pandemonium

CHAPTER XVIII

✞

«Дотронуться до души твоей было первой ошибкой»

      Тук. Тук. Тук.       В тишине дополуденного света некто с кривыми рогами молотком вбивает в его голову гвозди. Один, второй посреди лба, третий где-то сбоку, и четвертый проходит через кожу на затылке, безжалостно ломая черепушку. Хочется снять с себя скальп и почесать изнутри, только бы унять ноющую боль. Тошнит.       Веки прижаты ладонями так, точно еще немного — и раздавит глазницы. Свет раздражает слишком, резью проникая прямо вглубь мозга. Во рту до безобразия сухо, но пошевелиться сейчас — что-то из граней невозможного. Единственное, что выходит, — перевернуться набок, лицом к стене, дабы хоть немного притаиться от лучей.       Первая мысль, что он цепляет из потока пульсации, — свое имя. Хван Хенджин. Так назвал отец при рождении, решив, что имя его деспотичного дедушки отлично подойдет столь отвратительному отпрыску — вернее, бастарду, как он любил его называть, нередко напоминая о том, что ему никогда не будут рады в семье.       Воспоминания по кусочкам сплетаются в хоть немного, но ощутимую связь, напоминая ему о собственном нутре. Кто он, что он здесь делает, но, к сожалению, не последние события. Черная дыра, болью блокирующая память, не дает и возможности восполнить пропасть.       Автоматически вздрагивает, прикасаясь в сознании к ребенку, что вроде бы засыпал вместе с ним. Но после добавляется новый кусочек пазла, напоминающий о том, что малышку передали в безопасное место.       Хенджин садится криво на кровати, чувствуя, как перекашивает плечи от ноющих спазмов, и оглядывает туманным взглядом комнату. Воспоминания проносятся медленно, точно, но без былой яркости. Внутри тяжелый вздох усталости, застрявший где-то на подходе из легких.       — Черт, — касается он головы, чувствуя странную труху между волос и крупную шишку.       Выбирая между лечь обратно и попробовать встать, с интересом для себя выбирает второе, так как сухое небо порядком начинает саднить. Поднявшись, с головокружением чуть ли не падает обратно, но успевает вовремя схватиться за изголовье кровати, вновь избегая прямого взгляда на солнечные лучи.       — Паршиво, — рыщет по карманам в поисках телефона и слабо просматривает на столе, но тщетно. — Если бы он устроил панику, уже бы приехал, — кивает сам себе, выдыхая, и неспешно ступает к двери, стараясь не рухнуть на месте.       В животе пусто, стенки желудка будто вот-вот начнут охоту друг на друга, но Хван думает сначала лишь о питье, решая, что о большем поразмыслит уже в более ясном сознании. Однако от буханки хлеба, съеденной в одно лицо, сейчас бы не отказался.       Чужие слова и прерывающийся плач доносятся из приоткрытой форточки, но он не придает этому большого значения, заботясь сейчас только о жажде и избитом самочувствии. Скрип половиц отражается кривой гримасой на его лице, пока он, щурясь, пытается медленно спуститься вниз, замечая так не вовремя треснувшую ступень. С грохотом проваливается одной ногой внутрь, сдирая кожу до колена, и с воплем ударяется паховой зоной, видя перед глазами яркие звезды.       — Блядство, — стонет Хенджин, предпринимая неудачные попытки приподняться. Свет ударяет в глаза, когда он видит две еле различимые фигуры в дверном проеме, желая как можно скорее выбраться из собственной ловушки. — Кха… Кого там черти принесли?       — Аджосси! — переведя взгляд с Рубины на Хенджина, Эндрю колеблется в разрешении войти в дом, и все же, не выдерживая испытующего взгляда девушки, проходит вперед, в несколько мгновений оказываясь рядом с ним.       — Я помер? — старается разглядеть его Хван. — Эндрю? Какого черта ты здесь забыл?       — Сначала давай я вытащу тебя, а потом все обсудим, — он оставляет вещи у лестницы, и осторожно проходит вперед, мгновенно понимая, куда наступать можно, а куда нежелательно. — Раньше не заметили, что здесь трещина? Дело времени, когда бы она обломалась. Хорошо, хоть не вы пострадали, — обращается он к Рубине.       — То есть меня не жалко, оболтус? — кряхтит Хенджин, хватаясь за чужой локоть.       — Не то чтобы, но… Вы ведь и не с таким сталкивались, — Гарфилд доламывает торчащее дерево, чтобы тому удобнее было выбраться без новых травм. — Обещаю все починить. Есть запасные доски?       — Должны быть в кладовой, — скрестив руки на груди, осматривает их девушка. — Хенджин, если будешь все ломать, мне придется либо выселить тебя, либо брать дополнительную плату за ремонт.       — Давно ты в хозяйки заделалась? — усмехается Хван, опираясь на плечо Эндрю, пока медленно спускается, стараясь не наступать на травмированную ногу. — Да и я тут при чем? Лестница давно молила о пощаде, неаккуратно наступил — и вот результат.       — Да ну? Ночью ты что тут устроил? — бросает ему Рубина. — Напился, выбил перила, на стенах вмятины.       — Я? — удивленно промаргивается он, истерично хихикая, надеясь, что все это просто шутка, но чужое лицо, хотя и видимое слегка размыто, кажется серьезным. — Да не мог я… Когда напиваюсь, либо плачу, либо отрубаюсь. Ни разу не было, чтобы крушил… Да и я не пил вроде, — он смотрит на Эндрю, ища поддержки.       — Вроде? Даже не помнишь, что вчера делал? — Хенджин лишь пугливо качает отрицательно головой. — Я позвоню в бар, узнаю, сколько ты выхлебал, может, хоть так освежишь память, — закатывает она глаза и, успев спрятать обратно в пальто кольт, ступает на кухню, наливая блондину стакан воды. — Держи, — протягивает ему и изучает взглядом обоих. — Вивьен умерла, похороны завтра, — Хван замирает, ловя новый кусочек пазла, и пытается проглотить ком, мешающий воде смочить горло. — Дом теперь принадлежит мне. Чтобы не было догадок и предрассудков, я купила его раньше, чем это случилось.       — Как… как она умерла? — спрашивает наиболее очевидный вопрос, чтобы та и не подумала, что он мог знать об этом, чтобы не догадалась о его трусливом бездействии.       — Не знаю, да и вам эта информация ни к чему, — она переводит взгляд на приезжего. — Какую комнату ты бы хотел занять?       — С чего вообще… — начинает возмущаться про себя Хенджин, но его даже не удостаивают вниманием, продолжая разговор.       — Желательно ту, где никто не умирал, — неловко шутит Эндрю.       — К сожалению, такой не имеется, — с натянутой любезной улыбкой отвечает девушка.       — Вы уже видели приведений? Ну… Они приходят по ночам, пугают? — оба собеседника молча смотрят на него, ожидая шутки, но, не дождавшись, в унисон отвечают:       — Обязательно.       — Ладно, тогда поближе к аджосси, — кивает он на него.       — Прекрати меня так называть, — уводит обозленный взгляд в сторону, пока тот тихонько усмехается, довольный собой.       — Ты же не подросток с палеными документами? — уточняет Рубина, а тот усмехается, пока Хван согласно кивает.       — Выгони его, пожалуйста, — умоляет он, строя страдальческое лицо.       — Только если вместе с тобой. Даже помогу вам добраться до Эдинбурга, — закатывает глаза, пока блондин ее передразнивает. — Слышал про оплату? Я поднимаю цену в два раза.       — Да хоть в пять.       — Богатый, что ли? — плюется она, переводя взгляд на молчаливый взгляд Эндрю.       Мог бы хоть весь город купить.       — Ради такого уютного гнездышка можно и потратиться, — ухмыляется он, переводя взгляд на штанину, на которой растягивается красное пятно.       — Тогда я подумаю над твоим предложением. Может, тебе лично и в пять подниму, — издевательски улыбается ему, точно смотря в зеркало, и уходит, оставляя их наедине.       Хван провожает ее чуть улыбчивым взглядом, что моментально утихает, стоит им встретиться с Гарфилдом. Тяжелые веки выглядывают исподлобья, размышляя в голове, необходимо ли ему, как старшему, наподдать или все же смириться с его взрослым осознанным решением и промолчать.       — Ты идиот, — заключает он, не выбирая ни одного из двух вариантов.       — Ты ведь тоже сюда приехал, — хнычет Эндрю, усаживаясь напротив. — Вы не смогли обойтись без моей помощи, теперь она будет круглосуточной, — Хенджин смотрит на него с раздражением, сжимая челюсть и шумно вздыхая.       — Здесь нет интернета, — бросает ему он, а в ответ лишь получает расплывающуюся улыбку. — Да ну? — собственное лицо не выдерживает и грамма сдержанности, ответно ухмыляясь. — Что придумал мой маленький хакер?       — Я еще на подъезде в местность заметил, что здесь заглушка, — он поворачивает к нему телефон, где отчетливо видно наличие сети. — Если есть связь, есть и интернет. Я такие ребусы еще ребенком взламывал.       — Не взламывал, — закатывает глаза Хван.       — Ну, может, и нет, — передразнивает его Эндрю. — Глушит, кстати, городское управление. Я пробил, несколько таких городов в округе, думаешь, это может быть какой-то правительственный заговор? — Хенджин еще не до конца соображающим мозгом воспринимает его вопрос всерьез, медленно моргая, обдумывая слова. — Шучу же, — присматривается к нему друг. — Совсем плохо?       — Да что-то неважно, — кривится он, касаясь затылка. — Хочу есть… или курить, — задумывается над первым и вторым, привставая с места. — Курить. Телефон, кстати, где-то посеял, отпишись за меня Джисону.       — Ладно.       Под согревающими лучами полуденного солнца в действительности не скажешь, что на улице зима. Потихоньку привыкая к яркости, он начинает понимать, что и боль в висках неспешно отступает. Первая сигарета испаряется слишком быстро, он даже не успевает заметить, как в горле остается одна горечь, отбрасывая ее от себя, кривясь. Вторая же становится спасительной. Медленно обволакивая легкие дымом, любые чувства угасают, унимая тревожность.       Эндрю сидит рядом, мельтеша ногой, что не раздражает — привычно. Держит в себе слова, рассказы о многом, и душит желание сомкнуть мужчину в объятиях.       — Я рад тебя видеть, — признается все же Хван, замечая, как тот в мгновение начинает светиться. — Как ты обустроился? А то я как-то, вернувшись из армии, совсем с тобой не виделся. Ты так быстро съехал.       — Просто… Я не хотел нагло пользоваться гостеприимством, — Гарфилд опускает глаза к беспокойным рукам, перебирающим в собственном порядке пальцы. — Ты вернулся другим… — подбирает самое мягкое слово. — Знаю ведь, что тебе нужно свое пространство. Предпочитаешь одиночество шумной компании, особенно, когда плохо.       Хенджин ничего на это не отвечает, кивая. Эндрю не мог знать, через что он проходил, и Хван бы не рассказал. Все это было слишком даже для него. Но в тот момент в компании он по-настоящему нуждался, даже если и не просил. Ему нужно было, чтобы его спасли, протянули руку, но в то же время в голове до сих пор возникает тоскливая мысль, что все могло закончиться еще тогда. Сожаление о несовершённом борется со здравой мыслью, что это его второй шанс, который однажды преподнесет ему нечто большее и необходимое.

Хотя веры в это уже нет.

      — Ты же знаешь, я всегда тебе рад, — хоть и искренне, но криво улыбается он, чувствуя, как болят мышцы. — Ты вырос таким молодцом, — треплет его за щеку, видя, как в его глазах копится влага. — Полицейский, да?       — Мгм… — довольный кивает он. — Только меня отстранили.       — Не уволили же. А там, с кем надо, я перетру, — хлопает он его по плечу, замечая за ним темное пятно, приближающееся к дому. — Кто-то идет, — не может разглядеть, пока перед глазами все еще легкая пелена. Эндрю оборачивается на его слова, приподнимая в легком удивлении брови.       — Священник? — сомневается он, пока сердце Хенджина отбивает единственный удар от грудной клетки.       — Я отстойно выгляжу, да? — шепотом уточняет, натягивая на грязные волосы капюшон. — Черт.       — Добрый день! Ионин, — тепло представляется Чонин незнакомцу, протягивая ему ладонь для рукопожатия, которую Хван прожигает недовольным взглядом. Эндрю ответно представляется, но замолкает в тот же момент, как понимает, что все внимание сосредоточено явно не на нем. — Привет, — обращается уже к Хенджину, но тот лишь кивает, еще сильнее зарываясь в одежде. — Ты… — он посматривает на обоих, заминаясь, и эта неловкость только сильнее сжирает блондина изнутри, ощущая чужие невысказанные чувства сполна. — Могу я попросить тебя на минуту?       — Говори здесь, — Гарфилд чувствует себя неуютно, лицезрея данную картину, но Хван не дает ему возможности сдвинуться с места. — Он мой друг.

Друг?

      — Вчера ты не… — вновь и вновь мнется Ян, ощущая разливающийся по телу стыд. — Ты избегаешь меня? — находит в себе силы, чтобы превратить каждую из больных мыслей в эти три слова. Хенджин же наконец поднимает к нему свои зрачки, ломая все слои, которыми тот пытается закрыть свое сердце. Читает его как открытую книгу. Интересно, понял ли Чонин то, что начало зреть в его груди совсем недавно, или все так же слепо видит перед собой свою божественную задачу?       — Может, — ведет старший плечом, оставляя свое лицо бесстрастным, пока видит, как мечется чужой взгляд в надежде. — Разве ты не этого хотел, когда просил оставить тебя? — воспоминание, возникшее так внезапно, приходится как нельзя кстати.       Мерзкое чувство отвращения настигает его, едва ли не вызывая жалкую улыбку. Опорочить столь невинного человека, вызвать в его сердце трепет, а после просто вытереть ноги, использовав момент слабости, который, очевидно, нельзя трактовать именно таким образом.       Хван падает все ниже, но Ян, точно бы желает упасть вместе с ним, даже если еще не до конца принимает эту часть себя. Подходит ближе, наконец давая возможность Эндрю сбежать, когда застает Хенджина врасплох.       — Нет, я… Мне сложно разобраться со своей головой, — болезненно усмехается он, оказываясь в полуметре от него, сидящего на крыльце. — Могу говорить одно, а думать другое. Прошу оставить, а сам прихожу, скучая, — признание ударяет Хвана под дых. — Если ты позволишь…       — Не позволю, — собственный страх оказывается сильнее. Добрые глаза Чонина теплом обволакивают его, принимая. В ушах раздается своя, такая уязвимая слабость, и он подрывается с места, равняясь с ним носами. — Не позволю, — вторит он. — Я не тот человек, по которому можно скучать. Я тот, кто сеет разрушение, понимаешь? Меня вспоминают с ненавистью, с презрением и отвращением, — тычет указательным пальцем прямо в его грудь, ведя к забору, пока тот, чуть сведя на переносице брови, выслушивает весь его болезненный лепет. — Я лишь ломаю людей, — голос дрожит, и Ян это обязательно слышит, замечает, не прогоняя.       — Разве можно сломать уже сломанное? — произносит он, мгновенно замечая чужую потерянность. — Позволь мне решать самому, — умоляет уже не в первый раз. — Я устал, что меня либо пытаются защитить, либо подавить. Мне просто хочется жить. Ошибаться и жить, — Чонин невесомо обнимает пальцами его локоть, заглядывая прямо в избегающие глаза. — Иногда люди, зовущие себя плохими, приносят гораздо больше хорошего, чем считают, — делится он, а в Хване кипит отвращение. Его снова держат, ему срочно нужно сбежать, пока тот не привязался. Собственная тревога смешивается со страхом, отпечатываясь в чужих, таких нуждающихся глазах. — Ты… — он не может договорить, не может озвучить то, что тот делает с его головой, когда остается в одиночестве. Когда никто, кроме бога, не услышит.       — Уходи, — сбрасывает он его руку, отворачиваясь, чтобы скрыться в доме.       — Я все испортил? — эти слова врезаются в самое сердце Хвана. Исповедь Яна столь жива перед его глазами, каждое слово, что тот говорил ему, те, что он так хотел оспорить, не соглашаясь, сейчас стоят между ними. И он может либо подтвердить, растоптав его, либо, напротив, дав ему вновь ложную надежду. — Хенджин, — шепчет он, не скрывая своей уязвимости.       — Я просто плохо себя чувствую, прости, — выдает он, не оборачиваясь к нему. Внутри все изнывает от тяжести, грудь заполняет очерствелый страх, который хочется просто взять и вырезать, доверившись.       — Могу я что-то сделать для тебя? — предлагает Чонин, в тот же миг вспоминая день, когда тот так же пропустил несколько литургий. — Хочешь, обниму тебя? Как тогда… — осторожно спрашивает он, делая шаг вперед.       — Нет, — сдавленно отвечает Хван, хотя все тело противится его словам. — Не сегодня.       — Я хотел… хотел узнать, — Хенджин делает тихий вздох и все же оборачивается к нему, осторожно встречаясь с его глазами, когда он замирает, всматриваясь в его, — придешь к нам на Рождество?       — Зачем? — столь простой вопрос затрагивает каждое переживание в грудной клетке.       — Мне спокойнее, когда ты рядом, — едва слышно произносит Ян, и Хвану вновь хочется сбежать. От него или к нему — он пока не решил. Слегка кивая, не находит в себе сил оставаться подле него еще дольше.       Чонин, оставшись совсем один, осматривается по сторонам, точно бы боясь, что кто-то за ним следит. Поднимает глаза к небу и молчит, ждет, что на него разгневаются, накажут, но тихо. Внутри столько невысказанных мыслей, в которых он и сам не до конца уверен, которые так хочется задавить в себе, проигнорировать, но они назойливо мешают существовать. Пройдясь ладонью по шее, он чуть сжимает ее, словно бы пытается выровнять сбившееся от тревоги дыхание.       Хочется договорить, выяснить все, узнать о вчерашнем. Куда тот пропал? Почему ничего не сказал позже? И что с ним происходит сегодня, если все, как ему казалось, было в порядке? Неужели он действительно так оттолкнул его от себя своей историей, поведением? Сложно.       — Доброе утро, святой отец, — улыбается Рубина, выходя на крыльцо, чтобы показать Эндрю, где можно взять доски. — Вон в той пристройке глянь, — показывает она ему, а тот кивает, удаляясь.       — Доброе, — едва выдавливает он улыбку. — Как обстановка в доме? — девушка лишь пожимает плечами, будто ничего не изменилось. — Хенджин сегодня сам не свой, — вдруг делится он, а она чуть приподнимает бровь с интересом.       — Думаешь? Мне кажется, что он в принципе вечно какой-то, — крутит она пальцами у головы, — сам себе на уме. Вернулся под утро, сломал лестницу, а о вчерашнем ничего не помнит, — усмехается Рубина, а Чонин испуганно замирает.       — Где же он был?       — Да кто его знает? В баре сказали, не заходил, — она смотрит на машину, что стоит у забора. — Купил чего, да в машине, наверное, напился, — ведет она плечом. — Хотя алкоголем от него и не пахло, не знаю.       — Ясно, — задумывается о чем-то своем Ян, пряча ладони в куртке, и вдруг пугается. — Ох, я… я забыл отдать ему телефон, — достает он мобильный, желая зайти в дом, чтобы отдать, когда его останавливает чужая ладонь.       — Я передам, — улыбается тепло ему она. — Сам ведь сказал, он сейчас не в себе. Ушел, скрылся в комнате. Выйдет на обед, да я передам, ладно?       — Спасибо, — ответно улыбается Чонин, кивая. — А это… — вдруг смотрит на Эндрю, все же интересуясь.       — Сегодня приехал, сказал, что его друг, — пожимает она плечами.       — Друг, — снова кивает он этому слову. — Он здесь остановился?       — Мгм, — Рубина следит за его взглядом, блуждающим где-то не здесь. — Предложить ему зайти к вам? Если этого, конечно, еще не сделала Элиза.       — Она с ним виделась? — удивляется он.       — Да, заезжала к нам около часа назад, — Рубина бросает взгляд на Гарфилда, несущего молча инструменты в дом, вдруг понимая, что взгляд не остался незамеченным. — Что?       — Нет-нет, ничего, — поднимает моментально ладони Ян. — Он кажется тебе подозрительным?       — С чего бы? — хмурит она брови. — Приехал из Эдинбурга, работает в полиции, — Рубина вдруг ухмыляется. — А тебе? — шепчет заговорщически.       — Я-я его даже не знаю, — ощущает, как моментально приливает краска к лицу. — С чего бы? — повторяет он ее же вопрос.       — Вдруг он какой-нибудь похититель, — стреляет она ему глазами, улыбаясь, видя, как тот мешкается, — чужого внимания… — договаривает фразу, видя, как тот закрывает лицо руками. — Думаешь, Хенджин такой, потому что приехал Эндрю? Больше не будет ходить к вам на службы и…       — Нет… не думаю, — качает Ян головой. — О чем ты говоришь… Я не имею права…       — Права на что? — цепляет его она, а тот лишь сглатывает, не отвечая.       — Я пойду, — ищет он самоконтроль, наслаждаясь прохладным ветром, что так вовремя уносит с щек румянец. — До завтра, — напоминает о похоронах, удаляясь.       — Что у вас всех тут происходит? — качая в недоумении головой, задумывается она про себя. — Мужчины…       На улице становится зябко, Рубина натягивает водолазку выше и заходит обратно, решая понаблюдать, как Эндрю справиться с незамысловатым ремонтом. Телефон Хенджина прячет глубже в заднем кармане, пока не решаясь отдавать, и ведет себя совершенно обыденно.       В сознании распаляется маленький огонек из все еще не потухшего пепла. А перед глазами вновь полицейский, ей снова семнадцать, и сердце заходит в отзвуке забивающихся гвоздей.

…

      Колкая, неосязаемая тишина. Кажется, на несколько секунд даже кровь в жилах перестала течь, переключив внимание на столь простой ответ. В замершем дыхании друг друга, Джисон не сразу понимает смысл сказанных Минхо слов и, не переставая гладить его по волосам, столь медленно опускает веки, чтобы хотя бы пару раз моргнуть.       — М? — точно выдох, исходит от него, пока Ли, не поднимая головы, пальцами мнет неприятную ткань его майки, продолжая обнимать Хана за талию.       — Я слышал о произошедшем, — выдыхает он ему в область пупка, и осторожно поднимает к нему влажные глаза. — В тот день произошло множество… смертей, — не дает Джисону конкретного обозначения. — Сынхо был одним из, — Минхо скользит по его позвоночнику, и тот замечает, как дергаются мышцы на его лице, словно бы это ни капли не доставляет ему удовольствия. Отвлекает? — Вместе с ним погибли и местные офицеры.       — Подручные Сынхо не пострадали, — он помнит каждого, кто был на похоронах. В груди распространяется пустое тепло, словно шар, давящий на ребра. Ли не может не отзываться в его теле, в особенности, когда смотрит на него так — трепетно, нуждаясь и одновременно маняще, точно еще чуть-чуть, и он не выдержит, упав в этот омут с головой. — Мы разговариваем, Минхо, — напоминает, когда тот цепляется пальцами за пояс его джинс, как бы невзначай. Совсем слегка стискивает еще влажные волосы на его затылке, чувствуя, как это ощущение отзывается в собственном теле. — Кто это сделал?       — Мне неизвестно, — Ли утыкается носом в его пресс, осторожно проходя внутрь, накрываясь его кофтой. — Не знаю, кто мог бы сделать такое… Убийства, — он вдруг осекается, и Хан, улыбаясь, слышит, как неслышно выругивается про себя, — произошли в разных частях города, — не поправляя, договаривает предложение. — И виновных так и не нашли, — Джисон кивает, понимая, что большего не добьется. Чувствует на себе горячее дыхание и пытается контролировать собственную выдержку, боясь все испортить.       — Что на тебя нашло? — ломаясь, спрашивает Хан, ощущая, как тот неспешно тянет за его майку вверх. — Минхо, — выдыхает он, пытаясь привлечь его внимание. — Помнишь, что я тебе говорил, — сглатывает стыдливо, будто бы боясь вновь признаться, — про неконтролируемое желание…       — Пока что ты отлично держишься, — усмехается он, вылезая из его одежды. Лицо его теперь чуть влажное, раскрасневшееся, волосы помятые, прилипшие к лицу, и Джисон не выдерживает, приглушенно скуля в потолок. — Разве были неудачные случаи? — уточняет Ли, осторожно переводя ладонь к его ширинке, когда тот ее перехватывает. — В Найтмер Хилл вряд ли бы нашел кого-то по вкусу, — он осторожно прикусывает губу, заставляя младшего отвернуться под тихую усмешку.       — Чтобы утолить желание, не всегда нужен кто-то, — срывается с губ быстрее, чем он успевает подумать. — Я… я… ничего, — кусает он неловко себя за щеку и трет неловко глаза. — Можешь просто… поцеловать меня, м? — умоляет он, а Минхо, поднимая зубами майку чуть выше, качает отрицательно головой.       — М-м, — отказывает он ему и чувствует под подбородком горячую кожу, щекочущую дорожкой русоватых волос.       Ли ненавидит волосы на теле, ни на себе, ни на ком-либо другом. Одно дело — видеть, другое — касаться. Раздражение моментально вызывает нервозность, но под чужим взглядом расщепляется, превращаясь в жгучее, столь тягучее возбуждение. Он оставляет один поцелуй у ребра, второй у пупка и последний, когда тонет внизу. Джисон напрягается, чтобы тот не оставил нелестного комментария о его телосложении, но Минхо, по правде, в восторге от легкой мягкости, которой даже не придает значения. Увлекается сладостью медовой кожи и едва заметно ломающимся взглядом, так пугливо устремленным на него. Слегка прикусывает нежную кожу и слышит, как тот изнывает внутри.       — Пожалуйста, — выдыхает он, продолжая перебирать его волосы. Не отрывает от себя, лишь изредка, совсем невесомо, сжимает, так, чтобы точно не доставить болевых ощущений. — Невыносимо сдерживаться, — иной раз бы и не сдержался, но сейчас отчего-то проще, а привычной пелены перед глазами практически нет. Старший же, увлекаясь, утопает в аромате горьковато-сладкой ежевики, отдающей кедром, и незаметно для него усмехается, задумываясь о том, что мужчина наносит его на свои бедра.       — Как чувствуешь себя? — уточняет, словно почувствовав, Ли. — Тебе легче?       — Когда ты так издеваешься, точно нет, — слабо усмехается он, обрывая каждый раз зрительный контакт. — Рядом с тобой я всегда слишком слаб, — признание зажигает что-то во взгляде другого.       — Не стоит делиться слабостями с теми, кто может их использовать против тебя, — горячий воздух вызывает мурашки, низ живота сплетается в единый желейный клубок, перекатывающийся, стоит ему едва ли вздохнуть под давлением чужого лица.       — Как же… — затуманенно усмехается Джисон, опуская к нему взгляд. — Я жадный, Минхо, — воспринимает он его фразу иначе, чем следовало, оттягивая его за затылок назад, не доставляя и капли болезненных ощущений, хотя, кажется, сейчас Ли бы даже понравилось. Опускается к его лицу, но не целует — ждет, когда тот сделает этот шаг первым, — лишь соприкасается носами, шепча: — И тобой уж точно не стану делиться.       Поддев кончик его носа своим, ощущает, как непослушные ладони скользят уже под майкой, сбивая дыхание. То, как Минхо касается его нагой кожи, вот так, горячо и жаждуще — столь ново и неправильно, что в моменте даже кажется, что не сочетается с его характером. Но нет. Джисон попросту открывает одну из граней вечно закрытого мужчины, что позволяет сейчас себе подобную вольность.       Ли притягивает его к себе, давя на поясницу, и усаживает мягко на бедра, наблюдая, как моментально дергается адамово яблоко на шее младшего. Руки Хана подрагивают на его плечах, словно боясь причинить дискомфорт, и он тает.       — Не доверяешь мне? — смотрит на него снизу вверх, носом мелко вырисовывая незамысловатые узоры на его челюсти, спускаясь к шее, когда тот запрокидывает слегка голову.       — Себе, — неслышно отвечает ему Джисон, а тот, чуть приподнявшись для удобства обоих, только сильнее вжимает его в себя, встречаясь с таким же туманным взглядом. — Не хочу, чтобы ты подумал, что я… использую тебя? — неуверенно продолжает предложение, сводя в неприязненном ощущении брови.       — Кажется, я начал первым, — напоминает ему Минхо, переводя одну ладонь на его бедро. — Пользуюсь твоей проблемой, свожу с ума, — пытается словить его смущенный взгляд, в коем плещется усмешка.       — И зачем тебе это? — улыбка невесомо накрывает его губы, пока лицо, столь румяное, заставляет Ли влюбляться в него с каждой секундой снова и снова. — Отвлечь меня от мыслей о происходящем? Об убийствах? О тебе? — старший лишь смотрит в его глаза, приоткрывая пару раз рот, чтобы ответить хоть что-то, но Джисон насмешливо хмыкает. — У тебя получается, — делится он, обнимая его за острые, вечно уставшие скулы. Оба смотрят то на губы друг друга, то заглядывают в подрагивающие зрачки, чем-то делясь.       — Если я… Если тебе и правда… — запинается вдруг Минхо, а младший только хмыкает в легкой улыбке. — Мы можем остановиться. Я могу, — предлагает он, не убирая рук с поясницы, покрытой теплыми мурашками.       — Не хочу думать о других, — сглатывает Хан, — не с тобой точно. Но… Я знаю это чувство не понаслышке, Минхо, — глаза прячутся, уязвимые, но он придвигается ближе, словно боясь, что мираж рассеется, стоит ему сказать хоть одно лишнее слово. — Знаю, каково это, когда тобой пользуются, когда думают только о себе. Сейчас этого нет, — Ли прячется под его челюсть, щекоча носом чувствительную кожу шеи, и не сводит глаз, наблюдая за его искренностью снизу.       — Я бы не посмел, — целует трепетно в кожу перед собой, проверяя границы допустимого, но Джисон, кажется, забывает, что подобные в принципе имеются рядом с ним.       — Вижу, — шея шевелится прямо под губами Минхо, вытягиваясь. — Чувствую, — майка приподнимается, и ему на мгновение хочется спрятаться, но в глазах старшего — абсолютнейшее принятие вперемешку с восхищением. — Минхо…       — М? — скользит тягучими поцелуями по его шее и впервые за долгое время ощущает в голове такую приятную пустоту.       — Я только с улицы, — напоминает он, словно самому себе, чтобы не увлекался.       — Мгм, — Ли чувствует каждый запах, разделяя его на слои, но не может оторваться, даже если некоторые из них так ненавистны. — Курил? — в вопросе нет осуждения, да и самого вопроса как такового тоже — лишь факт, который Минхо обозначил еще при первом прикосновении.       — Я могу сходить в душ, — предлагает Хан, но тот даже отстраниться не дает, прижимая ближе к себе. — Пожалуйста? Хочу, чтобы тебе тоже было приятно, — от Ли действительно чудесно пахнет, так, что легкие цветут с которым уже вздохом, давая ощутить тяжелые плоды цитрусов, обтянутых сладкой мятой, каждым рецептором.       — Не вздумай, — с мольбой вглядывается в его переживающие обо всем глаза. — Потом, все потом… Мне нравится в тебе все до последнего, — Джисон закатывает глаза, не веря, и в какой-то степени он все же прав. — Мне не нужно, чтобы ты был идеальным, слышишь? Я хочу привыкнуть ко всем граням тебя, и сейчас… Сейчас мне правда хорошо. Вот так с тобой, — он вновь смотрит на его губы и слегка улыбается, наблюдая за тем, как доверие растекается в его взгляде.       — Поцелуешь? — настаивает Джисон, сгорая от нетерпения. Чужие слова слишком хороши, чтобы принимать их с легкостью за чистую монету. А вот раздражение от задавленных с натугом эмоций, которые он прячет в себе, не желая портить момент, приходит, опаляя каждый нерв.       — М-м, — вновь отказывает Минхо, провоцируя, разжигая его недовольство. И Хан обязательно капризно стонет, опираясь на его лоб своим.       — Я тебе совсем не нравлюсь? — Ли смеется с этого жалобного тона, расплываясь в улыбке, и даже отворачивается, не выдерживая его взгляда, столь по-детски манипулирующего.       — Совсем-совсем, — продолжает испытывать его терпение. Джисон надувается, собираясь встать с него, когда тот вдруг — совершенно не в характере — собственнически заставляет остаться на его бедрах, и в глазах более ни капли озорства.       — Мх, — сдавленный звук выходит из его горла, едва стоит ощутить на своей коже жгучее, протестующее прикосновение. Он чуть приподнимается на коленях, заставляя Минхо слегка ослабить хватку, и присаживается совсем вплотную к нему, ощущая обжигающее тепло в месте соприкосновения. Руки сомкнуты вокруг его шеи, касаясь ладонями спины. Во взгляде мольба, тихая и такая уязвимая, что наступить и растоптать проще простого.       — Не пожалеешь? — вновь о доверии.       — Кажется, даже если ты окажешься убийцей, — усмехается сжато он, сплетая запах мятной жевательной резинки, освежившей дыхание перед встречей, с зубной пастой, чистым ароматом исходящей от чужих губ.       — Тебя такое заводит? — подозрительно хмурится Ли в насмешке, обнажая перед ним оскал.       — Я бы сказал и не такое… — румянец совершенно не сочетается с ехидством, исходящим из его уст. — Не испытывай меня, Минхо, — говорит буквально в миллиметре от его губ, ощущая их тепло, покалывающее легким током на собственных.       — Мне нравится, — издевается старший, даже не увиливая от него — знает, что тот ждет, что не позволит себе поцеловать первым. — Часто об этом думал? — Джисон нечленораздельно мычит, опуская ладони с плеч к его запястьям. Прижимает к своим бедрам, скользя под тканью лонгслива, и останавливается, случайно касаясь того, чего не должен. — М? — напрягается ответно Ли и пытается его отвлечь на вопрос.       — Да, — отвечает кратко, не задумываясь. Все мысли сосредоточены на том, как бы убрать незаметно пальцы обратно к чужой спине, лишь бы никогда не переходить границ. Кривые ощутимые шрамы, словно змеи, извиваются под его пальцами, отчетливо врезаясь в память.       — Да? — голос выходит резче, из-за чего Джисон пугливо распахивает ресницы, сталкиваясь с ним взглядами. Уже вторые сутки наступает Минхо на горло, не давая ему хоть немного расслабиться рядом с собой, из-за чего тонет в противной вине. — Тогда думай, м? Думай обо мне в своих фантазиях, хорошо? — осторожно отстраняет от него свои кисти, хватая под бедра. — Я постараюсь соответствовать, — видит замутненность в чужих глазах и хочет отвлечь, избежать вопросов, к которым пока не готов. — Иди ко мне, — цепляет его свободной ладонью за челюсть, притягивая к себе, и сокрушается в мягкости чужих губ.       Горьковатость от скуренных не так давно сигарет — первое, что чувствует у себя на языке, отчаянно стараясь не придавать этому значение. Гигиеническая помада со вкусом вишни, хоть и уже впитавшаяся, заставляет концентрироваться на себе, вынуждая Минхо шумно выдыхать через нос, понемногу углубляя поцелуй.       Подхватывая Джисона, он переворачивается, укладываясь ближе к подушкам сверху на него. Не дает ему опомниться и продолжает сводить с ума, отвлекая от любой непрошенной мысли, что по зернышку закапывается в его голове. Язык неторопливо проходится по чужой губе, и Хан тонет, только ощущая новый уровень близости, чувствует его пальцы на своей коже, как тот очерчивает талию, закрепляя в сознании еще не увиденный образ.       Младшего едва ли не потряхивает, он пытается расслабиться, но так боится сейчас проснуться, понять, что все это было лишь очередным сладким сном, а не такой желанной явью.       — Это точно ты? — Минхо чуть отстраняется, видя в его глазах предательскую слабость, царапающую каждый страх в уязвимой груди. — Не кто-то другой? Я не сплю? — смотрит прямо в его глаза, большими пальцами проводя по скулам.       — Джисон… — хрипло подает голос Ли, боясь сказать что-то не то.       — Пожалуйста, — умоляет он, единожды прижимаясь терпко к его губам, пока неприятные слезы стекают по вискам.       — Ты сейчас в порядке… Должен быть в порядке, — внутри разрывается каждая часть столь чувствующего сердца, желая защитить, объяснить, доказать, лишь бы тому не было больно. — Хочешь, мы прекратим? Прямо сейчас, — отстраняется сильнее, но все еще рядом, полусидя между его ног. — Если ты не уверен, если тебе нужно время…       — Минхо, — Хан смотрит на него совершенно серьезно, изучающе, а старший готов исполнить любую его просьбу, лишь бы не видеть его разбитости. — Поцелуй, — требует он, испытывая, как привычная рядом с ним уверенность разливается по жилам.       — Точно? — уточняет Ли вновь, когда тот тянет его за ткань на себя, обнимая пояс ногами.       — Заставь меня не думать, — проговаривает прямо в его лицо, когда Минхо, еще раз взглянув в глубину его зрачков, заполнивших радужку, целует более ощутимо, чем в первый раз.       Джисон не касается еще неизведанных мест и просто заводит руки за его голову, пальцами зарываясь в волосах, и изредка тянет за затылок сильнее на себя. Перенимает инициативу в поцелуе, направляя старшего, показывая, как делать правильно. И тот учится, запоминая, как тому приятно, получая каждый раз рваный выдох, смешанный с подрагиванием конечностей, вцепившихся в него. Углубляя ощущения, Джисон чувствует, как тот вжимается в него, проходясь отчетливой выпуклостью по собственному паху.       — М-м-м, — открывает он в моменте глаза, понимая, что тот уже давно где-то в другом измерении.       Закрыв их, точно так же отдается моменту, чуть прикусывая его нижнюю губу. Свет накрывает их лица, и младший, пользуясь чужим настроем, проходится по его зубам, и, не встретив препятствий, сплетается с его языком, заставляя рецепторы вживлять в себя этот вкус. Мягкий, гладкий и такой послушный, он следует пути, который устанавливает Хан, наслаждаясь.       Ладони Минхо живут своей жизнью, блуждая по его очертаниям, проходя далеко под майку и касаясь тех зон, на которые бы просто так не решился. Джисон же тихо стонет, когда тот задевает те места, о чувствительности которых даже и не подозревал, прижимает ближе к себе и правой щиколоткой направляет его за бедра еще ближе к себе.       — Могу я… — прерываясь едва ли, спрашивает Хан. — Дотронуться… До чего… — Ли не дает ему прекратить поцелуй, не дает и слова вставить между ним, вызывая улыбку. — Пожалуйста…       Убирая одну из рук с его шеи, он осторожно проходится по его груди, решая двигаться до первого препятствия. Каждое касание сквозь приятную ткань отдает легким покалыванием на подушечках пальцев, собирающих бережно пазл нетактильного человека. Минхо приглушенно хрипит прямо в его губы, что Джисон не в силах сразу отнести к чему-то приятному, замедляя движения, но после все равно на пробу проходит дальше.       — Не надевай эту майку больше, — отрывается Ли от него, чтобы хоть немного отдышаться, укладываясь на его лоб сверху. Хан же глупо хлопает ресницами, слегка сонный, не понимая, в чем дело. — Ткань… Руки чешутся, — и тут легкой улыбкой встает все на свои места. Осторожные касания к его мягким кофтам, брошенные им невзначай комплименты и хмурость на его лице, когда он впервые дотронулся до этой майки.       — Другой не было, — он осторожно проводит большими пальцами по его челюсти, прикасаясь на несколько секунд вновь к губам. Самостоятельно и так важно. Ухмылка встречается с непонимающим взглядом Ли, только он спускает руки ниже. Тонкие пальцы находят ширинку младшего, не сводя с него глаз, действует совершенно неторопливо, ожидая протеста, но тот даже не сразу понимает, что происходит. — Я с улицы, — напоминает он ему, когда чувствует первое прикосновение на паху и заминку моментально вздрагивающего Минхо. — Не нужно, — забирает его ладонь, поднося к губам, и ласково унимает легкий тремор.       Воспоминание об утренней слабости охлаждает. Он уже получил свою разрядку, даже если руки Ли были только в его голове. Сейчас же хочется возместить тому за ранее полученное удовольствие.       Покрепче обняв его ногами, он без труда меняет их местами, оказываясь сверху. Неприлично сверху. Под таким углом отчетливо чувствуется даже через джинсы то, как старший упирается ему прямо в ягодицы.       — М? — единственное, что может выдавить из себя Ли сквозь внезапно зажатое неловким возбуждением горло.       — Сниму, — подтягивая себя за край кофты, Хан снимает ее через голову, пока неторопливо, но отчетливо начинает двигаться на мужчине. Бедра сводит от желания, а фантомные ощущения покалыванием отдаются внутри, учащая дыхание. — Либо мы вместе раздеты, либо вместе одеты, — вызов в его словах очевиден, но Минхо совершенно не придает этому значения, переводя ладони на обнаженную талию. Сжимает, видя, как остаются легкие следы от его пальцев на коже, и сводит в тянущем ощущении брови.       Джисон едва заметно усмехается, следя за его взглядом, за тем, как ломается самоконтроль в чужих глазах, столь тонущих в нем. И это странно. Непривычно и так неправильно. Хан не помнит, кто бы относился к нему так же, кто бы лежал под ним и боялся произнести лишнее слово, дотрагиваясь до него так бережно, словно он самое драгоценное и хрупкое создание на свете.       Ли медленно направляет его движения, давя ощутимо, но совсем не больно на бедра. Сглатывает и запоминает вид перед глазами, когда тот отбрасывает от себя майку, закрывая наготу кофтой, которая пришлась по вкусу старшему.       — Красиво, — едва лишь колоша воздух перед собой, слетает с его губ так, что Джисону на мгновение даже кажется, что показалось.       Секундно, вынырнув из ворота, младшему мерещится силуэт на стуле, но выдыхает, понимая, что пусто. Сегодня на удивление спокойно, и чувствует собственный разум гораздо чище, чем тем же утром.       Он кусает губу, не торопясь возвращаться к чужим, даже если тело предательски изнывает по его вкусу. Сейчас хочется смотреть, даже если самого смущает, даже если не привык делать это лицом к лицу. Взгляд Минхо, податливый и чувствительный, стоит того, чтобы его испытывать.       — Можно? — продолжает разбивать его Хан, слегка приподнимая ткань его лонгслива. Напряженный низ живота мужчины выглядит как у скульптуры — не иначе. Обрамляющие торс выступающие тазобедренные косточки манят слишком сильно, чтобы это могло бы быть правдой, а пульсирующие вены, просачивающиеся через стянутые ниже необходимого домашние штаны, и вовсе провоцируют выброс большего количества слюны. Моментально хочется закрыть обратно, и взгляд Ли, загоревшийся глубоко темным, только сильнее подкрепляет эту мысль, вызывая стыдливый румянец.       — Можно, — сейчас звучит не иначе как приговор.       Ломая другого, Джисон не подумал, что сломается первым.       Он тянет чуть выше, так, чтобы понять, насколько себя хватит, замечает мелкие шрамы от порезов на боках и моментально вновь кидает быстрый взгляд на чужие кисти, упрямо прижатые к собственным бедрам. Посмотрев вновь в чужие глаза, чувствует себя в ловушке, ведь каждая цель «спровоцировать» обращается против него стократно.       Движения неустанно замедляются, и даже Минхо больше не помогает, тщетно любуясь его уязвимым взглядом, скользящим по всему подряд. Он тянет его за ткань на груди на себя и заставляет поцеловать, чтобы не думать, как тот и просил.       Хан скулит в его губы прерывисто, ощущая как возбуждение болезненно упирается в ширинку, и тянется вниз, чтобы поправить, случайно встречаясь с чужим. Ли останавливается, путаясь в его губах, и горячо выдыхает, напрягаясь всем телом. Младший, проверяя, накрывает его полностью ладонью и тот отворачивается от него, жмуря глаза.       — Я буду осторожен, ладно? — шепчет ему в шею Джисон, получая легкую усмешку. — В чем дело? — поднимается по родинкам поцелуями выше к мочке, нежно обхватывая губами.       — Можешь делать, что хочешь, — улыбаясь, отвечает Минхо, пытаясь увильнуть от его дыхания в чувствительные зоны.       — Просто… вдруг это ново для тебя, — озвучивает свои мысли, что долгое время копились фоном в его голове и которые уже успел распознать Ли.       — Ново лишь то, что я делаю это с тобой, — губы растягиваются еще шире, ловя его неловкий взгляд.       — Да ну? — удивление застает его врасплох, но подначивает нечто жгучее внутри. Он избегает давящих зрачков, прячась в изящных ключицах, пока ладонь двигается более ощутимо на его паху, более не переживая, что может перейти границу — будет нужно, и Ли остановит. — Как же тогда тебя не научили целоваться, м? — обхватывает пальцами его под челюстью, ехидно ухмыляясь прямо в шею. Скользит неторопливо под ткань штанов, играясь с резинкой боксеров, испытывающе проникая туда лишь указательным пальцем.       — Мотивации должной не было, — сдавленно отвечает ему Минхо, толкаясь нетерпеливо вперед.       — А со мной… со мной есть? — заглядывает к нему в глаза, ища искренность, не потонувшую в подвохе. Но Ли только притягивает его к себе, отвечая на вопрос действием, показывая все, чему смог у него научиться. Удивительная черта старшего заключается в том, что у него никогда не получается то, чего он бы не хотел, пробуя хоть раз за разом, когда его принуждают или заставляют чему-либо обучаться через силу. И в этом он явно показывает, что хотел этого каждой клеткой своего нутра, повторяя технику Хана в идеале. Возможно, даже в некоторых моментах превосходя учителя, за что получает одобрительный приглушенный стон прямо в нарушаемый покой сплетенных губ.       Все это время Джисон боялся сделать что-то не так, переживая, что может быть у него первым, но Минхо дал карт-бланш на все, заставив поверить, что тот может действительно сделать ему приятно.       Скользя языком в его рот, он продолжает пытку и снизу, проникая окончательно внутрь. Щеки вспыхивают, когда кровь нещадно приливает к коже, осознавая, насколько идеально выточен мужчина. Интерес пересиливает желание, и он отстраняется с глухим чмоком от его губ, опуская взгляд ниже.       Идеально выбритый лобок, с застывшими в напряжении на нем мышцами манит слишком сильно, чтобы остановить себя от распущенных касаний. Хан совершенно забывает, зачем вообще просунул руку, тактильно наслаждаясь ощущениями, когда случайно касается горячей влажности, твердо упирающейся в ребро ладони.       Сглатывает. Встречается своим опьяненным взглядом с горящим чужим. В груди становится слишком тесно, слишком тепло. Он обхватывает его плоть пальцами, слегка вздрагивая, когда прикидывает размер.       — Ты везде такой гладкий? — не контролируя мысли, спрашивает Джисон.       — Волосы… раздражают, — хрипло отвечает Минхо, слегка закатывая глаза, когда закрывает веки, плывя от ощущений внизу. А тот наблюдает, продолжая двигаться по нему, надавливая большим пальцем на головку. Сдавленное дыхание и сменяющиеся эмоции на лице мужчины — все, что так ему нужно.       Он, сглатывая, опускается ниже, моментально ловя рассредоточенный взгляд Ли на себе. Поцелуями касается низа, наслаждаясь отчетливо напрягающимися под ним мышцами, и спускается еще ниже, спуская с него одежду вместе с бельем на несколько сантиметров для удобства.       — Никогда не думал, что это может выглядеть так, — выдыхает Джисон, широко проводя по нему, когда отстраняется. А Минхо в действительности и не слышит, разрушаясь на мелкие частицы под ним. Смотрит то в упор, то, напротив, уводя взгляд, прикрывая тыльной стороной ладони рот, чтобы сдержаться.       Хан рассматривает его бесстыдно, кусая губу. Повторяет большим пальцем узоры его вен, размазывая предэякулят, и каждый раз, точно бы проверяя, глядит на Ли. Опускается ниже, целуя совсем рядом, в бедро, а после его же и сжимает, наконец пробуя на упругость. Именно так, как представлял себе тысячу раз до.       Язык мягкий проходится от основания к головке, смазывая в накопившейся слюне. Взглядом то и дело следит за тем, как наполняется необычная радужка чернотой, и прилагает усилие, чтобы не отвести свой. Он уверен в собственных умениях и демонстрирует их с легкой гордостью, каждый раз подмечая новый уровень нанесенного разрушения.       Минхо не касается его, запрещает себе даже двигать бедрами в такт движениям, что Джисону совсем непривычно. Он позволяет ему делать с собой все, что угодно, и даже больше, боясь лишний раз встретиться взглядами или показаться грубым, норовя использовать.       Младший же самостоятельно берет глубже, языком проводя по неровностям, по его неискушенному мнению, идеального члена. Старается не издавать излишних звуков, которые, возможно, могут показаться Ли неприятными, но тот абсолютно не слышит, заглушенный биением сердца, ударяющегося о черепную коробку.       — Ч-черт, — выгибается он, словно пытаясь улизнуть от вакуума, создаваемого чужим столь сокрушающим ртом. Но Хан не позволяет, ныряя вниз вслед за ним, прижимая его за бедра к постели. — Мхм… — сквозь прикушенную ладонь стонет более нескрываемо, не в силах даже выдержать взгляд снизу, заплывший от влаги и нескрываемого желания.       Кажется, после этого, Джисон с его членом во рту приснится ему еще не единожды в самых влажных кошмарах. Он растворяется на миллион осколков и тут же собирается вновь, сладострастная пытка — то, что так давно, видимо, было ему нужно, ведь опустошает вечно шумную голову практически без усилий.       Младший двигается отнюдь не быстро, растягивая удовольствие, восхищаясь результатом, которого так давно ждал. Каждый кадр отправляется в папку с лучшими воспоминаниями. Этот мужчина не хочет им обладать, но Хан бесповоротно отдает ему каждый поводок, с натяжкой закрепленный на собственной шее. Позволяет иметь себя в самом чувственном понимании этого слова, ведь вся душа его теперь принадлежит бесповоротно ему, тому, кто с сакральной бережностью будет изо дня в день сдувать с нее пылинки.       — Хорошо… — задыхается Минхо. — Так… Хорошо…       Джисон накрывает пальцы его правой руки, стискивающей постель под собой, а тот ответно переплетает их, крепко сжимая его ладонь. Мычит, пытаясь перекрыть каждый звук правой, и, как бы Хан не хотел насладиться, позволяет ему все.       Отстраняется, глотая тянущуюся от его плоти жидкость, и продолжает двигать рукой по нему, пока вспоминает, как правильно дышать. Смотрит на их сцепленные ладони и вновь на вторую, которой тот, в данной ему передышке, прикрывает глаза.       — Погладишь меня? — не узнавая содранный голос, хрипло просит Джисон, не давая даже подумать об уже занятой руке. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, — хотя обычно привык избегать подобного.       Минхо рвет зубами нижнюю губу, переводя ладонь к лицу младшего. Размазывает вязкие капли по его подбородку и касается невесомо рта, тактильно запоминая его черты, пока взгляд с трудом фокусируется.       Он переходит пальцами по виску к его волосам, таким помятым и чуть взвившимся от влажности. Хан обязательно льнет к этому движению, потираясь одновременно о его заботливую ладонь и нетерпеливо пульсирующий член, размазывая прозрачную смазку по щеке.       — Что ты со мной делаешь… — приглушенно вопрошает Ли, не в силах держать взгляд. Зарывается в его волосах, теперь испытывая каждое движение головой, когда тот вновь возвращается к возбуждению.       Замечает случайно, как младший скользит своим по матрасу между его ног, и слегка, незаметно даже для самого себя, ухмыляется. Проводит носком по его ягодице, будто направляя, и, находя в себе остатки самоконтроля, теперь не сводит своих глаз с него, понимая, что удовольствие получает не один.       Пробирается под его бедро, отчетливо нащупывая бугорок, и ощутимо давит, чувствуя мгновенно вибрацию откровенного стона, накрывающего его слишком ярко по всему основанию. Замирает на мгновение, мыча про себя, когда понимает, что случайно опустил за сжатые волосы Джисона глубже необходимого. В уголках его глаз собрались слезы, но взгляд стал лишь темнее, сводя мужчину с ума.       Ощущая, как тот ослабил нажим, Хан привстает, делая единственный вдох, и возвращается к нему, продолжая доводить до исступления. Ли же, опомнившись, вновь проводит по его паху, понимая, что на месте возбуждения осталось лишь одно мокрое пятнышко — теперь же взор, в котором так явно читаются нотки ненависти, более понятен его нутру.       Мысли одна за другой распаляют его, заставляя действовать более открыто, и теперь, поглаживая мужчину по макушке, переходящей в затылок, зарываясь в его волосах, он позволяет себе шалость в виде легкого давления. Джисон втягивает щеки и чувствует, как член внутри становится все более тяжелым. Сжимает его ладонь в своей и продолжает опускаться и вставать снова и снова, следя за тем, как тот пытается увернуться — не даст. Глаза в глаза, он массирует его упругое бедро, мелко подрагивающее под его прикосновениями, и глотает глубже, расщепляясь в его таких разных глазах, в коих смешивается грубое желание с бережливостью, приятно выдавая младшему именно то, в чем нуждался.       — Я… ах… сейчас, — тянет Минхо его наверх, еще несколько раз направляя по плоти, когда тот сжимает его бедро, беря еще напористее.       Оргазм застигает Ли внезапно, даже несмотря на то, что был готов. Чужие глаза наполняются жаждой, в моменте, когда он переводит ладонь с его затылка на шею, обнимая. Чувствует, как под большим пальцем дергается то и дело кадык, вибрируя от мычащего сдавленного стона. Джисон отстраняется, натягивая белесую слюну, которую собирает пальцами по губам, вытирая о простыню, и, осев на пятках, наконец может выдохнуть, устало поглядывая на старшего.       — Вкусно, — делится он со слабой усмешкой, видя заминку Минхо, все еще не пришедшего в себя. — Правильное питание, здоровый образ жизни, да? — и тот едва кивает, даже не понимая, на что именно. — Я подумаю над этим, — хмыкает Хан, хрустя шеей, и смотрит вниз, вздыхая. Встает, чтобы пойти в душ, но его останавливает слабая рука мужчины, что совершенно разбит, чтобы остановить словами.       — Ложись ко мне сегодня, — одними губами произносит Ли, и младший тепло улыбается.       — Сначала сполоснусь, — обещает он, трепетно сжимая его пальцы. — Мне нужно сменить белье, — и Минхо вспоминает об этом лишь сейчас, понимая, что влажность чужих джинс ему не показалась. Он довольно улыбается, насколько позволяют ему уставшие мышцы лица, и отпускает его, кивая.       Джисон возвращается к нему в уже расправленную кровать, где тот борется с желанием уснуть сиюминутно или подождать его еще немного. На нем боксеры и майка мягкого пошива — явно для сна, — тесно прилегающая к телу. Он останавливается у постели, наблюдая за тем, как старший скользит по нему взглядом, и закатывает глаза.       — Ты же не убийца? — с усмешкой все же уточняет он, не решаясь лечь в постель, а Ли на локте придвигается ближе, вновь смотря снизу вверх полным хитрой нежности взглядом.       — Все может быть, — улыбается, прикусив губу, Минхо и тянет его за майку на себя. — Может, однажды выведешь меня на чистую воду, — шепчет ему на ухо, оставляя крохотный поцелуй в щеку. — Особенно, если будешь так усердно стараться, — ладонь обрамляет талию, спускаясь к бедру.       — Тебе кажется это смешным? — ответно светится он, укладываясь на его подушке, когда встречается с ним взглядами.       — Меня хотя бы это не возбуждает, — играет он бровями, получая совсем легкий шлепок по груди.       — Эй!       — Спи спокойно, — опускается, чтобы прижаться к его губам, и оба взаимно тонут в улыбках. — Надеюсь, хоть сегодня обойдемся без кошмаров, — он убирает влажные волосы с его лба и еще раз целует.       Обнимая его со спины, Ли укутывает его в безмятежность и безопасность происходящего, обещая спустя столько времени первую в действительности нетревожную ночь. Возможно, переходит через себя, обязательно ловя сенсорное перенасыщение, но безжалостно давит себе на горло, лишь бы построить новые комфортные границы под мужчину, ради которого нет необходимости терпеть и жертвовать — все добровольно. Рядом с ним есть желание засыпать и просыпаться, его хочется целовать ежесекундно, не сводить глаз и запоминать каждый проведенный момент вместе.       Влюбленность, неожиданная и столь безнадежная, обязательно накрывает без остатка. И он ни капли не хочет этому противиться, насыщаясь подаренным небесами шансом. Хотя мысль, что не заслужил и процента от этого, кажется, навсегда останется с ним, приставляя лезвие к самой уязвимой части его сердца.

…

      Счета один за другим перебираются быстрыми тонкими пальцами, иногда помечаясь карандашом, как особо важные. Рубина рвет конверты, разворачивает, считает, прикидывая, сколько нужно будет заплатить, пока где-то на фоне вбиваются гвозди и работает сверло.       Она изредка оборачивается, наблюдая за новым гостем, и обязательно проходится взглядом до второго этажа, где запертая дверь так и не открылась. Переживание появляется внутри иррационально, так противясь всему ее нутру, что хочется просто сплюнуть, лишь бы не волновало.       Возвращается к бумагам, просматривая, что может еще сделать для этого дома и для покойной Вивьен. Продать его? А кому? Местные не купят из-за глупых суеверий, а другие попросту не захотят ехать в этот затхлый городишко, в чем она с ними беспрекословно согласна.       — Готово, — сзади подходит чуть вспотевший Эндрю, вытирающий подкатанным рукавом лоб. — Проверите? Я придержу вашу руку, чтобы вы вдруг не упали, — предлагает он, переживая.       — А ты разве не проверил? — приподнимает она бровь, убирая бумаги.       — Конечно, несколько раз прошелся, даже попрыгал, — усмехается Гарфилд. — Но вы ведь хозяйка, должны убедиться.       — Хорошо, — качает с улыбкой она головой, поднимаясь с места. — Держать меня не нужно, если упаду или поранюсь, просто выгоню, — ласково светится девушка, а тот лишь глупо моргает, с трудом распознавая шутку.       Она подходит к лестнице, спокойно делая первый шаг. Смотрит, как тот нервничает, и усмехается про себя, проделывая путь наверх и обратно.       — Хорошая работа, — хлопает его по плечу. — Возможно, сделаю скидку на первый месяц, — забирает бумаги, решая вернуться наверх. — Если счета будут не слишком большими, — Рубина морщит носик, видя, как тот радостно кивает и, качая головой, машет ему одними пальцами. — Проверь друга, — вырывается быстрее, чем она может подумать, моментально желая ударить себя по губам.       — Будет сделано, мисс, — прижимает он ладонь к груди, шумно выдыхая скопившееся рядом с ней волнение, и уходит налить себе воды.       Рубина закрывается в комнате, подзывая к себе вновь не расположенную к контакту Майри, и смеется, присаживаясь за рабочий стол Ли. С полминуты она тупит пустой взгляд в стол, прежде чем наконец достать чужой мобильник из заднего кармана брюк.       Трет глаза, рассматривая его, и залезает в нижний ящик, доставая провод и ноутбук. Повозившись недолго, снимает пароль и вдруг думает о правильности своих действий, листая безынтересно главный экран. Заходит сперва в переписки и хмурится, когда видит, что тот отправлял последним Джисону. Вздыхает, решая, что у всех друзей свои причуды, и пролистывает вверх, понимая, что те совершенно не переписывались за время, проведенное здесь, и искать в этом нечего.       В звонках точно так же мало интересного: звонки матери, пара неизвестной ей Ларе, номер Чонина так же среди последних и несколько за пару месяцев Джисону и Эндрю.       — Скучно.       Но, нажав на иконку галереи, воздух моментально исчезает из легких, когда видит последнее, что было запечатлено на его телефон. Место незнакомое ей, но иконы в углах снятых комнат, вызывают лишь очевидные предположения. Она смотрит на записи, прикрывая ладонью рот, и видит детские фотографии, которые моментально говорят обо всем, ведь знает она явно больше Хенджина.       — Что за дрянь… — поднимает она влажные глаза, пустым взглядом испепеляя стену перед собой.       Неужели в деле находятся первые улики?