставите всю эту затею и уедете. Волнуюсь же… Второй раз я защитить тебя не смогу, — в горле образуется моментальный ком, который Рубина настойчиво пытается проглотить, лишь бы та не услышала ее слабости. Произошедшее тринадцать лет назад никто доселе не вспоминал, точно бы и не существовало никогда. Кадры с того злополучного дня до сих пор стоят перед ее глазами, живы и явно не планируют угасать. — Пожалуйста.       — Обсуждали уже, пока не закончу, не уеду, — резко отвечает она, отходя, чтобы насыпать кошке корм — способ занять руки, отвлечься. — Для чего ты позвонила? Чтобы я позвонила отцу? Позвоню, ладно. Поинтересоваться мной? Все как обычно: живая, не жалуюсь. В следующий раз лучше приезжай сама, я не люблю говорить по телефону, — все же давит Рубина.       — Я просто соскучилась. Неужели я не могу просто так позвонить собственной дочери? — с печалью в голосе произносит Мердэнн.       — Ах… Точно. Все еще не привыкла, что тебе подобное свойственно, — мать на том конце провода лишь вздыхает. — Не хочу ругаться, уже сотни раз все это поднималось, ни к чему так и не пришли. Ты изменилась, возможно, но мне… Мне это больше не нужно, — произносит уверенно, однако и сама не до конца верит своему голосу. Рубина садится на пол рядом с кроватью и закидывает на постель голову, трет переносицу и пытается поумерить пыл, расслабиться, но хочется лишь сбросить и пойти спать.       — Я старалась… — грудь точно бы сдавливает от накопившейся вины. — Хотела, чтобы у тебя было все, но в итоге… В итоге лишила самого главного. Матери.       Терновый венок обвивает шею, стискивая с каждой секундой все сильнее. Шипы врезаются в кожу все глубже, заставляя, казалось бы, зажившие после стольких лет раны, вновь болезненно кровоточить. Как бы Рубина ни хотела, кроме себя винить никого не может. Мать жаль, она понимает каждую причину ее повсеместного холода, и знает, в какой именно момент та позволила себе выдохнуть, хотя и это уже было не столь важно и нужно. Ребенок внутри нее все еще мечется, прячется и старается не проронить лишнего слова, чтобы не стать новой мишенью для уставшей родительницы.       Сейчас же подобное признание вины уничтожает, словно бы она вынудила ее сказать то, что так давно мечтала услышать. Не верит уже, ведь слышала подобное сотни раз. Но осознает, что мать и правда изменилась, стала мягче, нежнее, и возможная искренность ее ноющего по дочери сердца разбивает.       Чувствуя лишь первый поток слабости, когда нос противно к себе начинает морщиться, а глаза искать нечто забытое на потолке, она сбрасывает, сжимая в руке, что есть силы, телефон. Прячет лицо в коленях и продолжает мысленно еще сильнее корить себя в том, что не смогла вновь поддержать будничный диалог. Глупая, слабая, незрелая — все, что так пытается в себе искоренить, и то, что так необходимо следует за ней, точно тень, по следам.       Майри укладывается незаметно рядом, точно бы составляет компанию, и Рубина, опустив к ней взгляд, коротко усмехается. Шмыгнув носом, проводит по воздуху пальцами, замечая, как та мгновенно напрягается, шерсткой повторяя ее недостигнутое прикосновение.       — Какая недотрога, — смеется девушка, и переворачивает ее на спину, игриво почесывая небольшое пузико. — Кусаешься? — даже не пытается вырвать палец из хватки ее небольших, но острых клычков. — Вот заберу тебя у Минхо, — она мгновенно отзывается на любимое имя, шевеля маленькими ушками. — Какая ты нежная, — на это та ее кусает лишь сильнее, вызывая еще более заливистый смех, оставляющий грусть позади.       Просидев около двадцати минут в исцелении, она с тяжелым сердцем расстается с Майри, понимая, что пришло время поделиться своим с той, кто всегда в этом так нуждается, даже не прося в открытую.       Спускаясь вниз по лестнице, обоняния касается неуловимый запах, на который, забегавшись, изначально даже не обратила внимания. Рубина со скрипом под ногами замирает, касаясь осторожно стены. Вдыхая все сильнее и резче, каждый раз неприятное нечто пытается спрятаться, словно боится откровения. Она смотрит перед собой, понимая, что в данный момент совершенно одна, ведь ни машины у дома она не увидела, ни чьего-либо присутствия не смогла до сих пор услышать.       Медленный, нерешительный шаг вперед, затем второй, третий и дальше, и дальше. Зловоние сковывает каждую частицу воздуха вокруг нее, и вот она напротив двери. Оттолкнув за ручку ее от себя, ей моментально хочется сбежать. Дело не в том, что она была не готова, смерть любого так или иначе знакомого ей человека в Найтмер Хилл — лишь вопрос времени. Но этот дом продолжает лишать ее дорогих ей людей. И однажды это обязательно ударит в самую уязвимую точку, пока, причиняя боль в места, что находятся рядом с ней.       Вивьен, что разговаривала с ней вечерами, открылась душе с совершенно иной стороны. Женщина, что в моменте дала ей то тепло, в котором она нуждалась, разговоры и чувство заботы, независимо от того, кто в какой роли все это время находился. Обе так или иначе смогли помочь друг другу, залатав осторожно царапины, что щипали по телу.

И вот она ушла.

      Быть может, Рубина слепо верила, что ей становится лучше. Пережить так скоро смерти важных, близких ей людей — задача со звездочкой. Отойти от подобного, когда вся твоя жизнь — кладезь несчастий, мучений и явной несправедливости, неимоверно сложно. А понимание, что, скорее всего, вся ее жизнь была посвящена воспитанию дочери своей близкой покойной подруги, настилом пятнает глаза. Каждый день был попыткой отодвинуть старушку с косой, не вестись на дьявольский шепот, что неравнодушно подкидывал самые простые пути. Но смысла не осталось.       Главный ее мучитель — не бог, которому после всей боли та точно так же слепо верила, смиряясь с вынужденным наказанием, — брат, что первым ввел ее во грех, запятнав любую репутацию, тот, кто обрек ее на вечный страх в агонии от невозможности защитить себя. Человек, чье имя ядовитой иглой всю жизнь было выжжено на ее сердце, ежедневно чувствуя свежесть той боли, мертв. И потаенная внутри цель, что воздастся ему за всю ту боль, что он ей причинил, одноверно мертва вместе с ним. Большего смысла существовать на этом свете для нее не нашлось, а потому и свела счеты с жизнью.       Таблетки, разбросанные беспорядочно на полу. Письмо, в котором продублированным шрифтом Брайля сообщается о смерти Малкольма, лежит близ них у ее кресла. А одиноко опущенные плечи уже не держат ношу ее неравнодушной души.       Рубина, взяв ее крепко за ладонь, присаживается на корточки рядом и, прислонившись к запястью лбом, необходимо прощается. Проглатывает всю боль едкой скорби, точно бы не имеет на нее права, и в глубине все же радуется, что та наконец обретет безудержную свободу в объятьях своей самой большой любви.       — Ты больше, чем кто-либо здесь, заслуживала своего счастья, Вив.       Полиция приезжает не сразу, с задержкой, хотя, возможно, Рубине так лишь кажется, ведь каждая минута, проведенная в полной пустоте, ощущается вечностью. Взгляд, точно безжизненный, еле двигается, застыв на выключенном телевизоре в гостиной, где та молча ждет чужого прибытия. Ловит себя на мысли, что даже если бы здесь присутствовал Хенджин, было бы хоть немного, но проще. Впервые остается вот так, впервые приходится заниматься подобным самой. И неизбежно вспоминает, как сидела под дверью в собственной комнате, когда мать разбиралась с тем, что до сих пор не кажется сравнимым с тем, что выпало на ее долю.       Руки влажные, слегка потряхивающие, еле смогли набрать номер полиции, но какой-то иной из списка контактов пока не решились. Она долго изучала номер Минхо, возвращалась к матери, но так и не нашла в себе сил, решив, что и сейчас ей необходимо справляться со всем самой, ведь кто ей поможет, когда всю жизнь из любой задницы вылезала лишь благодаря себе.       Рубина слышит стук в дверь не сразу, а остальное, видит словно в ускоренной записи. Ностер спрашивает ее о чем-то, она на автомате отвечает. Вот уже везут в темном мешке чужое тело, девушку просят проехать вместе с ними, и внезапно, точно очнувшись ото сна, она уже сидит в участке, где ей приносят горячий кофе.       — С молоком… — кривится она.       — Извините, — неловко проговаривает стажерка, которую, по всей видимости, уже успел зашугать каждый первый. Рубина лишь поднимает ладонь, качая головой, прося не брать в голову такие пустяки.       — Почему носишь кофе, а не занимаешься делом, как все? — ставит ее в ступор.       — Я ведь только учусь… — пожимает она неловко плечами.       — Кофе варить учат не в полиции, а в кафе. Ты для этого училась? — смотрит на нее с недовольством, которое явно направлено к другим.       — А ты не вмешивайся не в свои дела, — входит внутрь Ностер, разворачивая стул, чтобы усесться, опершись подбородком на спинку. — Что мамаша, что дочь… Любите вы совать вечно свои носы.       — Как поживает ваше ущемленное эго? — с усталой ухмылкой спрашивает Рубина. — До сих пор с женщинами как с мусором, да? Нехило вас мама прокатила, что все отрываетесь. Девочку лишь жаль, какую карьеру можно построить в тестостероновом свинарнике?       — Я при исполнении, запру тебя суток на пять, а то и на десять, и все на этом.       — Даже не пытаетесь поспорить, — морщит Рубина губы, отворачиваясь. — Скучно.       — Мы и не развлекаемся, — сцепляет он руки в замок и передает бумаги под роспись. Девушка с пару минут изучает каждое записанное им слово, после расписываясь снизу. — Будь добра выехать из дома в течение дня и другим постояльцам передай то же, — улыбается он провокационной улыбкой, когда она подается к нему вперед, доставая из сумки, заведомо взятой из дома, бумагу.       — С чего это вы распоряжаетесь моим домом? — Алан выхватывает у нее безынтересно документ, пытаясь сохранять спокойное лицо, но сжавшиеся в моменте желваки выдают его с поличным. — Ну что? Мотива убивать у меня ее не было, алиби на время смерти должно попадать, так как, уходя, я ее проверяла, и она вполне себе общалась. Что-то еще?       — Иди, — не поднимает он на нее своих глаз. Рубина же с короткой улыбкой поднимается с места и укутывается обратно в пальто.       — Жалкое зрелище, — бросает она ему вслед, едва ли хлопая дверью. — Милая леди, держи, — протягивает девушке визитку. — Нечего тебе здесь делать, а там передай, что ты от меня, может, возьмут на стажировку к себе или в какое другое место направят, — подмигивает ей Рубина, скрываясь быстрее, чем откроется за спиной дверь.       Приехав на кладбище, чувствует, как поднимается ветер, легкой метелью разнося с могил снег. Она проходит дальше, стараясь не тратить время, но не осознает, как встает напротив определенной. Вокруг десятки знакомых имен, каждое так или иначе отзывается приветом в прошлом, приятным или же нет — уже неважно.       Напротив имя некогда близкого ей человека, за спиной — любимого. Оборачиваться не хочется, но она продолжает смотреть страху в глаза, проглатывая ненавистный ком. Два человека, что спустя годы кажутся столь неприятными, но когда-то все же были важными, сейчас лежат костьми глубоко внутри земли. Мысли тяжелым натиском давят на виски, а поднимающаяся внутри тревога обязательно рисует перед собой лицо друга. Минхо не недалекий, да и никогда им не был — уж это она знает наверняка. И несмотря на то, что она все еще не определилась с отношением к Джисону, он ей в какой-то степени кажется безобидным. То ли дело в том, что он такая же жертва, что никогда бы не заняла место палача, то ли в том, что его поступки говорят о его неравнодушии к людям вокруг. Но ведь и это может быть маской. И в конце пострадает не только Ли, но и вся паутина, что тот не без помощи сплел вокруг себя.       — Помочь с чем-то? — она выравнивается, стоит ей услышать голос позади, и, прежде чем обернуться, наскоро промаргивается, натягивая улыбку.       — Здравствуй, — улыбается тускло Рубина, видя перед собой младшего священника. Глаза его красные, но взор привлекает больше подбитая щека, что видит не впервые. — В церкви сейчас ремонт, да?       — Да, надеемся, что закончат к Рождеству, — учтиво отвечает Чонин. Она же оглядывается, видя строительную бригаду и Люция, обсуждающего что-то с ними. — Решил, что вам некомфортно будет с ним разговаривать, поэтому подошел сам.       — А с чего решил, что с тобой комфортно? — хитро с улыбкой спрашивает Рубина.       — Разве нет? — теряется Ян, а девушка вновь остается от подобного в восторге. — Мне казалось, мы… ну…       — Дружим? — заговорщически шепчет ему она, слегка приближаясь, замечая, каким по-детски наивным становится его лицо. — Тебя не отругают за дружбу со мной? Я явно не нравлюсь твоим родителям, — по-доброму появляется усмешка на ее губах, вызывая ответную.       — Я им не скажу, — ответно вполголоса произносит он. — Господь сказал мне помогать каждой страждущей душе, так почему кто-то должен быть исключением?       — Они так не считают, — дует Рубина губы. — Для них каждый должен быть праведно верующим и только так сможет искупить грехи своей души.       — Может, доля правды в этом и есть, — пожимает Чонин плечами, задумываясь. — Мне кажется, что мало кто по-настоящему знает толк в вере. Чем больше я общаюсь с людьми, тем чаще замечаю, что в тех, кто не верит, совести и добрых помыслов больше, чем в наших прихожанах. Вы делаете это без выгоды, с чистым сердцем и разумом. Здесь же каждому важно обнулиться.       Рубина хмыкает с тихой улыбкой на губах и ступает по непротоптанной тропинке вперед. Ян же оглядывается на надгробия, у которых стояла девушка, и, не придавая слишком большого значения, старается поспеть за ней, пока его не потеряли.       — Подготовите место у Белинды послезавтра? — она останавливается у нужного места и оборачивается к нему, замечая легкую растерянность. — Я закажу гроб. Хотелось бы, чтобы ты провел отпевание.       — Но… неужели Вивьен? — девушка рядом лишь кивает, не решая нужным отвечать вслух. — Мы же… — он пытается понять, когда это произошло, ведь только утром были с Хенджином в доме и ничего такого не было замечено. — Как она умерла?       — Полагаю, что ночью, — у того спирает дыхание, из-за чего Рубина всматривается в его лицо. — Самоубийство.       — Снова? — она неуверенно качает головой, после лишь пожимая плечами. — Ладно, я понял.       — Спасибо, — касается его плеча и видит, как Люций смиряет их издалека взглядом. — Будь в порядке, — Ян незаметно кивает ей, когда она уходит. Всматривается в покрывшуюся небольшим сугробом могилу Белинды и проходится голыми пальцами, очищая ее имя.       Рубина достает телефон, который игнорировала столько времени. Несколько неуемных сообщений от отца, что ждет ее звонка, — мать уже успела сообщить, что она обещала позвонить. После пары колебаний, все же набирает его, идя домой неспешно пешком.       Ладони и подбородок мерзнут на ветру, но возвращаться скорее в дом больше не хочется. Пока раздаются гудки, она мельком вспоминает тот вечер, когда Вивьен пришла в голову мысль завещать неравнодушной девушке дом, что после ее смерти более не будет никому нужным. Однако Рубина, горячо сопротивляясь, все же уговорила ее о покупке за не слишком большую, если сравнивать с рыночной, стоимость. Женщина ласково попросила похоронить ее на эту сумму, ведь для каких-то трат, мечт считала себя уже старой.       Потухшие некогда мечты — то, что так болезненно лишает жизнь смысла. А, находя его в человеке, никогда не знаешь, когда он может ускользнуть даже из-под сжатых крепко-накрепко пальцев. Рубина случайно задумывается о своем, понимая, что если исчезнет Минхо, на котором она так отчаянно сконцентрировала свое внимание, то точно так же потухнет.       Сколько себя не вспоминает, но в детстве самой большой мечтой ее была теплая беспрекословная любовь, о которой она загадывала каждый день рождения, задувая все больше и больше свечей. И даже находясь в объятиях матери в те дни, не испытывала и капли насыщения, зная, что скоро все вновь станет прежним.       Так или иначе, Рубина зачастую причисляет себя к холодным, расчетливым женщинам, но внутри нее все так же горит непогасший огонь, трепещущий и жаждущий человека, что сможет о нем позаботиться без просьбы, без страха. Кто примет ее без остатка. Кто будет рядом, даже когда у нее не будет сил на малейшую мысль. Она устала быть той, кто заботится, и хочет хоть немного побыть в принимающей роли, возможно, слабой, но с тем, кто по-настоящему даст ей это, не осудив.

Покой.

      Все, о чем та, когда-либо мечтала. Жить в тишине, зная, что ее любят, что не отвернутся. Ее столь непреклонным желанием всегда была всепоглощающая жизнь. Когда рядом будет опора, но не зацикленность. Когда вокруг будет тишина, а не вечная тревога, требующая сиюминутных решений.       — Алло? — раздается на том конце провода, и девушка уже даже не чувствует прежней злости.       — Привет, — отвечает на английском, все же не желая уступать тому, кто знает язык не в идеале. — Как здоровье?       — Неплохо. Как у тебя дела? — спрашивает отец простыми фразами, но мягко, боясь задеть.       — Нормально, — проглатывает беспокойство Рубина, когда очевидно возникает молчание — им не о чем говорить. Он — не тот человек, с которым она станет делиться, не тот человек, чей голос жаждет услышать. — Что-то еще?       — Подумываю через месяц-два приехать в Шотландию… Хотел бы увидеться, — начинает Роман, а та лишь вздыхает, — если ты, конечно, захочешь.       — Зачем? — очевидный вопрос от той, кто видела отца от силы раз семь за жизнь. — Ты же видишь, нам не о чем говорить, так для чего встреча?       — Мне интересно посмотреть, какой ты выросла. Увидеть тебя хоть ненадолго, — с сожалением произносит он, что сиюминутно заставляет вспыхнуть подавленное раздражение.       — Вспомни, как мама выглядела, когда ей было тридцать, один-в-один. Только без ребенка подмышкой, кучи дел, которые в одиночку довольно сложно успеть, и вечно названивающего алкаша, который ноет и ноет о том, как несправедлива к нему жизнь, прося выслушать очередной его пьяный лепет.       — Рубина…       — Каждый раз думая об этом, я не понимаю, как она не послала тебя куда подальше, только узнав, что ты женат и у тебя уже есть дети. Кстати, как они? Звонят тебе?       — Перестань, — просит Роман, а она слышит, как дрожит его голос, но жалости в ней совершенно не осталось, ведь ноша всю жизнь была не на нем. — Мы с твоей мамой давно закрыли эту тему…       — Вы закрыли? — усмехается она, застывая в непомерном удивлении. — Закрыли… Мир, дружба, жвачка, да? Ха… А со мной? Со мной вы закрыли? — качает головой, заводясь. — Если она тебя любит, несмотря ни на что, ведь, по ее словам, во мне есть половина тебя, а значит ненависти просто неоткуда взяться, то… То я вас обоих терпеть не могу, — бросает ему девушка. — Может, к ней у меня и есть весомая доля благодарности, но к тебе у меня нет ничего, кроме неприязни, — вновь разговор возвращается к тесноте, что давно сковывает грудную клетку. — Не звони мне больше. Пожалуйста, — голос ломается, когда она смотрит наверх, пытаясь проморгаться. Заснеженное солнце лишь пеленой укрывает ее уставшие глаза.       Она не хочет в который раз выбирать чувства другого человека. Желает хоть раз отдать предпочтение своим. Поставить себя на первое место и облегчить ношу, что несет из года в год уже три десятка лет.       Но ведь это же родители. С ними так нельзя.

А с ней?

      — Не звони, хорошо? — ведь тогда ей вновь придется снять трубку.       — Прости меня, Рубина, — чужой голос ответно обрывается, заставляя девушку почувствовать уничижение, плетущееся за ней тенью. — Прости, что не смог быть для тебя хорошим отцом.       — Ты и плохим-то не был, — печально усмехаясь, шепчет она липкими суховатыми губами. — Не хочу тебя прощать. Но и винить не хочу, — говорит сквозь паузы, глотая противные фразы. — Надеюсь, что хоть ты сможешь себя простить.       Очередное молчание Рубина заканчивает кивком в пустоту и безмолвным прощанием. Внутри горечь произнесенных слов и еще больше саднящие ожоги от тех, что умолчала, оставив внутри. Не стоит ему знать, не стоит их доверять кому-либо, ведь зачем?

Это ничего уже не изменит.

      Дом смертельно пуст, каждый шаг, скрип раздается эхом в ее ушах, заставляя почувствовать то самое тихое, гнетущее одиночество. Страшно. Невыносимо.       Но возвращаться в квартиру не хочется, ведь там хуже. Здесь, в гостевом доме, в отличие от ее собственной крохотной обители, была жизнь, она плескалась, чувствовалась и согревала. Теперь же куда ни посмотри — везде призраки, что холодом обнимают каждый свою комнату.       Она возвращается к Майри и, нагло пользуясь чужим отсутствием, укладывается на постель, вдыхая последний настоящий запах живого, дорогого ей человека. Мята расслабляет, мелисса убаюкивает, даря наконец то самое желанное ощущение долгожданного отдыха.       Привязанность к Минхо — самое неосторожное чувство к чужому человеку, которое в обыденности ей несвойственно. Несмотря на то, что она младше, с ним всегда ощущалась некая разница, точно бы она старшая сестра, что постоянно заботится о брате, столь уязвимом и несчастном. Подобное разграничение не раз спасало и ее ноющее сердце, придавая ощущение значимости, важности и нужности, однако иногда и ей нужен тот, на кого можно было бы опереться. И хотя Ли отчаянно каждый раз предлагает свою кандидатуру, в силу их установленных некогда отношений, она попросту не может, чувствуя себя обязанной быть сильной в его глазах.       С Минхо не сказать, что сложно, но порой, непонимание обязательно возникает, которое так или иначе игнорируется, ведь на нечто столь глубинное она не способна, боясь распасться. Незамеченным не остается и его неосторожное доверие к Джисону, что хотя Рубину и радует, но в то же время не может не пугать, не зная истинных намерений мужчины. В Хане есть та самая эмоциональная составляющая, которая столь крепко сможет удержать хрупкость, казалось бы, каменной души всегда закаленного человека. Его мягкость сможет обнять, укутать, подарив ощущение тишины в сердце, Рубина же может только привести в чувства, лишь изредка разрешая себе перейти черту и попытаться утешить.       Утро раздается болезненным стуком в затылке, размывающим взор перед глазами. Она укрывается подушкой, чувствует болезненное биение сердца, настилом ломающим грудную клетку. Сумбурная ночь откликается в памяти прерывистыми воспоминаниями и шумом, что до сих пор не выходит у нее из головы.       Ноюще все-таки решается подняться с постели и, не забыв покормить Майри, выходит из безопасной точки. Умывшись, замечает разбросанные в ванной комнате принадлежности, чуть приподнимая бровь, когда чувствует аромат чего-то детского. То ли присыпка, то ли смесь — смутно знакомое нечто витает в воздухе. Не придавая большого значения, но записывая в своей памяти, она спускается вниз, только сейчас осознавая, что стук все это время раздавался не в ее голове. Дверь ломит от чужих ударов, заставляя Рубину проверить оружие, оставленное в кармане пальто, висящем на вешалке в прихожей.       — Кто там? — спрашивает, а после чуть приоткрывает дверцу, закатывая недовольно глаза. — Чего тебе, Элиза?       — Вивьен… — на глазах женщины неуемные слезы, она вся дрожит, хватаясь за сердце. — Где она?       — Уже сообщили, — не удивляется девушка.       — Ионин рассказал, что ты договаривалась о похоронах, — ломающимся болезненно голосом делится Элиза, и Рубина не находит даже повода разозлиться на нее, упрямо сочувствуя утрате. — Чем я могу тебе помочь? Люций проведет все в лучшем виде…       — Я просила, чтобы это был Чонин, — беззлобно ставит ее в известность. — К вашему мужу у меня нет ни малейшего уважения, а за ее волю отвечаю я, поэтому…       — Хорошо… хорошо, — вытирает она слезы, но они упрямо катятся по ее щекам, не в силах остановиться. — Ох, прости… Ей было совсем плохо? Надо было мне приходить чаще…       — Потерять ребенка… — начинает Рубина, вдруг желая стукнуть себя по лицу.       — Знаю… Это ужасно… Я-я понимаю, — Элиза закрывает нос, отворачиваясь, стараясь держать себя в руках. — Я очень понимаю ее. Она была рядом, когда… когда мой мальчик, ах, — встает она к ней спиной, и девушка замирает, не уверенная в том, как лучше поступить. — Мне так ее жаль, — Рубина подбадривающе касается ее плеча. Ей незнакома потеря ребенка, но чувство определенно кажется столь глубинным и раздирающим, что оставить ее вот так не в силах. — Ох, прости, я, ха… — пытается натянуть улыбку, оборачиваясь к ней, но не выходит. — Ей, должно быть, было так одиноко.       — Не вини себя, — вздыхает Рубина. — В последнее время она мало кого к себе подпускала, поэтому вряд ли кто-то по-настоящему мог хоть что-то изменить, — Элиза касается ее руки, благодарно пожимая.       — Надеюсь, Господь простит ей этот грех и примет в свои объятия ее страждущую душу... — та лишь кивает, не находя, что ответить. — Могу я… поговорить с Минхо? — на этот вопрос девушка обязательно уводит глаза, стараясь не злить и так опечаленную женщину. — Или он еще на вскрытии?       — Он уехал, — чужое лицо вмиг становится до ужаса бледным. — Дела в Эдинбурге.       — Да? Ну ладно, — опускает она печальный взгляд. — Хотелось его увидеть, он, наверное, тоже переживает. Совсем один там…       — Не один, — кусает Рубина внутреннюю кожу губы, пытаясь сдержать легкое ликование. — И я ему еще не сообщила.       — Не один? — уточняет Элиза. — В плане близкие-то люди все здесь, — глупо улыбается она, пытаясь прочитать по чужим глазам подтверждение в собственных убеждениях.       — Он с постояльцем, Питером, — выкладывает ей, замечая нервный огонек в глазах. Женщина вытирает влагу с щек, стараясь держать в мгновение лицо, что едва ли не вспыхивает недовольством.       — Историком? — Рубина лишь согласно кивает, пытаясь сдержать усмешку. — У них разве есть общие интересы? — Элиза вдруг вспоминает, как видела его в чужой спальне недавно. — Как-то неожиданно они сблизились.       — О, вы себе не представляете. Они действительно хорошо ладят, — улыбается Рубина, видя вновь яд, нарочно остающийся на чужом языке.       — Надолго они там? — девушка в ответ пожимает плечами. — И на похороны не приедет?       — Он не посещает такие мероприятия. Предпочитает прощаться с покойниками в морге, — вдруг переводит глаза на местность, замечая и чуть поцарапанную машину, и подъезжающую незнакомую. — И, хотя ее вскрытием будет заниматься другой человек, он все равно не придет.       — Ладно, — полушепотом смиряется Элиза, теребя подол юбки. — Тогда я пойду…       — До свидания, — прощается наконец она, желая уйти обратно в дом, но что-то ее держит.       Ноги мерзнут в одних тапочках, а на плечах лишь шерстяная водолазка. Но взгляд ее упрямо следит за незнакомцем, выходящим с крупной сумкой из машины. Он останавливается, вежливо здороваясь с Элизой, рассматривающей его как диковинку, и после переводит взгляд на Рубину, застывая на месте.       Она лишь оглядывает его, приподнимая в немом вопросе бровь, замечая, что тот практически не дышит, либо же ей так только кажется. Кудрявая копна темно-русых волос развевается на ветру, а очки предательски запотевают, чуть падая с переносицы.       — Чем-то могу помочь? — кричит ему Рубина, проверяя в заднем кармане кольт. А тот, точно пробуждаясь ото сна, залезает в телефон, сверяя правильность адреса, и идет прямиком к ней.       — Д-доброго дня, — вдруг неловко заикается незнакомец, начиная нервничать, из-за чего смущается. Он резко выдыхает, стараясь не смотреть ей в глаза, чем вызывает у девушки живой интерес. — Вы сдаете комнату?       — Предыдущая хозяйка дома скончалась, вы договаривались? — буднично спрашивает она, подмечая мелкие детали.       Над его верхней губой красуется небольшой шрамик, точно бы оставленный от лезвия для бритья, на носу едва заметные крапинки веснушек, глаза дымчато-карие, один из которых нервно дрожит, вызывая у нее легкую усмешку. Мужчина явно проводит много времени за компьютером, все его движения довольно резкие и хаотичные, внутри явно кипят необузданные эмоции, которые так неловко выражаются в каждом жесте.       — Н-нет, — сжимает он раздраженно челюсть, явно не желая выглядеть для нее столь неприглядно и неуверенно. — Нет. Мой друг… Он должен снимать здесь комнату, я приехал своеобразным с-сюрпризом, — прикусывает щеку, ругая себя, что не смог нормально закончить предложение.       — Друг? — заинтересованно всматривается в его лицо. — Кто же?       — Х… — мужчина вдруг замолкает, с силой промаргиваясь, словно пытаясь смахнуть щекочущую ресницу. — Сэм, — Рубина давит в себе улыбку.       — Таких у нас нет, — хлопая ресницами, тот в моменте удивляется, доставая вновь телефон, случайно засвечивая в кармане полицейское удостоверение, и девушка внезапно столбенеет, чувствуя, как тревога окутывает ее сильнее.       — Я ошибся адресом? — показывает ей свой телефон, а та даже не смотрит, вглядываясь в чужое обманчивое нутро.       — Вы из полиции? — мужчина тут же оглядывает себя, чуть усмехнувшись, и достает удостоверение, показывая ей. — Эндрю Гарфилд? Какое интересное имя, — она сравнивает фотографию с ним, чувствуя себя теперь более странно.       — Думаете? — Рубина лишь бессмысленно пожимает плечами, не желая заострять внимание. Знакомый участок обязательно отдается в сознании, настораживая.       — По какому делу здесь? — уточняет она, пытаясь прощупать почву.       — До жути интересны происходящие здесь преступления, — широко улыбается он, захлопывая удостоверение, которое, как заметил, успело произвести на девушку необходимое впечатление. — Ну и, как я сказал, повидаться с другом.       — Одно с другим не связано? — ухмыляется девушка, опираясь на дверной косяк, а Эндрю лишь сейчас оглядывает ее.       — Нет... или пока не до конца уверен, — криво лжет прямо в лицо, переводя тему: — Вам разве не холодно? Сегодня, хоть и теплый день, но все-таки зима.       — Сейчас вас выпровожу и пойду греться, — за спиной вдруг слышится громкий треск.       — Тогда подскажите, где я могу найти друга? Не буду вас задерживать, — Рубина вновь смиряет его взглядом, прикидывая все за и против, после все же приоткрывая дверь.       — Новая владелица дома повысила ставку в два раза, вам подойдет? — улыбается она, встречая ответный свет на чужом лице.       — Так Сэм все же здесь, — коротко усмехается Эндрю.       — С Сэмом не имею чести быть знакомой, — прикусывает губу, сдерживая смех и льющиеся упреки, когда видит свалившегося с лестницы мужчину. — А вот с Хенджином, к сожалению…       Эндрю видит развалившегося друга с провалившейся в обломанную ступень ногой, и неловко машет ему рукой, не понимая, видит ли он его или держится на последнем волоске мутного сознания. Хван же тяжело стонет, пытаясь подняться, но не выходит.       — Кха… Кого там черти принесли?