pandemonium

CHAPTER XX

✞

«За мглой невозможно услышать тишину»

      Черепная коробка разваливается на части — привычное. Однако боль, вызванная внешними факторами, — уже давно забытое, атрофированное чувство, в моменте заглушающее даже призрачный шепот, который преследует, сколько себя помнит. Стон в подушку, судороги, сводящие конечности, сопутствуют поражению костяной оболочки. Ладони прижаты, закрывая ушную раковину, чтобы не просочилось ни звука от оставленного открытым окна или активного Эндрю, решившего залатать каждую дыру в этом доме, раз уж пришлось достать инструменты. Лишь запоздало вздрогнувшее тело от захлопнувшейся внезапно двери вырывает его из мнимой попытки исцелиться.       — Хенджин, — недовольный голос, спрятанный за подобием улыбки, натянутой чуть позже необходимого, заставляет обернуться и взглянуть на его обладательницу сквозь мутную пелену пульсирующих век. Рубина, прикусив неуверенно нижнюю губу, кажется, ведет с самой собой внутренний диалог, войдя в комнату импульсивно, не подумав о дальнейших действиях.       — Что-то с Джисоном? — устало уточняет он, на локтях едва поднимаясь в постели и садясь сквозь кряхтенье, поджимая под себя ноги.       — А? — уходит несколько секунд, чтобы понять, как для него, должно быть, выглядит ситуация. — Не-ет, — ведет она рукой в воздухе, отбрасывая подобные беспокойства. — Я все хотела спросить про вчерашнее. В баре сказали, тебя не было, где же ты так налакался? — Хван смотрит на нее с полминуты, а после обреченно стонет, ладонью оттягивая безжизненное лицо.       — Ты беспокоишься обо мне? С чего бы? — смотрит на нее исподлобья, все еще не слишком доверяя, пытаясь найти, за что можно было бы зацепиться, но разум работает с перебоями, отвлекаясь на боль.       Рубина лишь закатывает глаза, вздыхая слишком недовольно для той, кто, казалось бы, пришел, чтобы справиться о его здоровье. Но следующее ее действие оказывается еще более неожиданным, когда она достает из заднего кармана его телефон и протягивает в руки.       — Ионин нашел его у себя в доме, — следит она за его реакцией, которая от запоздалого шока переходит в стадию размышлений и уже после — понимания.       — Должно быть, выронил, когда приходил вчера на службу, — пожимает он плечами, спокойно осматривая возможный ущерб, но гаджет выглядит вполне цело.       — Ты все еще ходишь на эти унылые сборища? — удивляется Рубина, выгибая бровь в чем-то очень похожем на отвращение. — Из-за него? — слегка склоняет она голову к плечу, растягивая губы в подобии хитрой ухмылки.       Хван смотрит в ее глаза, понимая, что она в данный момент очень прямо припоминает их недавний диалог на кухне, и трет переносицу, откидываясь спиной к стене. Моментальное кряхтение отражается от стен, привлекая к себе внимание, когда затылок мгновенно прошибает острой, почти электрической болью.       — С-с, — втягивает сквозь зубы раздраженно воздух. — Думаешь, стоило бы помолиться о спасении грешной души? Тогда мне, наверное, лучше ходить в церковь, где нет таких очевидных искушений, — отвечает он сдавленно, касаясь затылка, оставляющего на пальцах теплую липкость. — Здесь гвоздь, что ли? — под нос спрашивает он себя, оборачиваясь.       — Черт возьми, — подходит Рубина, замечая на его отросших корнях следы свежей и уже запекшейся крови. И когда он пытается к ней повернуться, не находя ничего похожего на то, за что мог бы зацепиться, она удерживает его голову прямо, рассматривая небольшую рану. — А я все думаю, от похмелья валишься… Тебя кто так?       — Чего там? — пытается Хенджин вновь посмотреть на нее, но Рубина не позволяет, отодвигая светлые пряди, чтобы разглядеть лучше. — Ай, — сипит он, когда та случайно тянет сильнее, чем могла того желать. — Не помню, чтобы меня кто-то прикладывал… Хотя, может, поэтому и не помню, — уже тише, задумываясь, но умственный процесс только сильнее вызывает пульсацию в висках.       Та же, прикусив нижнюю губу, пытается придумать хоть какое-то логическое объяснение происходящему. Волосы спутанные, грязные мешают, и она раздражается, пытаясь, понять, какой глубины рана и насколько может быть опасна для него. Мысли трогают догадку о том, что тот мог стукнуться где-то на лестнице, но больше сомневаются, не припоминая следов крови, да и гематома совершенно не похожа на след от падения.       — Что ты помнишь вообще? — спрашивает она негромко.       — М-м… Заехал в гости к Люцию, чтобы послушать пение ангелочков, — пытается припомнить Хван, когда та все же отпускает его голову, скрещивая руки на груди. — А что было потом?.. Меня, кажется, не пустили, и я поехал сюда? — сомневается сам в собственных показаниях. — Нет-нет, я лез через забор? — он, словно уцепившись за какую-то мысль, лезет в телефон, находя сообщение от Чонина. — Точно! Он меня позвал в конюшню, показывал своего коня… лошадь… Да, лошадь. Я еще подумал, что он напоминает мне безголового всадника.       — Всадника? Безголового? — хмурится Рубина, выгибая бровь в удивлении.       — Ну, — думает он, как объяснить, но все же не решается заговорить про гадалку, боясь быть сочтенным и впрямь сумасшедшим, — неважно… В общем, мы были в конюшне, — брови напрягаются, а сердце слегка заходит в волнении, вспоминая каждый болезненный момент, произошедший между ними.       Фраза, которую Хван бросил Яну с утра, пазлом дополняет общую картину, и теперь чувство стыда, столь незыблемое, вновь отдается в груди скребущим треском. Попытался оттолкнуть его после того, как тот, быть может, поделился самым сокровенным, впервые позволив себе чувствовать перед другим. Мерзко.       — Ну и? Чего замер-то? — ловит его пустой взгляд девушка. — Почему он был в конюшне, если ты говоришь, что была служба? — хватается она за слабое место в рассказе.       — Так его отстранили, — говорит, как само собой разумеющееся, но та ведь не в курсе деталей. — Люций его ударил. Видимо, решил, что с пылающей щекой ему не место на всеобщем обозрении. Это же репутация, — с пониманием произносит Хенджин, а Рубина лишь, не моргая, смотрит на него, ожидая, что он продолжит. — Тебя, что, никогда не били? В плане… это хорошо, если нет, — махая в воздухе руками, спешит он дополнить свое предположение. — Обычно родители держат это за закрытыми дверями. Все, за что можно зацепиться, должно быть спрятано, — жмет он плечами, а она, подумав о чем-то своем, наконец отводит взгляд, чуть вздыхая.       — Так и что дальше-то? До какого момента ты помнишь?       — М… — трет он пальцем привычно губы, находя глазами деревянный узор половиц, словно там скрыты все ответы. — Мы общались, пока не появился Люций. Он, кажется, с кем-то разговаривал… — злость вспыхивает быстрее, чем приходят воспоминания, и его кулаки сжимаются, а взгляд становится более направленным. — Да, с молодой девушкой обсуждали Белинду. Как я понял, он догадывался, что она хотела сбежать, и… возможно, знал и о беременности тоже.       Рубина впервые за это время позволяет ярости просочиться через натянутую маску, выдыхая шумно через нос и отводя взгляд в сторону к небу, выглядывающему через окно, словно немо просит о помощи у высших сил, в которые уже давно не верит. Хенджин же следит за ее реакцией и, лишь встретившись с ней взглядом, моментально опускает свой, точно боясь попасться под горячую руку.       — Дальше… если я правильно помню, он забрал Чонина, чтобы поехать проверить ремонт в церкви. А я… я, видимо, поехал сюда, — заканчивает он, натыкаясь на плотный занавес в сознании, не позволяющий увидеть, что именно прячется за ним. Рубина же качает головой, не соглашаясь, понимая, что в чем-то он явно ошибается, даже если не осознает.       — Я была на кладбище в то время, — пытается понять временные промежутки она. — Видела обоих. То есть, ты хочешь сказать, что не помнишь события приблизительно последних часов пятнадцати? — смотрит она на него, размеренно моргая.       — Получается, — пожимает он плечами. — Что с того-то? Ну, ударил меня какой-то ублюдок, какая уже разница? Живой же? Живой. А в этом городке на большую милость рассчитывать грешно. А к синякам мне не привыкать, — зевая, он пытается лечь, но та хватает его за плечо, вынуждая встать. — Что еще? — обреченно вздыхает Хван. — Черт, у тебя такая хватка, что я начинаю думать, что это ты меня стукнула, — ей хватает всего лишь взгляда, чтобы он моментально пожалел о своих словах. — Молчу.       — У тебя в башке щепки, нужно осмотреть и обработать. Может, вытащу чего, а Минхо приедет и посмотрит, что с этим можно сделать. Оборудование какое-никакое имеется, — спокойно говорит Рубина, планируя уже дальнейшие действия. Хенджин явно что-то делал в доме Люция, но почему-то ничего не помнит. Спрашивать о фотографиях в телефоне теперь тем более не имеет никакого смысла. — Дуй в ванную, я возьму инструменты.       

…

      Снежные тучи преследуют с самого Эдинбурга, склоняя в сон и провоцируя отвлекаться по дороге на продолжающуюся зевоту. И чем чаще Минхо смотрит на сиденье справа от себя, тем сильнее ему хочется остановить машину на обочине и отразить позу безмятежно спящего мужчины.       Джисон сидит чуть полубоком, обнимая себя за ребра обеими руками, и посапывает сквозь приоткрытые губы, в которые так и норовит залететь пыль от старенькой «Импалы», к которой до этой вылазки явно брезговали прикасаться. Ресницы его дрожат, гоняясь за бешеным сном, и Ли беспокойно обращает внимание из раза в раз, надеясь, что кошмары в скором времени кончатся, когда младший чуть ли не подпрыгивает на месте, хватаясь в месте под шеей, словно ища что-то важное.       — Кулоны… опять кулоны, — шепчет Хан одними губами, оттягивая ворот футболки и переводя обеспокоенный взгляд на ничего не понимающего старшего. Или как раз понимающего слишком многое. — Я, кажется, свой где-то посеял, — чешет он нос. — В моих… как это назвать… галлюцинациях? Явно ведь не видения, да? — путается суматошно, пытаясь не выглядеть глупо и при этом очень убедительно. — На всех жертвах были кулоны, м? — Минхо неоднозначно качает головой, не давая прямого ответа. — Хотя ты говорил, тут все такие носят, да… Просто с ним было как-то спокойнее, что ли, — Джисон пожимает плечами, замечая вдруг напряженный профиль мужчины.       — Я его забрал, — признается Ли, не видя смысла скрывать, — младший заслуживает знать правду, ведь не может дать ему хоть какую-то гарантию вечного нахождения рядом и беспрекословной защиты. Он себя-то с трудом защищает после стольких лет, не то, что другого. — Нашел его на полу, когда зашел тебя проведать после… того, что случилось, — он не поворачивается, смотрит лишь на дорогу, на тучи, протягивающиеся сквозь небосвод темной дымкой.       — И? — все же негромко спрашивает Хан, надеясь, что вся эта интрига окупится с секунды на секунду. Тот же не торопится отвечать, играет в переглядки с зеркалом заднего вида и перестраивается в нужную полосу.       — И там, помимо всяких расслабляющих когнитивные функции трав, есть те, которые их разрушают и настраивают совершенно иначе. Штука эта редкая и растет в Африке, и я понятия не имею, как она оказалась здесь. Но, полагаю, иных ответов на твои кошмары, галлюцинации, учащенную тревожность и… безусловно, сексуальное желание у нас нет.       — То есть… — хмурится Джисон, беря с подстаканника бутылку воды, чтобы смочить горло, — …ты хочешь сказать, что я больше месяца нюхал какую-то бурду, которую мне подсунули в церкви? — Минхо неоднозначно качает головой, все еще сомневаясь. — Это наркотическое вещество?       — Относительно, — ведет он плечом и следит за указателями, съезжая на нужную дорогу. — Оно опасно в больших дозировках, и ты, проще говоря, надышался. Умереть — не умрешь, но здоровых клеток явно поубавилось. Плюс, я полагаю, сказался и стресс. Восстановишься, — Ли наконец поворачивает к нему голову, отслеживая негромкую реакцию, — предполагал худшее.       — Окей, а доказательства, которые я могу предъявить полиции? — уточняет младший, поворачиваясь к нему корпусом сильнее, невзирая на перетянутый через туловище ремень. — Хену ведь тоже его всучили. Получается, нас пытались отравить? — моргает он, пытаясь понять, чего добивается Минхо и почему ведет себя столь спокойно.       — Нужно выяснить кому и как это выгодно. От местной полиции толку ноль, они за это даже не возьмутся, — говорит, не глядя, и открывает одной рукой ту же бутылку, освежаясь. — Я попробую узнать.       — Попробуешь узнать и… что? Какие вообще доказательства еще нужны? Нам дали эти кресты в церкви, мотивы явно какие-то имеются, они не выглядят добрячками, — хмыкает он, перебирая в голове мысли. — И в смысле полиция ничего не сделает? У тебя есть результаты из лаборатории… Есть же?       — Кто вам дал кресты? — игнорируя вопросы, задает свой Ли.       — М-м… Белинда, кажется, — задумывается он, вспоминая тот день. — Да, она.       — Где она сейчас? Откуда она взяла эти кресты? Ты уверен, что ей передал кто-то оттуда? — подмечает детали старший, а тот раздражается, словно застигнутый врасплох.       — Почему мы должны это узнавать? — сглатывая, негромко спрашивает Джисон.       — Потому что либо ты приносишь в полицию неопровержимые доказательства и угрожаешь чем-то существенным, либо им нет никакого дела до происходящего, и они в лучшем случае тебя пошлют, нежели составят дело, обратив его против тебя, — спокойно объясняет Минхо, останавливаясь на светофоре и поворачиваясь к нему. Протягивая руку, невесомо касается его предплечья, замечая небольшой белесый шрам, прячущийся под пушком на медовой коже. — Джисон, я не говорю, что это неважно. Я говорю, что я займусь этим, потому что не хочу, чтобы ты снова пострадал. Просто это, скорее всего, потребует больше времени, чем бы ты, возможно, хотел. Но я сделаю все возможное, слышишь? Главное, что теперь тебе становится лучше.       — Черт возьми, Минхо, — дергается Хан. — С чего я вообще должен делать чужую работу?       — Не должен, — ровно отвечает Ли. — Я ведь и сказал, что займусь этим сам, — Джисон в ответ на это лишь прожигает его профиль, пытаясь понять, говорят ли они на одном языке или все же теряются в недостаточных объяснениях. Минхо вздыхает, подъезжая к ближайшей заправке, и, паркуясь, поворачивается к нему. — Они не будут ни за что браться, — говорит он негромко ему, беря его ладони в свои. — Я прожил в этом месте всю жизнь. Я вижу, как они «раскрывают» дела, и знаю, как неохотно они берутся за что-то новое и сложное. Тем более если дело касается церкви. Церковь в Найтмер Хилл важнее мэрии, — Ли объясняет ему спокойно, подстраиваясь под его оголенные нервы, чтобы тот остыл, понял, что тот защищает не кого-то другого, а его. Но в хрупком доверии сделать это непомерно сложно. — Если и действовать против них, то так, чтобы ни к одной детали не смогли подкопаться, понимаешь?       — Но результаты…       — Да, результаты проверки — это действительно огромная зацепка. Но мы не можем опираться на показания умершей Белинды, когда допросить ее невозможно. Может, ее подговорили, может, рыба на самом деле намного крупнее, нежели то, что мы представляем себе сейчас.       Джисон опускает взгляд к их ладоням, но не сжимает Минхо в ответ, раздумывая над его словами и переживая, что все это лишь красивая обертка пустой лжи. Хотя довериться хочется неистово.       Ли же осторожно свободной накрывает его щеку, приподнимая, чтобы тот взглянул на него. Большим пальцем поглаживает по бархатной коже, обещая сделать все возможное, чтобы не подвести.       — Не попадай больше в неприятности, ладно? — шепчет он ему, встречаясь с его взглядом. — Я не хочу, чтобы ты пострадал. И раз уж я не могу уговорить тебя вернуться в Эдинбург, то будь добр заботиться о себе, пока я не в силах этого сделать.       — Ладно, — также тихо обещает ему, кивая, и льнет к его пальцам, прикрывая на мгновение глаза.       Внутри становится иррационально спокойнее, невзирая на происходящее. Джисон целует его в центр ладони и, пока тот отходит, чтобы заправиться и купить перекус, думает о разговоре. Минхо обещает многое, не требуя ничего взамен, берет на себя новый и новый груз ответственности, и все для чего? Какая причина заставляет его быть столь неразумно самоотверженным? Только ли неравнодушие? Нет… После вчерашнего, после того как Ли позволил прикоснуться кончиками пальцев к своей душе, очевидно, что происходящее затрагивает его куда сильнее, нежели кажется на первый взгляд. И смерть близких явно играет не последнюю в этом роль.       Вернувшись, тот протягивает ему сэндвич и горячий латте с кленовым сиропом, опираясь на чутье, и не прогадывает. Джисон довольно мычит, слизывая пенку с губ, и с удовольствием съедает перекус. Они меняются местами, не давая друг другу слишком сильно уставать в дороге. И хотя Хан, привыкший к таким поездкам по работе, не жалуется, все же разрешает о себе заботиться, ведомый чужим вниманием, скрывая главную причину — иметь возможность полюбоваться старшим за рулем, столь сосредоточенным и осторожным, словно боится допустить хоть малейшую ошибку. И верно, что так и есть, ведь каждая дорога — отдельное задание, которое тот воспринимает каждым нейроном, просчитывая путь на несколько километров вперед.       Подъезжая к Найтмер Хилл, Джисон замечает, как отдаленнее тот начинает себя вести, как не удерживает тактильный контакт, как переключается на какие-то свои внутренние мысли, иногда забывая ответить на мелкий вопрос. Это происходит в точности, как проявление его обратной стороны при отъезде, не слишком резко, да, но и не столь плавно, чтобы этого нельзя было не заметить. И Хан, привыкший за годы искать сомнения в себе, придираться к собственному существу, в моменте думает, что успел обидеть, оттолкнуть или же сделать что-то не так. Но, заметив обращенный к окну беглый, но в то же время отсутствующий взгляд, зажигает в сознании новый кусочек затемненного пазла, который при сближении становится все ярче, начиная понимать мужчину чуть лучше.       Должно быть, этот город слишком искалечил его ни в чем не повинное нутро.       Остановившись рядом с гостевым домом, Хан чувствует странное липкое предчувствие и одновременно радость от скорой встречи с другом, которого не слышал все эти дни. Темное небо, сквозь которое проклевываются редкие лучи, заставляет его слегка задержаться в машине. Он поворачивается к Ли, надеясь на последний теплый взор, прежде чем они снова разойдутся по разным комнатам и вновь будут заняты своими делами, но тот даже не поворачивает и головы в его сторону.       — Спасибо, — бросает он ему в спину, когда Минхо практически выходит из машины, — за эти дни. Я был рад узнать тебя лучше. И… все остальное тоже останется в моем сердце, — говорит он негромко, так, чтобы тот точно услышал, и он слышит — обязательно слышит, — останавливаясь на полпути, чтобы обернуться и коротко улыбнуться ему в ответ.       — Взаимно, мышонок, — бросает ему Ли низким, тихим голосом, от которого у того по всему телу мгновенно пробегают мурашки, а язык становится слишком тяжелым во рту.       — Э-эй, — удивляется, как вздрагивает его голос. — Это я придумал это прозвище! — возмущается он в уже закрывшейся машине, осознавая, что внимание мужчины уже успело переключиться.       Из дома выходит Рубина, обернутая в пальто, и встречает их с ее привычным выражением лица, сквозь которое никогда не угадаешь истинное настроение женщины. Они о чем-то говорят у забора, пока Джисон выходит из машины и достает свои вещи, украдкой поглядывая в их сторону. Замечает, как напрягаются плечи старшего в разговоре, словно та сообщает ему о чем-то неприятном, и это подначивает внутреннюю тревогу и у него самого.

Почему Хенджин не встречает?

      Хан неспешно подходит к ним, стискивая ладони на кожаных ручках сумки. В другой руке крупный пакет с продуктами, который они захватили прозапас, готовясь к временам, когда в местных магазинах будет не доставать еды — ферма ведь уничтожена. Младший равняется с Ли плечами и переводит взгляд с одного на другую, поглядывая и в дом.       — В… в чем дело? — с глупой, несуразной улыбкой спрашивает он, надеясь на то, что это поможет разрядить ситуацию и расслабить момент.       — Вивьен мертва, — отвечает на его вопрос Рубина, а Минхо, стиснув челюсть, поднимает глаза к небу, словно загадывая скорый снег.       — Ох… — выдыхает рвано Джисон и двигается чуть ближе к старшему, словно позволяя ему опереться на его плечо, если тот нуждается в поддержке. — Что… что будет с домом?       — Я его купила, — вновь отвечает безэмоционально Рубина, заставляя нахмуриться теперь и Ли. — Что?       — На кой черт? — вопрошает раздраженно Минхо, теряясь в догадках. — Тебе заняться больше нечем? Тебе не хватает бара, который цепью болтается на твоей ноге, не давая и шагу отсюда сделать?       — Я отчитываться еще перед тобой буду? — скрещивает руки на груди она, приподнимая подбородок. — Ты можешь творить что хочешь, а я, видите ли, нет? — она многозначительно переводит взгляд на Джисона, не скрывая своих мыслей. — Мне с высокой колокольни плевать на этот дом, на этот бар и на все, что есть в этом затхлом городишке. Поэтому морали и переживаний не надо. Скажи спасибо, что ему, — она не глядя кивает виском на Хана, — есть где жить.       — А может, мы просто все тепло обнимемся и поприветствуем друг друга?.. — моргает младший, когда встречает два отрицательных взгляда на себе, и немо кивает, слыша ответ без слов. — Ладно, я тогда пойду к Хену… Живой же?       — Смотря с какой стороны посмотреть, — через плечо отвечает Рубина, а Джисон, обернувшись, более не решается задать уточняющих вопросов.       Дом встречает опустелой тишиной, нарушаемой лишь тихим сквозняком от хлипкого окна в одной из спален. Хан снимает ботинки, наполняемый тревогой от слов Рубины и факта, что Хван даже не вышел его встретить. Он поднимается по скрипучей лестнице, замечая сломанное перило и, отличающуюся от других, ступень, и вскидывает на секунду брови, тешась догадками, что здесь могло произойти.       Джисон опускает дверную ручку, хмыкая, что она оказывается не заперта, и, войдя в комнату, подпрыгивает на месте, глядя на фигуру, сидящую на постели Хенджина и решающую преспокойно судоку.       — Эндрю? Какого черта ты здесь делаешь? — он смотрит на него, на широкую улыбку, растягивающуюся, как у чеширского кота, и ладонь, которую тот поднимает ему в знак приветствия. И в тот же момент его сзади щипают за бока, заставляя вновь подпрыгнуть на месте, испуганно прижав ладонь к области сердца, а, обернувшись, встречается взглядами с изменившимся другом. — Господь милостивый! Какого черта ты лысый?! — он осматривает его обритую коротко голову, беря в ладони. — Что здесь вообще произошло? Меня не было всего-ничего.       — А светишься так, словно месяц провел на райских островах, — ухмыляется Хван, убирая его руки от себя, и притягивает одной рукой за шею к себе, обнимая. — Кто кого? — усмехается ему в ухо, получая кулаком в селезенку. — Ну все-все… я вообще-то калека, не надо жестокости, — Хенджин наклоняет к нему свою обработанную голову, показывая небольшую рану на затылке и расползающийся темноватый синяк.       — Это из-за тебя лестница пострадала, придурок? — раздражается Джисон, с беспокойством рассматривая его черепушку. — Как это случилось?       — Не помню, — бросает младший, и Хан переглядывается с пожимающим плечами Эндрю, вздыхая.       — Пил? — уточняет он.       — Возможно…       — Даже этого не помнишь?! Чем ты вообще тут занимался? — нервничает Джисон, стягивая с себя кофту, когда сзади проходит в свою комнату Минхо. Хенджин столбенеет рядом с ним, глядя на чужое лицо с какой-то необъяснимой опаской, и отворачивается, проходя к себе на кровать.       Хан поглядывает, как тот открывает свою дверь, как Майри, соскучившись, бросается к его ноге, когтями повисая на брюках, и улыбается. Не замечает, как сзади появляется высокий силуэт, в моменте пугаясь, привыкнув, что обычно такие вещи сопровождаются призраками, а не живыми людьми, возникающими рядом бесшумно.       — Здравствуйте! — бросает Эндрю через плечо Джисона. — Доктор Ли, верно? Я Эндрю Гарфилд, друг этих двоих.       — Знаю, — бросает Минхо, прежде чем закрыть дверь изнутри.       — Он не особо милый, — пожимает Гарфилд плечами, переводя взгляд от чужой комнаты к Хану.       — Зависит от человека, — бурчит Джисон и закрывает ответно дверь, надеясь, что тот сможет хоть немного расслабиться, прежде чем снова взяться за работу.       Он усаживается на свою постель по-турецки, и, вздыхая, испепеляет взглядом затихшего Хвана, который отвлекается на какую-то новую зарисовку. Хан изучает его лицо, видит, как напряжены чужие плечи, как болтается в стороны, свисающая с края кровати, нога. Немо переводит взгляд на неуемного Эндрю, раскачивающегося на месте, не встречаясь ни с кем конкретно взглядами.       — Рубина вернулась? Может, ей нужна помощь… — хочет он отойти, но Джисон, не глядя, останавливает его жестом раскрытой в воздухе ладони. Хенджин же усмехается про себя, продолжая вырисовывать чьи-то, известные лишь ему, черты лица.       — Зачем ты приехал? — спрашивает без лишней грубости Хан, попросту пытаясь выяснить причину.       — Помогать. Зачем еще он мог приехать? Альтруист до мозга костей, — роняет Хенджин, защищая того от беспокойных нападок друга, — сам уже успел наворчать и выяснить детали. — Первый пунктик в его списке: «Произвести впечатление на рыжую бестию», — издевается он, поднимая глаза только лишь, чтобы проследить за чужой реакцией на удавшийся подкол.       — Я не… Я просто помогаю! Не собирался я ничего… — теряет воздух Эндрю и спасительно ищет поддержки в лице Джисона, но тот, лишь подняв брови, качает головой, все еще не успевая прослеживать детали прошедших дней.       — Ей не нравятся мужчины, Эн, расслабься, — усмехается Хван. — Она со мной-то до сих пор через губу общается, — вздыхает он, делая очередной штрих, когда в комнате возникает легкое молчание. — Что?       — Ты — плохой пример, Хен, — бросает без тени жалости Хан.       — Да… ты — плохой пример, аджосси, — пожимает плечами Эндрю, за что получает карандашом практически в плечо.       — Не смей меня так называть, я старше тебя на несколько лет, — ворчит он на него. — И вы двое, — указывает угрожающе указательным пальцем на обоих, — идите к черту. В отличие от вас, она обо мне позаботилась, — демонстрирует Хенджин им свою голову. — Когда найдете что-то большее, чем можно похвастаться, скажете.       — Это она тебя побрила? — подается вперед Хан, теряя слова. — Я думал, ты опять со своими закидонами.       — И побрила, и обработала, — поправляет его Хенджин, снова возвращаясь к рисунку. — Попробуй тоже удариться, может, и тебя залатает, — усмехается Хван, а Гарфилд качает головой, смотря под ноги.       — А ее кто латать будет, если она поранится? — шепчет он себе под нос. — Она и так все берет на себя… Еще проблем ей доставлять нет никакого желания, — говорит он глухо, закрывая за собой дверь.       Джисон смотрит ему вслед, а после согласно подтверждает правильность его мысли кивком. Хенджин же замирает над бумагой, уже достав уголек для теней. Сжатая челюсть выдает каждое из его совестных метаний, понимая, что он вновь и вновь сводит каждую ситуацию к самому себе, нежели заботится о других.       И как же ненавистно ему это гнетущее чувство.       Мельком доносятся до его сознания слова Чонина о мыслях о ближнем. Не обязан, но должен. Как человек, которому никогда не все равно, который должен превозмочь мизерное, земное и позаботиться о том, кто важен. О том, кому, как бы ни хотелось, все равно не плевать на твое жалкое существо.

Блядство.

      Хван откидывает от себя рисунок и ладонями привычно пытается зарыться в волосах, которые больше не мешают, не спадают на лицо грязными паклями. Хан же поднимается с тяжелым, почти дедовским вздохом, и протягивает ему привезенный пакет. Хенджин смотрит на него своими пустыми, темными глазами так, словно тот хочет выдернуть из него остатки жизни, и он не знает, попросить ли его об этом или все же настоять на еще нескольких минутах, чтобы отдышаться вдоволь.       — Там деньги, которые ты просил снять, — кладет он его рядом, а сам садится с ним рядом, кладя ладонь на колено, большим пальцем проходясь по выступающей кости.       — А это что? — вытаскивает он коробку с новой моделью телефона, которая нескрываемо лежит сверху.       — Эндрю написал, что ты посеял свой, я взял новый, — пожимает он плечами. — Я еще подумал, как он узнал, но как-то не придал значения, пока мы собирались, — поджимая задумчиво губу, Хан поворачивается к нему, глядя на то, как тот уже демонстрирует во второй руке свой. — Нашелся? Ну, зато будет новый, ты все равно бы его купил, — спокойно реагирует Джисон, зная, что друг совершенно не придает внимания таким вещам. — Или сдашь обратно, когда вернемся.       — Если, — неслышно поправляет его Хван, рассматривая гаджет. И в голову отчего-то приходит мысль о стареньком, кнопочном агрегате священника, мгновенно чувствуя эту пропасть меж ними. Он откладывает телефон и роется в пакете дальше, доставая купюры, но даже не считает, ведь смысла предавать им значение никакого нет. — Осветлитель? Краска? — приподнимает в удивлении бровь.       — Твоя почти смылась, блонд начал тускнеть, я и подумал, что ты захочешь… — жмется Джисон. — Кто же знал, что ты теперь лысый.       — Я не лысый, — бурчит младший, а уголок губ все же дергается в легком подобии улыбки. — Покрасишь так, — смотрит он на него. — А то я выгляжу, словно вышел после десятка лет в колонии. Так хоть, как на идиота будут смотреть.       — Тебе идет, — хмыкает Хан.       — Выглядеть как идиот? — усмешка соскакивает с его губ.       — Быть им.       За окном плывет время, сгущаемое тучами и неожиданной метелью, заметающей выход из дома к дороге. Гарфилд дожидается, когда погода станет спокойнее, не в силах сидеть на месте, уже, кажется, вытерев пыль по всему первому этажу, и выходит, укутавшись, с лопатой, найденной в кладовой, расчищать путь. Снега намело так, что не подступиться. Опустевший дом напротив выглядит еще хуже — заброшенный, мертвый, непременно заставляющий поежиться от зыбкого внутреннего холода.       Сзади скрипит дверь, и Эндрю расправляет чуть плечи, словно пытаясь выглядеть шире, чем есть на самом деле, и не оборачивается, начиная работать лопатой усерднее.       — Ц-ц, — с улыбкой цокает Хенджин, спускаясь к нему. — Не выпендривайся, я это. Давай лопату сюда и дуй греться в дом, — не принимая возражений, хватается за инструмент он. Эндрю же вздыхает, смотря за его спину, но видя лишь закрытую дверь, и опускает взгляд, расслабляя пальцы. — Да заметила она, заметила, стояла пару минут у окна на кухне, — закатывает Хван глаза, улыбаясь. — Но я тебе сразу говорю, это дохлый номер, даже не начинай.       — Я вообще ничего не думаю, не начинаю, — сквозь надутые губы, отвечает ему Гарфилд. — Здесь вообще только из-за вас… Хотел помочь, все равно заняться нечем.       — Как это нечем? Возьми у Джисона дневники, посмотри. Ты явно умнее нашего, вдруг чего заметишь. Как там… рыбак рыбака? Ты же полицейский, должен понимать, что в голове у твоего коллеги, — он приподнимает лопату, чувствуя слабость в некогда сильных руках, но не жалуется, желая тоже принести хоть какую-то пользу. Натягивает на голову короткую шапку с декоративными кольцами пирсинга в ткани, и направляет лопату в сугроб.       — Ты… точно в порядке? — переживает Эндрю, не в силах вот так просто оставить уборку двора едва встающему с постели другу.       — Насколько это возможно в моем случае, — не оборачиваясь, произносит он, а тот кивает невидимо для него, и все же отходит. — Тропинка должна быть чистой к приходу гостей. А они зачастую навещают именно меня, — говорит он себе под нос, глядя на заснеженную дорожку, ведущую к церкви, печально вздыхая.        Внутри разверзается сожаление о том, что оттолкнул, нагрубил и, быть может, поступил ровно так, как Ян боялся. Но тот не сделал ответный шаг назад, напротив, шагнул необходимо навстречу к нему, даже, возможно, сам того не осознавая. Позвал на празднование Рождества, даже зная, что Хван не верит. И это значит гораздо больше, чем Хенджин позволяет себе представить.       Намерения Чонина столь святы, сколь его чистая, непорочная душа. Боится просить, но просит и не задумывается совершенно о том, как его просьбы, намерения могут быть восприняты абсолютно иным, пропащим в грехе разумом, который сначала цепляется, а потом, сам придумав страшного монстра под названием «привязанность», начинает отдаляться, грубо отбрасывая ту самую обреченно зацепившуюся ладонь с чужой. Такой теплой и вовсе не требующей ничего взамен.       Страшно. Дать кому-то надежду на близость, не столько романтическую, сколько душевную, а после, разбить эту надежду в прах, когда твое искалеченное годами боли сознание дает заднюю, погружая без спроса в состояние полной атрофии, из которого выбраться поможет лишь время, и то ненадолго. До следующего эпизода, подкравшегося незаметно. Все оставляют, все уходят, не принимают — привычное и с годами уже нестрашное, ведь близости Хван избегает с такой частотой, что, помимо Джисона, никого близким назвать и не может. Привык играть людьми, не обещая большего, насыщаясь вниманием и прощаясь, как только стало скучно. Чонин же иной.       Молодой священник — задача изначально со звездочкой, подбирая ключ к которой, не заметил, как привязался сам, оставив в их разговорах часть своей души, к которой теперь тянутся остальные разрушенные части, все еще сокрытые его телесной оболочкой. Как бы ни пытался его оттолкнуть, выкинуть из головы уже не получается. Как бы ни уговаривал себя, что все это та же самая привычная игра и чувств совершенно не возникает, уже сам себе не доверяет, виня.       И он знает, что по итогу больно будет все же лишь одному.

…

      Вечереет. Джисон с Эндрю разбирают дневники, просматривая те, что лежали мертвым грузом в самом низу, как собрание из выпавших, испорченных листков. Хан читает уставшими после поездки глазами, возвращаясь к одному и тому же предложению из раза в раз и отвлекаясь с зевотой на действительно увлеченного Гарфилда, уже исписавшего порядка пяти страниц своего дневника возможными зацепками.       — Ты не рассказал мне тогда о погибшей сестре Минхо, — вспоминает Джисон, поворачиваясь на подушке лицом к нему, сидящему за столом под неяркой настольной лампой.       — М? — поворачивается к нему Эндрю. — Точно… я записал себе ее имя, но совсем забыл уточнить информацию по ней. Я ведь говорил, что и ту было достаточно трудно нарыть, так что… все, что успел, — кусает он изнутри щеку и вновь отворачивается к дневникам. — Значит, мертва, да… Тяжело ему пришлось, — шепчет он, а Хан кивает, не видя вновь букв перед глазами.       Гарфилд же скользит глазами по корявым буквам, привычно подмечая про себя любую деталь, которая кажется важной. А таких оказывается слишком много, и каждая надеется получить свой ответ. Закончив с одним дневником, он берет следующий и продолжает искать, наконец натыкаясь на действительно стоящее:       «Она выглядела довольно нервной, пугливой, вечно оборачивалась то за свое плечо, то поглядывала за мое. Мэрил П. — так она мне представилась, на вид ей около тридцати лет, замужем. Она поведала мне о похищении, произошедшем накануне начала всех этих зверских убийств. В начале июля двенадцать детей разного возраста просто пропали из собственных кроватей и нашлись там же спустя шесть дней. Следов взлома и чужого присутствия найдено местной полицией не было, и в этом аспекте я склонен им доверять, так как у двоих офицеров, занимавшихся этим делом, тоже пропали дети.       Дети вернулись сытыми, здоровыми (миссис П. уверяет, что они специально возили дочь в столицу на обследование) и для подобной ситуации странно счастливыми. Все как один рассказывают одну и ту же историю о цветочных садах, поющих ангелах и ласковом голосе Бога, который обещал им увидеться снова. Дети эти сейчас поют в церковном хоре, а другие родители не хотят идти на контакт, считая, что в их дом действительно приходило чудо.       Мэрил же остерегается, что она или ее дочь могут стать следующими жертвами в сводке новостей».       — Хм… Мэрил Престон была одной из первых жертв в этом году, — просматривает он записи, которые успел сделать до приезда в город.       — М? Кто? — поворачивается к нему Джисон, едва не впавший в дрему.       — Сынхо пишет о женщине, которая сообщила ему о похищении детей. Никто не придал этому особого значения, списав на божественное чудо, а она переживала, желая обезопасить своего ребенка, — говорит он, а сам уже ищет среди заметок что-то, за что можно зацепиться. — За эти годы поменялось не слишком многое, но информация распространяется явно лучше, — улыбается он, крутясь на стуле корпусом к нему, и тычет пальцем в свой блокнот, где приклеена заметка из газеты. — Этим летом произошло ровно то же самое, что и в одиннадцатом. Были похищены шестеро — списываю на то, что с рождаемостью тут с каждым годом все хуже и хуже, поэтому детей не хватило до заветной дюжины.       — Хочешь сказать, что…       — Я ничего не хочу сказать, — обрывает его Эндрю. — Если похищения связаны с убийствами — а я так полагаю, что да, ведь одно начинается уже дважды после другого, — то почерк отслеживается один и тот же. И, возможно, в месте, где этих несчастных ангелочков держали, можно будет найти какие-то улики.       — Ясно, значит, ничего путного у нас нет, — вздыхает Джисон, раздумывая над его словами. — Как нам вообще найти это место, если сейчас местные стали еще более набожными, и никто даже не захочет с нами общаться на эту тему?       Хан откладывает дневники, зарываясь в волосах, и видит отблеск фар в окне, освещающий сумрак. Минхо куда-то уезжает? Он вздыхает, ведь так и не виделись более за сегодня, надеясь, что такая возможность выпадет вновь, и они смогут остаться наедине.       — А кто сказал, что я не знаю, где это место? — прерывает его тоскливые думы Эндрю, возвращая к теме, и тот не сразу понимает смысл, вдруг хмурясь. — Нет, ну я не знаю… Просто приблизительное местонахождение выяснить не так сложно, когда есть заметки очевидцев.       — Каких еще очевидцев? — моргает устало Хан, надеясь хоть когда-то достигнуть хотя бы нескольких процентов его знаний. — Слушай, если я спрошу тебя, кто убил Сынхо, ты мне ответишь?       — М-м… Я работаю над этим, — кивает Эндрю, вызывая у мужчины усмешку. — Ну, ты ведь не думал, что я приеду с пустыми руками? Я должен был как-то подготовиться, чтобы быть полезным. Так вот… Многие из туристов, журналистов и даже историков, приезжавших в Найтмер Хилл, пытались докопаться каждый до чего-то своего, и по возвращении обратно писали различные заявления в полицию, даже если эти заявления не принимались к расследованию, они все равно оставались в базе, поэтому я смог их изучить, — пожимает он скромно плечами. — И кто-то упоминал группу детей, выглядящих как зомби и гуляющих в позднее время на отшибе города без присмотра.       В комнату внезапно врывается Хенджин, с которого стекает по меньшей мере полтора литра пота. Мышцы ноют, настроение ни к черту, а куртка липнет к телу, облаченному лишь в безрукавку под ней. Он стягивает ее раздраженно, отбрасывая на кровать, и трясет головой, моментально взвывая от того, как стреляет в затылок.       — Ненавижу короткую стрижку, — жалуется он, не замечая, как прервал важное обсуждение. — Чего вы такие напряженные? — он подходит к Гарфилду, отмечающему что-то на карте, и капает в его записи, тяжело дыша.       — Иди в душ, а, — отправляет его Джисон и пинает, едва дотягиваясь, под коленкой. — Мы, кажется, куда-то выдвигаемся.       — В такую темень? — смотрит на него как на сумасшедшего Хван. — Я устал.       — Минхо куда-то уехал? — уточняет Хан.       — Ага, с Рубиной, — кивает младший, поворачиваясь к окну. — Молчаливые такие, важные, — пытается передразнить он их.       — Тем более. Поедем сейчас, чтобы потом не вызвать подозрений, — не принимая возражений, Джисон указывает другу на выход, а сам подходит, чтобы взглянуть на то, что нашел Эндрю.       — Да боже, — страдальчески стонет Хенджин, уходя в ванную.       Через двадцать минут они собираются в прихожей, продумывая дальнейшие действия, и под нытье Хвана идут к машине. Хан замечает пару новых царапин и вновь смотрит на затылок друга, переживая в особенности от слов о потере памяти, но давить не хочет, видя, что даже под слоем показушности, тот явно о чем-то тревожится.       Старший садится за руль и под навигацию сидящего с картой Эндрю едет в противоположную от города сторону. Хенджин же откисает на заднем сиденье, смотря на проезжаемые мимо просторы, думая все еще лишь об одном.       — Что мы ищем хоть? — спрашивает он, отвлекаясь.       — Место, в котором держали похищенных детей, — бросает Джисон через плечо, а тот ждет, когда он закончит объяснение. В голове что-то упрямо щелкает, но дверца закрыта так плотно, что вломиться внутрь совершенно не выходит. — Перед началом убийств, что тогда, что сейчас, похищали детей. Эндрю, возможно, знает, где их держали. Мы едем проверить, — отвечает он на его немой вопрос, и Хван кивает, думая про себя. В голове всплывают редкие картинки, размытые, нечеткие, с сопутствующим сыроватым запахом неизвестного подвала.       Хан тормозит на обочине у определенного знака и глушит машину, заглядывая вглубь удаляющегося леса. Смотрит на Гарфилда, а после на друга, пребывающего в отрицательном энтузиазме, и отстегивает ремень, выходя на улицу. Вокруг темно, сквозь снег пробираться — еще одна проблема, но Джисон, достав фонарик, не собирается сдаваться и ищет наиболее чистый склон, чтобы не отморозить ноги.       — Ты издеваешься? — бросает ему Хенджин, едва поспевая за ним, уже пропадающим среди деревьев. — Да подожди ты!       Эндрю пятится за ними, вглядываясь за знак в темное пятно, напоминающее чью-то машину, и, потеряв друзей из виду, торопится, запинаясь о снег, ведомый лишь светом фонарика на деревьях.       — Мы умрем, — объявляет Хван, задыхаясь от усилий. — Вот так вот безызвестно в обычном сугробе. Я не хочу быть похороненным синим, бритым и с пробитой башкой.       — Не ной, — проговаривает Джисон, отмахиваясь, и светит на карту в руках Эндрю, прикидывая в какую сторону им идти. — Ты служил в более опасных местах, для тебя все это вообще должно быть детским садом.       — Не говори об этом, — прикрывает глаза на секунду Хенджин, вдыхая морозный воздух. — Служба давно уже в прошлом, и к этому возвращаться совершенно нет никакого желания.       — Ладно. Просто давай найдем это место, поищем что-нибудь полезное и вернемся в тепло, — он оборачивается к нему и окидывает его беспокойным взглядом. — Хен, я ведь знаю, что ты сильный.       — Прекращай и иди вперед, — отворачивает Хван его лицо от себя, заставляя смотреть перед собой. — Сильный… — шепотом повторяет это слово с отвращением. — Вынужденная сила не равно сила желанная, я не горд тем, что я смог пройти через то, чего не хотел.       — Да, я знаю… прости, — не оборачиваясь, тихо извиняется Хан, и голос его негромкий заглушается ветром.       Под блеском луны они маневрируют сквозь высокие заснеженные деревья, ощущая, как ноги уже потихоньку начинают замерзать, невзирая на теплую подготовку. Держатся вплотную друг к другу, наконец замечая небольшую заброшенную церквушку, увидев которую старший моментально издает удивленный смешок.       — Да ну, — качает он головой, улыбаясь не особо веселой улыбкой. — Я не удивлюсь, если потом мы выйдем на какую-нибудь секту с жертвоприношениями, — качает он головой.       Они резко садятся на корточки, замечая меж деревяшек, которыми заколочены окна, проблески света. Хан моментально нащупывает в кармане перцовку, Хван касается перочинного ножика, даже после притворного нытья, в момент опасности слишком быстро собираясь, а Эндрю щурится, пытаясь разглядеть хоть что-то.       — Там может быть сборище пьяниц, оставшихся без крова, — предполагает Гарфилд. — Такие обычно ищут укрытие в божьей обители, надеясь в возможной смерти быть ближе к богу.       — Господи, пойдемте уже глянем и пойдем обратно, у меня замерзли ноги. Вы-то были все это время в тепле, а я расчищал снег во дворе, — ворчит Хван, вставая с неспешно затекающих ног и направляясь к церквушке.       — Стой, — шипит на него Джисон и все же подскакивает, ступая за ним, не видящий возможности ни в одной из ситуаций оставить друга.       Хенджин в нескольких метрах замедляет шаг, подкрадываясь с ножиком в рукаве, и оглядывает пространство, боясь, что кто-то может поджидать и снаружи — привычка.       — А если это… ну, тот самый маньяк? — бросает он тихо через плечо, выглядывающему позади Хану.       — С нами полицейский, — отвечает ему старший и оборачивается, не находя Эндрю. — Черт, куда делся? — шугается он, обращая и внимание Хенджина, старающегося держать все под контролем.       — Держись рядом, придурок, — хватает Хван его за куртку сзади, прижимая грудью к своей спине, и приближается к двери, видя лишь темноту — их засекли. Он делает осторожный шаг назад вместе с другом, и они чувствуют, как оба упираются в чью-то фигуру.       — А-а! — вскрикивает моментально Джисон от испуга, а Хенджин его за куртку отворачивает в сторону, направляя нож на… — Эндрю, какого черта? — хватается он за ладонь Хвана, все еще грубо сжимающую ткань его одежды.       — У меня к вам тот же вопрос. Какого хрена вы здесь забыли? — свет от фонарика прилетает прямо в лицо Джисона, ослепляя его на долю секунды, не давая разглядеть говорящего, хотя голос, за эти дни выученный наизусть, не спутает уже ни с кем.       — Минхо? — прикрывая ладонью глаза от света, тихо спрашивает Хан. — Ты чего тут?       — Я просил не искать неприятностей, и ты беспрекословно в первый же день отправился искать приключения на свою задницу, — вздыхает Ли. Повернувшись к Рубине, он смотрит на ее недовольную позу со скрещенными на груди руками, и понимает, что роль хорошего полицейского сегодня отведена ему, даже если этого отнюдь не хочется.       — Я не один вообще-то, — мямлит Джисон, понимая, почему такое особое внимание уделяется именно ему. — Мы по делу тут…       — Да, я понял, что это не поиск призраков по заброшкам, — кивает Минхо. — По какому?       — Здесь… — начинает Хан и осекается, когда Хван обнимает его за шею одной рукой, щурясь на них в подозрении. — Давайте вы поделитесь, а потом мы. Так будет честно, — Хенджин довольно улыбается рядом, выдерживая взгляды обоих.       — А давайте вы не будете ставить условий и пойдете… отсюда, — с ангельским спокойствием ответно выдерживает взгляд Хвана Рубина, кивая на выход.       — Джисон, что вы здесь хотите найти? — устало спрашивает Ли его, надеясь, что тот все же спокойно объяснит и они не будут еще полчаса играть в догадки. Хенджин же пытается закрыть Хану глаза, чтобы Минхо не очаровывал его своим пытливым взглядом человека, уже успевшего пробраться в самое сердце безнадежному другу. — Ху… — вздыхает мужчина, ища поддержки где-то на потолке у высших сил, не понимая, за что ему все это. — Дети. Здесь держали похищенных детей, так? — выдает он и слышит, как нервно переставился каблук позади него.       — Минхо! — ругается Рубина.       — Да, мы приехали осмотреть место, — выдает Джисон, а друг смотрит на чужие реакции, встречаясь с подозревающим Рубины.       — Откуда вы об этом узнали? — бросает она вопрос и не сводит взгляда с Хенджина. Неужели он что-то вспомнил?       — Неважно, — улыбается он ей. — А вы здесь для чего?       — По той же причине, — кидает ему Ли, отходя в сторону, чтобы подсветить фонарем рисунки на стенах. — Мою сестру похитили тогда, в первый раз. Белинду тоже, — делится он под недовольный вздох подруги. — Тогда этому дали хоть какую-то огласку, искали виновного, хотя и быстро закрыли дело. В этот же раз его даже не открывали.       — Вы что-то успели тут найти? Что-то, что может указывать на возможного убийцу? — спрашивает осторожно Хан, а Рубина усмехается, переводя взгляд на Минхо, который, по ее мнению, и должен разобраться в том, до чего дошла эта ситуация.       — Убийцу кого? — уточняющий вопрос от нее, заставляющий всех замереть на долю секунды.       — В плане «кого»? Вы думаете, убийцы разные? — отвечает вопросом на вопрос Джисон, теряясь, пока Хенджин следит за мимикой обоих.       — Вы уверены, что убийца есть? — склоняет голову набок Рубина, улыбаясь все шире, а Хван понимает, к чему она клонит.       — Самоубийства, ага, — негромко говорит он, вспоминая вскрытие Белинды. — Один за другим убивают себя самыми изощренными способами без всякой на то причины, да?       Минхо пытается отстраниться от разговоров, от препирательств, чувствуя, как этого всего в моменте много. Слишком много. Язвительный тон, обвинения, которыми и с одной, и с другой стороны перекидываются те друг в друга. Он прикрывает в моменте уши, вдыхая пыльную прохладу в пространстве и пытается совладать с эмоциями, привычно маскируя все, что внутри. Пальцы отбивают привычный ритуал, подушечка о подушечку, язык, такой неприятно сейчас ощущаемый во рту, концентрирует внимание на вкусах, рецепторами чувствуя металлический на языке от прокушенной губы.       — Хватит, — резко требует он. — И вы, и мы ищем объяснение происходящему. Мы знаем больше, вы знаете меньше, хотя, как я вижу, все равно справляетесь, — обводит пальцем пространство, в котором оказались вместе. — Хван упомянул самоубийства, — указывает Ли на него ладонью, не глядя. — Так и есть. Звучит это как полная брехня, но в полиции есть, как минимум, три записи с камер видеонаблюдения, где подобную жестокость жертвы производили с собой сами.       — Минхо, — предупреждает его сзади Рубина, но он ее игнорирует.       — Хотите работать вместе? Будем работать вместе, — пожимает плечами Ли, делая одолжение.       — Минхо! — уже громче, стирая любое нахальство со своего лица. — Какого черта ты творишь?       — Мне осточертело все происходящее, — шепчет он ей. — Тайны, прятки… Я не хочу ему врать, — голос, столь тихий, раздраженный, срывается.       — Не забывай, что все это не только на тебе, — толкает она его в плечо. — Мы завязаны в этом оба. Думаешь, потонешь один? Ни черта.       Ли, качая головой, выходит на улицу, пока Хан смотрит ему вслед, возвращаясь взглядом к Рубине, смотрящей на него с легкой иррациональной неприязнью, которая остынет, стоит лишь успокоиться. Джисон спускает с себя руку друга и идет за ним, игнорируя множество вопросов, которые крутятся сейчас в голове. Хенджин же усмехается, оттягивая губу за серебряное кольцо, и, забрав фонарик, решает самостоятельно осмотреть ветхое место.       Эндрю жмется на месте, чувствуя себя не в своей тарелке, кажется, явно упуская что-то из поля зрения. Утром они общаются нормально, а вечером грызутся и разбегаются. Уровень отношений — все еще потемки для только лишь прибывшего гостя.       Он обращает свое внимание украдкой на рыжеволосую женщину, явно пребывающую не в духе, и тут же ему хочется сделать хоть что-то, чтобы ее лик не был столь омрачен мужской глупостью, недостаточностью, слепотой. Она, каблуком пнув камешек, усаживается на корточки, закрывая нервно ладонями лицо, а он, пользуясь моментом, нерешительно подходит ближе, тревожно сжимая фантик от конфеты, которую, присев рядом, протягивает ей.       — С карамельной начинкой, — едва слышно проговаривает он, привлекая ее взгляд.       Рубина же чуть раскрывает пальцы, выглядывая, чтобы взглянуть сначала на его чуть подрагивающую ладонь, а после и на него, пытаясь распознать намерения, но тот спокоен, учтив. В его взгляде не прослеживается ни одна выгода, лишь желание сделать лучше, тише внутри.       — Я не слишком знаком с вами, да и бестолку это, — шепчет он. — Вижу же, что для вас это важно, и хочу составить компанию, если позволите.       — Ни к чему, — так же тихо отвечает ему она, прохладными пальцами забирая сладость, не касаясь его кожи.       — Как скажете, я давить не буду, — совершенно беззлобно произносит Гарфилд, переводя взгляд на наручные часы. — Не холодно? Ночь на улице, сквозняк, — смотрит он на забитые досками ставни.       — В порядке, — рассматривает Рубина конфету, проводя большим пальцем по темной фольге, раздумывая о своем.       — Я не знаю, в каких вы отношениях с доктором, но… Не хотелось бы, чтобы вы лишались улыбки из-за чужого безразличия, — неловко говорит Эндрю, заламывая свои пальцы, переживая, что мог переступить черту.       — Нет, он… Он не безразличен, никогда не был, — качает головой она. — Просто устал, и я его… я его понимаю. Но ведь с обидой все равно ничего не сделаешь, она есть и есть. Даже если понимаешь, — пожимает плечами девушка, слегка поднимая на него глаза. — Мы… с самого детства вдвоем против всех, а сейчас… — вздох рваный, как желание закончить этот разговор.       — Если вам больно, вы имеете полное право на эту боль, — задумавшись, шепчет Гарфилд. — Не нужно душить ее только потому, что вы понимаете другого. Особенно, когда он не хочет понимать вас и действует лишь в своих интересах.       — Может… — поджимает Рубина нижнюю губу, роняя взгляд на пыльный пол и разглядывая в темноте мелкие камешки, подсвечиваемые лишь легким отсветом от фонарика Хенджина, который тот направляет на стены.       Хван рассматривает рисунки, стараясь сложить все в общую картину, и понимает, что все это определенная история, которую те и пересказывали впоследствии своим родителям. Со слов Джисона все это выливается лишь в единственный вариант, что те были под определенным влиянием, поверив в то, что им внушали, и, решив, что это было в реальности. Но влияние это было чрезмерным и глубоким, раз дети совершенно не испытали стресса и за долгие годы ни разу не вспоминали о произошедшем с подозрением.       — Знаете, что я думаю… — начинает Хенджин, возвращаясь к оставшейся компании и решая не дожидаться новоиспеченных любовников, когда с внешней стороны раздается выстрел и крики ворон, испуганно вздымающихся ввысь. Ноги в моменте подкашиваются, но он не оседает полностью, ведомый лишь рефлекторной мыслью о благополучии друга.