pandemonium

CHAPTER XIX

✞

«И в тишине собора эхом отзовется грех»

      Во тьме ночной бежать сложнее. Мгла окутывает поле зрения настолько, что забываешь дышать. Темный глаз не подстраивается, светлый полумесяцем старается осветить тропу впереди, но, казалось бы, тщетно. Медные блики мигают по сторонам, запугивая. В голове застревает мысль о спасении. Чьем?       Собственная душа более не кажется нуждающейся в подобном. Чужая — вполне. Сумрак охотится не за ним — слабое, жалкое нутро, не придающее рецепторам вкуса. Но он не сбавляет скорости, напротив, ускоряется, ведомый сердцем, изнывающим от его крика, внезапно содрогающего почву под ногами — босыми, искалеченными.       Каждая прошлая мысль становится тленом, когда в самую суть костей впечатывается осознание — он бежит не от себя. Не от своих страхов, не от своей боли. Высшая же цель, иль, может, замысел его никчемной оболочки в том, чтобы коснуться, накрыть столь светлое существо мороком своих объятий и не дать погрязнуть в кошмарной вязи.       Выбраться из пандемониума невозможно, сколько ни пытайся. Затерянный хаос есть в каждом из нас, греховное же не существует без своего антипода, и лишь в пустоте можно найти нечто не поддающееся глубине своего «я».       Он же представляется взору, как нечто чистое, вроде агнца на моавитском поле, где каждый, точно голодный зверь, приходит полакомиться его душой. Темная сущность живого призрака, считавшего, что в его груди более нечего соотнести с любовью, изнывает, стоит только увидеть вдали его свет, на который подкупается ровно так же, как и остальные, кто пускает жадные слюни.       Земля под весом охотника, что не сравнивает добычу с трофеем, проминается, оставляя за собой кровавые следы, почуяв которые у соперников отбивается любое имеющееся желание сражаться. Но чем дальше бежит его свет, тем глубже вязнет в адском плюще, подчиняющем волю и рассудок не заслужившего. А потому, настигнув, не тратит и секунды на сомнения, запечатывая его мгновенно в свои терпкие объятия.       Счастье — столь эфемерное, размытое понятие, которое ускользнет из раскрытых ладоней, стоит только его ощутить. А в аду о нем не то, что не мечтают, даже думать не позволяют себе, ведь каждая горошина слабой надежды — ключ к уязвимости. Пандемониум не дозволяет счастья, он вырывает его из груди с корнем.       И, как и было предначертано, призрачный страж, чувствуя разливающееся по жилам довольство, разрушается от единственного понимания, что он не успел. Улыбка ягненка рассеивается в его объятьях так же незыблемо, как и появилась, обещая после себя пустоту. Ладоням в мгновение становится тяжело и одновременно мало, по запутанным линиям внутренней части разливается алая боль, несопоставимая с осознанием явственности потери.       — Не покидай…       Минхо просыпается в холодном поту, не замечая, как крепко спиной прижат к его груди Джисон. Он касается ладонью его солнечного сплетения и укладывается носом между лопаток, выравнивая собственное дыхание под отзвук его сердцебиения, находящегося под властью такого крепкого за последние недели необходимого сна.       Каждая ночь — бег. Каждый сон — прощание и никогда — прощение.       — Живой, — едва различимым шепотом приговаривает Ли, касаясь мелко губами доступной прикосновениям кожи. — Живой, живой… — повторяет он себе, выныривая в явь, где каждый шаг к такому неизвестному пониманию счастья соткан из острого гравия терновых тревог.

Не заслуживает.

      Мысль столь четкая, опасная заставляет отдаляться, не ступая в Эдемов сад, не позволяя себе и подумать о том, что там найдется место для никчемной души вроде него. Но его свет продолжает слепо верить гнилым устам, протягивая свою ладонь, за которую тот, как бы ни противился, хватается, пачкая в мазуте, растекающейся из глубин рваной груди.       Хан, точно чувствуя его боль, накрывает ледяную ладонь своей горячей, слепо любящей, прижимая к сердцу даже во сне. Кедр и ежевика, исходящие от его кожи, ласково проходятся по его мыслям, расслабляя, отодвигая самые жгучие из них на более позднее время. Будет больнее, страшнее, и старший совершенно не осознает, на что надеется.       Эгоистичное желание хотя бы кратковременно испытать теплое счастье, терпкую на вкус влюбленность заставляет поступать опрометчиво, неразумно. И как бы он ни отпирался, что плевать, на деле так не было и не будет никогда.       Минхо осторожно сжимает его пальцы, переплетая, трется щекой о выступающие расслабленные лопатки и прикрывает глаза, чувствуя, как тот наконец-то может поспать без снов. В тишине, без боли и страха.       Он выползает из его ладони, подушечками проходясь по родинкам на плече, собирая созвездия из следящих за его прикосновениями мурашек. Мелкие светлые волоски совершенно не ощущаются под пальцами и испытываются так ново для того, кто знает о человеческих телах все — и внутри, и снаружи.       Чувства ослепляющие открывают новые грани в познаниях, замечая то, что недоступно научной точке зрения. То, что происходит так неожиданно и удивительно для собственного положения мира.       Ли поднимается выше, запоминая каждый миллиметр его чувствительной медовой кожи, на пробу испытывая внешнюю часть ушной раковины. Младший же шумно выдыхает, кажется, ощущая прилив крови к определенным точкам даже во сне. И нет, Минхо, безусловно, не собирается его будить — лишь трепетно изучать то, что скрыто от него, пока тот бодр и не сводит своих любопытных глаз с его, смущая.       Бархатная кожа слишком приятно запоминается его нетактильностью, кажется, вызывая с каждой секундой все большую зависимость. В голове больше нет «до», не смеет думать и о «после», лишь здесь и сейчас, в этом моменте, с ним. Сердце впервые чувствует так много и сразу, что сперва путает реакцию организма с тошнотой, не веря в то, что все, что происходит, — реальность. Его реальность, которую он никогда не верил, что мог заслужить.       Хан переворачивается на спину, и лишь сейчас Ли замечает, что тот все это время лежал на его руке, спрятанной под прохладной подушкой. Конечность, совершенно затекшая, ощущается неприятно, даже чуть болезненно, но взор, упавший на безмятежно приоткрытые розоватые губы, заставляет забыть не столь о боли, сколь о собственном имени, кажется, похищенном чужим нутром так бесстыдно и безвозвратно.       Минхо подкладывает под щеку ладонь и тихо запоминает каждую подаренную утром деталь. В груди словно бы не осталось воздуха, вся тишина этого момента подобна сакральной тайне между ним и его таким долгожданным спокойным сном.       Не выдержав, все же касается согнутым указательным пальцем его щеки, на которой за ночь слегка проклюнулась щетина, но кожа все еще ощущается слишком бархатной, теплой и румяной, невзирая на легкую, почти незаметную сухость. Спускается по его шее, на которой все еще видна легкая помятость, но покров кажется таким нежным, что хочется зарыться, прижаться прохладными губами и согреть их его пульсом. Живым. Чувственным.       Тело безмятежное совершенно не напрягается под его прикосновениями, слишком нелепо и, быть может, глупо доверяя тому, кто считает, что не заслужил ни в одной из вселенных. Ли проходится по его ребрам, спрятанным под тканью, обнимает узковатую в мужском теле талию, выдыхая отчего-то слишком шумно.       Прикрывает глаза, ощущая границу между задравшейся майкой и его такой, непривычно для вечно холодного мужчины, горячей кожей. Скользит по низу живота, поднимаясь под ткань выше, и подушечками пальцев в голове воссоздает картинку, полную запечатанных в пазлы чувств. Не переходит границ, останавливаясь на ямке солнечного сплетения, и не замечает, как подстраивается под темп его дыхания, ощущая, как вздымается под прикосновениями корпус.       Опустившись, упирается в дорожку, скользящую от пупка под белье, и мгновенно наталкивается на привычное раздражение, когда рука каменеет, вынужденно замирая в воздухе, в нескольких сантиметрах от такого нужного ему тепла. Не замечает, как набирает воздух в легкие и, нажимая себе на горло, вновь возвращает ладонь, проводя большим пальцем ласково по волоскам.

Каждая часть в нем откликается в сердце.

      Привыкает к ощущениям, словно верит, что их связь действительно продлится дольше, чем уготовил Господь его грязной душе. Но смеет надеяться, не позволяя тревожным мыслям угнаться за щепоткой счастья, которую волен ощущать после стольких лет. Счастья бесценного и столь хрупкого, которое разрушить слишком просто для его рук, испачканных в алой тяжести бытия.       Джисон открывает глаза около полудня, в первые секунды ловя дереализацию, словно проснулся где-то в месте без тяжести, застигающей нутро в вязи. Он, кажется, за эти месяцы и забыл, что значит простое «выспаться». Проснуться отдохнувшим, а не в холодном поту от очередного кошмара или сонного паралича.       Однако, повернув голову на бок, и здесь находит причину расстроиться.       — Ушел, — нащупывает еще слегка теплое место рядом с собой и мятный запах, оставленный на подушках и собственной майке.       Потягивается, чувствуя легкий прилив сил, и, взяв подушку старшего, зарывается в нее носом, сжимая в объятиях. Вставать отнюдь не торопится, довольствуясь предоставленной ему леностью.       Внутри разливается странное молочное тепло с привкусом терпкой ванили, словно возвращая в забытое чувство. Не может поверить, да и не верит вовсе, что все действительно может быть хорошо, ведь это лишь ветвь на пути к разгадке истинной цели.       Думать о деле не хочется, хотя бы здесь, наслаждаясь отрытым в пандемониуме райским уголочком, существование которого до сих пор кажется иллюзией пошатанного разума.       Он нехотя поднимается с чужой постели, надеясь, хотя бы в гостиной наткнуться на исчезнувшего мужчину. Но и там его встречает лишь завтрак, накрытый серебряным куполом, да сложенный аккуратно конверт из крафта цвета темного шоколада. В его стиле.       Хан глядит на вешалку у прихожей, не замечая его пальто, и все же осторожно садится в кресло у журнального столика и поднимает крышку, улыбаясь заботливо оставленному омлету с кусочками томата и листьями шпината. Рядом лежат поджаренные до золотистой корочки тосты и запечатанный в маленький тюбик джем, словно тот, еще не зная таких простых предпочтений младшего, оставил ему выбор. Сладкое или сытное.       — Мог бы разбудить и позавтракать вместе, — бурчит Джисон себе под нос.       Отламывая немного от уже подостывшего омлета и прожевывая неспеша, тянется все же к конверту, осматривая и принюхиваясь слегка к оставленному запаху. Вскрывает и достает оттуда приглашение, написанное от руки почерком Ли, приглашающего его… на свидание?       — Кафедральный собор… — читает он одними губами, — … в старом городе? — задумчиво трет нос, пытаясь вспомнить, какой именно имеет в виду мужчина, но даже не может предположить, решая ориентироваться на адрес. — А в чем..? — он смотрит на себя в боксерах и майке, вспоминая, что вообще взял с собой, а после переводит взгляд на оставшееся время. — Черт возьми, Минхо, — запихивает в себя остатки завтрака практически на ходу, в голове выбирая ближайшие магазины. — Не дай боже, он ведет меня молиться, — натягивает он штанину, не в силах удержаться от мысли, что тот все-таки для него придумал.       Хан из тех людей, которые до дрожи обожают сюрпризы, и как бы ни было легко словить хоть какую-то возможную идею, он отбрасывает от себя каждую, оставляя жгучий, растущий трепет ожидания.       В магазине мучается между смокингом и привычной для него одеждой и отдает предпочтение второму, ведь именно его мягкие кофты стали первым этапом на пути к сердцу неприступного Ли. Выбор падает на кашемировый кардиган глубокого зеленого оттенка, напоминающего хвою в дождливые дни Эдинбурга, под которым виднеется мягкая винная водолазка с низким воротом, приличные брюки, сидящие туговато в бедрах и чуть свободно в талии, и натертые до матового блеска оксфорды.       Он возвращается в номер, принимая душ и пытаясь уложить противно вьющиеся от влажности волосы. Минхо нет, и Джисон все же принимает мысль, что увидятся только там. А завтра уже возвращаться обратно. Он глядит на небольшой пакет с вещами, купленными по просьбе Хенджина и глупо шмыгает, не понимая, отчего скучает. Виделись ведь совсем недавно.       — Как он там? — мысль тихая, скребущая не отпускает.       Хан не достает звонками, понимая, что, если бы что-то случилось, он бы давно узнал — через Минхо или Рубину. Но тихо, спокойно. От этого в груди засыпает, а сознание позволяет насладиться отведенным на чувства временем.       Он вызывает такси, одеваясь плотнее, хотя в прогнозе лишь легкий снег. Не хочется испортить вечер. На нем теплая куртка и чужой, повязанный вокруг шеи шарф, который старший, кажется, предусмотрительно с собой не взял. Вечереет. Вокруг зажигаются фонарные столбы, украшая старый город, устланный готической архитектурой. Для Джисона Эдинбург всегда будет чем-то новым, непознанным, тем, что хочется изучать вдоль и поперек вновь и вновь, открывая для себя каждый раз всё новые места. Старший, словно чувствуя его, выбирает еще не изученный им собор, находящийся на закрытой территории.       В моменте Хан переживает, что приехал не на тот адрес, осматриваясь и не видя других людей. Но собор, возвышающийся ввысь, украшенный в характерном готическом стиле темными деталями и едва поблескивающими во внутреннем свете вытянутыми окнами.       Осторожно подходит ближе, не понимая, что должен сделать. Подождать Минхо? Или тот уже внутри? Давит на ручку, и та поддается со скрипом, открывая взгляду кафедральное пространство с множеством лавочек, расставленных друг за другом, и религиозной росписью на стенах. Присмотревшись к резьбе, поднимающейся по стене к балкону второго этажа, в голове всплывает догадка — орган. Внутри совсем пусто, и он, казалось бы, неслышно ступает по деревянным половицам вперед, единственный нарушая тишину. Выбирает место в третьем ряду — не слишком далеко, но и не слишком близко. Вид с этого места открывается на весь собор, так, чтобы можно было следить за происходящим, где бы-то ни было.       Он смотрит на телефон, проверяет время — опоздал иль, напротив, приехал слишком рано. До назначенного времени чуть меньше пяти минут. Он набирает Ли короткое сообщение, боясь, что действительно оказался не там, что, может, и вовсе все испортил. Но вдруг слышит тихий скрип, который в подобной тишине обязательно привлекает внимание. Оглянувшись по сторонам, не находит источник отдаленного шума, когда внезапно замечает темное пятно на балкончике сверху.       С расстояния довольно сложно сказать наверняка, но что-то в педантичном способе проверки инструмента, кажется ему неизменно знакомым. Джисон чувствует, как сердце пропускает один, второй удары, а после, словно в агонии, начинает отдавать по грудной клетке тяжелым набатом. Осознание того, что случится с минуты на минуту. Причина, по которой Минхо позвал его сюда.

Своего единственного зрителя.

      Свет подрагивающих лампадок мерцает в ритме собственной дрожи, когда Хан снимает с себя неслышно верхнюю одежду, замирая на лавочке, словно не желая помешать. Неосознанно задерживает дыхание, боится моргнуть, лишь бы не спугнуть, не потревожить.       Чужая спина натянута как струна, идеальная, точно безжизненная, совершенно не пропускающая то, что под несколькими слоями пылится внутри. Минхо всегда был столь недосягаем, что постичь его внутренний мир уже казалось столь далекой, невозможной мечтой. И сейчас он вновь позволяет притронуться к себе сквозь страх, удушье своего болезненного нутра, сквозь мелодию, раздающейся неторопливым эхом по ветхим стенам, едва вдыхающим через инструмент в себя забытую жизнь.       Тихий трепет аккуратных пальцев, не глядя нажимающих на клавиши старого инструмента въевшиеся в душу композиции, тоскливо рассказывает о том, что прятал так долго и от себя самого. Джисон наблюдает за призраком, повествующим свою историю до того, как жизнь перестала течь по его жилам, когда тот еще был в силах надеяться, но надежда эта обрывалась, стоило лишь раз за разом сталкиваться с немилостивой реальностью лицом к лицу.       Нота за нотой, аккорд за аккордом, Ли повествует о тихом, неприметном ребенке, теряющемся в своде правильности и неправильности. Мелодия движется по нарастающей, заставляя зрителя напрячься, но в тот же миг, когда кажется, что та вот-вот достигнет своего незримого пика, она стихает, не оставляя за собой ничего, кроме пустоты и разрушения. Боль, такая явная, такая иррациональная, обволакивает кисти мастера, унося в воспоминания на десятки лет назад. И чем дальше тот проникает, чтобы поделиться до предела откровенно, тем сильнее спазмы сводят собственную диафрагму. Минхо двигается точно в трансе, глубоко сжав веки, голова его струится по вновь ускорившейся мелодии, когда взросление его достигает одной из самых болезненных точек.

Первая влюбленность.

      Неправильная, неподходящая под библейские уставы, которыми не раз получал по затылку то от отца, то от настоятеля церкви. Токката режет по сердцу тончайшей металлической нитью, заставляющей раны саднить, согреваясь лишь алой поступью теплой, чуть густой влаги. И, в темноте собственных век, Ли вновь на коленях, стоящий у алтаря и вымаливающий прощение у Господа, в которого так обессиленно верит, не смея более надеяться на принятие. Он покинут Отцом, повинный в собственном рождении, в боли, что причинил родителям, будучи столь неправильно «особенным» первенцем, позорящим перед каждым, кто так или иначе знаком с его семьей. С первых шагов, с первых своих слов он видел в глазах самых близких лишь разочарование и недовольство, упреки сопровождали его путь даже в самых простых вещах.       Но разве бывает черное без белого? В темных временах, как бы ни хотелось верить в иное, обязательно должен был быть просвет, затишье. Руки матери, обессиленные и бескрайне любящие даже самого юродивого отпрыска — кем он не без помощи себя считал, — смыкались на его несчастной макушке и молились, чтобы недуг покинул их дом. Ласка, совершенно не та, что нужна была покалеченной, совсем юной душе, воспринималась именно так, как было бы спасением все еще живого в нем человека. Крохотный лепет младшенькой нарушал беспокойство, вырывая из самых темных оков, уча заботиться о том, кого еще до рождения было так безопасно внутри ненавидеть. И, как бы ни был с ней изредка груб, не мог сопротивляться ее столь безудержной безусловной любви к человеку, совершенно не знавшему подобного.       Мелодия органа становится совсем тихой, едва различимой, медленной, словно тот не хочет уходить от этого момента, не хочет продолжать повествование, хотя бы так надеясь задержаться в моменте, что сейчас лишь пыльной коркой хранится в его воспоминаниях. Горячая влага прижигает палец, падая с щеки, и заставляет прочувствовать клавишу глубже, тяжелее, но одновременно с этим приятнее.       Крохотные ладони вместе с ним учатся играть на музыке его души, словно поддерживая, вплетаясь корнями глубоко в душу призрака, наделяя остатками жизненных сил, коими однажды не сумел должно воспользоваться. Маленькая, совсем теплая щека лежит на его горбу, в котором запечатана вся тяжесть такого мучительного бытия. Она более не просит о спасении, молит лишь о том, чтобы простил себя сам, ведь внутри нее нет ничего, кроме столь уязвимой, ласковой, не требующей ничего взамен любви к старшему брату.       — Ми-но-я, — слоги, навсегда фантомом въевшиеся в слух. То, что до конца его дней будет слышаться отзвуком собственного сердца в бесконечных снах, сменяясь с радостного восклика на хриплый сдавленный крик.       Тишина тоскливая заставляет Джисона почувствовать дрожь на собственных губах, когда медленно повторяющийся звук внезапно переходит в загнанный страх, показывая самую обнаженную часть тела, где обгорела не только кожа, но и сломанные, потрескавшиеся в тлене кости. Он слышит тяжелые шаги, слышит неизбежность истинной, ни с чем непомерной боли, увядшую навсегда надежду. Собственную ошибку, за которой прячется всхлип того самого мальчика, который в действительности своей нес лишь разрушение.       Колонны, высокие, крепкие, начинают скулить под гнетом идеально выверенных ударов, стараясь защитить агнец от выпущенной тьмы того, кто под его светлым взором решил подпустить его близ себя.

Довериться.

      Музыка вновь стихает, оставляя после себя пустоту, свинцом налившую тело, что ни двинуться, ни глотнуть мизерную поступь воздуха не находится возможным. Едва различимая мелодия вновь трогает стены, пускает по телу тихий шепот, самых страшных, отравляющих жило слов. Это конец. Конец, который тот выбрал для себя, потеряв последнее, что имел. Ничто более не имеет смысла, ничто больше не питает ноющее, словно старенькая, забытая скрипка, сердце.       Хан опускает лицо к ладоням, рассматривая белесые пятна на розоватых ладонях, размывающиеся на его глазах. Невидимые полумесяцы напоминают о себе уходящей, живой болью, но совершенно не это сейчас волнует его находящийся на балконе второго этажа разум.       Джисон привстает, ступает ватными, затекшими ногами по половицам, принимающим со скрипом его, точно ведущие наверх в преисподнюю. Туда, где он — желанный гость. Но он не принимает божественную милость, лишь хочет спасти заблудшую душу, что более не верит в то самое спасение. Агнцу не мил тот мир, где нет дополняющей его свет тьмы, даже если мир этот ничто иное, как желанный праведниками рай.       Поднимаясь вверх, вытирает лицо, вдруг застывая на месте, когда пустота внезапно находит нечто хрупкое, еще неизведанное и такое незыблемое. Негромкая, едва колышущая воздух в соборе мелодия, являющаяся ничем иным, как зарождение слегка-слегка ощутимой старшим надежды. Момент рассказчика, приведшего его из своего ветвистого прошлого в настоящее, казалось бы, определенно мертвое и бесчувственное, но на самом дне все еще в тайне рассчитывающее на жизнь.

На собственное счастье.

      Орган вплетает в себя осторожную молитву еще не отвернувшегося праведника, которому не на кого рассчитывать, кроме того, кто отвернулся от него с самого его первого вздоха, но того, кто был с ним в каждом дне. Взрослый мужчина, в чьем теле все еще бьется сердце не погибшего тогда ребенка, просит хотя бы после стольких лет судьбу быть благосклонной, позволить ему любить и заслужить чужую, такую недостойную любовь.

Боязно.

      Страх такой липкий и такой все-таки рациональный в голове старшего предупреждает, умоляет держаться подальше, потому что жизнь уже не раз доказывала, что он не из тех, кто может быть счастлив. Ли из тех, кто топчет даже то, что в его глазах имеет равное значение любви.       Хан не решается отпереть хлипкую дверцу, прикрывая ладонью дрожащие все еще губы. Ждет, когда затихнет последняя клавиша на низком регистре, которую удерживает мужчина, и лишь после этого выдыхает, набираясь смелости выйти, увидеть его, приблизиться. Сказать, что он здесь, что не отворачивается, даже если слова застревают в горле подавленным всхлипом.       Плечи Минхо опущены, напряжены до предела, ладони съедает легкий спазм усталости, а душа вывернута нараспашку, откровенная, голая, настоящая. Он чувствует его присутствие, видит на периферии и смаргивает тоскливую слабость, все еще не решаясь поднять глаз. Джисон же вновь поднимает свои к потолку, утоляя плачь, и резко выдыхает, делая неспешные шаги к тому, кто сейчас в этом так нуждается.       Ли накрывает ряды клавиш, стирает пальцами холодный пот с ладоней и отворачивается, когда Хан становится слишком близко. Боится его слов, боится, что они совпадут со всем, что приходилось слышать ранее. Однако мягкие руки, облаченные в приятный кашемир, утягивают его в свои объятия, прижимая ухом к солнечному сплетению. Младший неуемный, не решающийся сказать что-либо, переживая, что это будет звучать глупо или недостаточно, перебирает его смольные волосы, цепляясь за спрятанную вечно от взгляда серебристую россыпь. Чувствует, как тот глубоко вздыхает в его тепле, видимо душа эмоциональность, Джисону же, не привыкшему давить эту часть себя, сложнее. Слезы неуклюжие противно стекают по щекам, когда, казалось бы, напротив, должен поддержать, быть рядом, как стена, на которую можно опереться, но не выходит.       — Ты ведь не плачешь? — спрашивает сдавленно в ткань Минхо, не в силах самостоятельно взглянуть на него, но все же испытывает, как сокращаются под ухом его мышцы живота.       — М-м, — врет он, прижимая его крепче, чтобы не смог поднять головы и поймать его с поличным. — Мне… мне так жаль, — шепчет едва слышно.       Ли выдыхает, прикрывая на секунду глаза. За бедро тянет его слегка на себя, усаживая прямо на закрытый инструмент перед собой. Хан же секундно теряется, боясь, что может что-то сломать, но тому, судя по всему, нет никакого дела. Он тянется большими пальцами к его щекам, вытирая соленые дорожки, и тот опускает веки под его прикосновениями, позволяя заботиться.       — На данный момент я не могу дать тебе больше, чем это, — проговаривает старший, не надеясь на понимание. Он бы рассказал ему больше, произнес каждое мгновение, спрятанное глубоко под ребрами, словами, но язык попросту не повернется. Не сейчас.       — Этого более чем достаточно, — шепчет Джисон с осторожной улыбкой, переплетая пальцы с оставленной невесомо на его бедре ладонью. — Спасибо, что позволил… увидеть тебя, — шмыгает он машинально носом, ловя его и так разбитый взгляд. Касается осторожно пальцами его подбородка, все еще исследуя границы, и поглаживает большим по краю острой челюсти. Минхо следует за его прикосновением, прижимается к его ладони, словно кот, забывший, или же хуже — никогда не видавший — ласку. — Обещал сыграть для нас с Майри… — ухмыляется Хан. — Как будешь перед ней оправдываться? — Ли ответно светится тому, как тот пытается разрядить обстановку.       — Мы не сможем оставить это в секрете? — притворно, словно заговорщически шепчет он.       — О, — удивляется Джисон подобному ответу, — мне стоит быть с тобой осмотрительнее. Увы, я не смогу утаить подобное от нее.       — Пожалуйста? — он ложится на его бедро щекой, смотря снизу вверх ласковым взглядом таких разных, необычных в природе своей глаз.       — Не смей так на меня смотреть, — младший отворачивается, краснея, а тот, наблюдая за ним, ухмыляется. — Я все сказал, — качает он головой, все еще не в силах вернуться зрачками к нему.       Ли же поднимается осторожно с места, совсем едва сдвигая лавочку икрами назад. Его ладонь вновь на щеке Хана, но уже не, чтобы стереть его слезы, лишь повернуть к себе, желая взглянуть в озеро его истинных чувств. Тот все еще сопротивляется, в особенности осознавая, что старший встал ровно между его так нарочно расставленных ног.       Минхо, чуть прикусив губу, чтобы не сказать лишнего, касается носом его скулы, скользя к ушной раковине. Легкий поцелуй остается на бархатной мочке, и Джисон готов поклясться, что на его месте сейчас не останется ничего, кроме жалкой лужи его самообладания.       — Такой красивый, — шепот запускает мурашки под слоем новой одежды, подначиваемый трепетными касаниями Ли. Он изучает его изгибы, скользит по мягкой ткани, приятно запоминая каждое ощущение под чувствительной кожей пальцев.       — Я старался, — Хан готов убить себя, слыша собственный сдавленный близостью голос.       — Ты всегда красивый, — Минхо целует его в уголок губ, улыбаясь в легком ехидстве. — Особенно, когда не стараешься.       — Замолчи-и, — сквозь легкую дрожь выдыхает он, пытаясь слегка отстраниться от пытливых, изучающих касаний.       — Если только ты сам закроешь мой рот, — его поцелуй приходится прямо в нежную кожу щеки, замечая, как чужой румянец становится ярче. Джисон же едва различимо от выдоха мычит, пытаясь увернуться, и все же поворачивается к нему, оглядывая наконец и его костюм — аккуратный черный смокинг с темной рубашкой под пиджаком.       — Закрою, — соглашается Хан, притягивая его еще ближе к себе. Ладони поднимаются по груди Ли, останавливаясь на шее, глаза, встречаясь с его, наблюдают за тем, как расширяется зрачок на светлом фоне, закрывая собой большую часть радужки.       Горячий воздух нерешительности, желания оттянуть момент, касается губ старшего и более не находят сил сопротивляться и искать доводов остановиться. Джисон прикрывает подрагивающие веки и вжимается в него всем своим теплом, ощущая ухмылку уже на собственных губах — свою ли?       Непослушные касания старшего пытливо спускаются все ниже, вдавливая большими пальцами тазобедренные косточки, когда Хан углубляет поцелуй, проходясь мягким языком по его нижней губе, прося приоткрыться. Пальцы правой руки младшего скользят от шеи к затылку, притягивая того еще ближе в себя, зарывается в нем до беспамятства, и, чувствуя его ответно, приглушенно стонет прямо ему в рот. Ощущает, как кисти Минхо оказываются все ниже, обхватывая уже его бедро с одной стороны и ягодицу с другой, вжимая практически в себя.       Черт, черт, черт.       — Мхм, — секундно останавливается он, прикусывая чужую губу, когда тот запускает тягучую волну в пах, стоит ему только сжать внутреннюю часть бедра.       А Ли, точно пользуясь его заминкой, берет инициативу на себя, теперь направляя поцелуй самостоятельно, чем только сильнее сводит мужчину с ума. Язык сплетается с чужим более умело, понимает, что и как нужно сделать, чтобы вновь почувствовать, как сжимаются на собственном загривке волосы, как сбивается на губах дыхание, а после с легким свистом возвращается спасительно в легкие.       — Минхо… Минхо, — задыхается Джисон, отстраняясь сам того не желая. — Мы в соборе, — напоминает он. — Тут, должно быть, камеры, — осматривается, но взгляд совершенно заплыл. И Ли кивает, не в силах подавить улыбку, и продолжает языком скользит по чуть припухшим губам.       — Мы ведь не торопимся, верно? Я хотел еще прогуляться, — говорит он, чуть отходя, и едва не спотыкается о маленькую лавочку, оставленную рядом.       — Прогуляться? — краснеет Хан, поправляя кофту на паху. — Да. Здорово. Прогуляться, — убеждает себя, отводя каждую непрошеную мысль, и видит усмешку Минхо, поднимаясь со старого инструмента. Ноги не держат, но он не подает виду — нужно еще спуститься за оставленной внизу курткой.       Ли забирает пальто, накидывает на себя, помогает ответно одеться младшему, застегивая молнию до подбородка, и оставляет легкий поцелуй в кончик носа, словно издеваясь над загнанным в клетку зверьком. Джисон не дает ему завязать на себе шарф, повязывая его вокруг чужой, неприкрытой ничем, кроме ворота рубашки, шеи.       — Не раздражает? — спрашивает он, переживая, что ткань может быть недостаточно приятной коже.       — Я не ощущаю ничего, кроме твоих прикосновений, — шепчет Минхо, не подозревая, что тому стоит нескольких сантиметров поднять ладонь и накрыть его рот, чтобы тот не произносил подобные фразы так бесстыдно в лицо. Губы Ли растягиваются моментально в улыбке, он вдыхает запах ежевичного крема для рук и оставляет несколько осторожных поцелуев на его пальцах и середине ладони, вновь заставляя того вздрогнуть. Джисон прячет руки за спину и ищет возможность, чтобы отвернуться, ощущая, как к щекам вновь приливает.       На улице их встречает спокойный сумрак буднего дня. С неба падают легкие белоснежные хлопья, оседающие на плечах и макушке. В центре иссиня-черного полотна убывающая неспешно луна, и у Хана, кажется, входит в привычку теперь смотреть на нее и видеть чужие глаза, которые в данный момент совсем-совсем рядом, словно в этом и нет никакого смысла.       Россыпь звезд сопутствует их пути, пока они медленно ступают по слегка мокрому асфальту, потрескавшемуся в некоторых местах от времени. Старый город, несомненно, красив, хочется делать остановку каждый неторопливый шаг и рассматривать то, что открывается взгляду минуту за минутой.       Минхо, находя в себе смелость, проникает в чужой карман и находит теплую ладонь, согревая свою, когда переплетает внутри пальцы. Джисон смотрит на него украдкой, боясь разглядывать, но даже на долю секунды замечает на дне уверенных, теплеющих глаз, сомнение, граничащее со страхом. Слова остаются на языке, не решаясь спросить. Он бы поделился, если бы мог… Если бы хотел. Пока не время.       — Как у тебя получилось это организовать? — задает самый несложный из мучающих его вопросов.       — Этот собор частенько арендуется для мероприятий или выступлений, а мой знакомый — органист, помог найти контакты и арендовать помещение на пару часов, — пожимает плечами Ли, а тот кивает, раздумывая над следующим.       — Как ты научился играть? — поглаживает его ладонь большим пальцем, стирая остатки холода.       — Моя мама… она играла, когда ей было грустно, — Минхо прикусывает язык, но не решается смолчать, отвечая искренне. — Я слышал, видел, как она это делает, и… научился, — он замолкает, размышляя, стоит ли сказать остальное. — Я не понимал, что ей было грустно, осознал лишь позже. С эмоциями людей в детстве было туго, если я не видел напрямую, что человек плачет, я и не понимал, — вдыхает, проглатывая саднящий горло ком. — Мне хотелось заслужить… похвалу? тепло? любовь? Я и сам не знаю. Но то, как быстро я этому учился, — Ли качает головой, а уголок губы неприятно тянется вниз, — обернулось против меня. Я не знал ничего о музыке, лишь запоминал, как играет мама, а потом просто производил то, что нравилось мне самому.       — Сегодня… тоже? — осторожно спрашивает Джисон. — Я не слышал раньше этих композиций, — и тот кивает.       — Я вдохновлялся многими, безусловно. Бах, Регер, Франк, — перечисляет Минхо, не задумываясь. — Но было бы странно рассказывать свою историю, через чужую музыку, — он отворачивается, словно смотрит на очередную архитектуру, и все же в неловкой тишине продолжает: — Пока был жив отец, я практически не играл, потому что спокойно мог… — на лице вновь появляется улыбка, полная сожалений, — …мог остаться без рук. А когда он умер, мама сама меня просила сыграть. Злилась потом, конечно, но все равно на время ей становилось легче, — Хан останавливается, вставая чуть перед ним, и вынуждает посмотреть на себя. — Не нужно, — качает он головой, избегая прямого взгляда, сводя на переносице брови. — Это все было в прошлом. Сейчас мне переживать не о чем. Я здесь. С тобой.       — Скажи, что был кто-то, кто мог тебя поддержать в то время, — просит Джисон, чувствуя, как во рту становится сухо, а глаза, напротив, наливаются предательской влагой. И когда тот болезненно кивает, он притягивает его к себе, тепло обнимая.       — Рубина, — шепчет он ему в плечо. — И… Ёна, — произнести ее имя не в мыслях оказалось сложнее, — моя… моя младшая сестра, — голос дрогнул, и Хан прижал его сильнее, дабы Ли полноценно чувствовал его близость — он не даст ему упасть.       Джисон не знал о его сестре, не был готов это услышать, но понимание, что той тоже нет в живых, настигло его моментально. Вопросов становится лишь больше, но все они абсолютно не имеют смысла, когда видишь его в таком состоянии сейчас.       — Я-я… — не знает, как сказать хоть что-то старший.       — Ты ни в чем не виноват, — обещает Хан. — Она бы хотела, чтобы ты был счастлив, ведь так? — и Ли качает головой, отрицая, хотя понимает, что глупо.       — Я виноват… Виноват, я знаю, — но Джисон не верит.       — Минхо, — зовет его тот, беря его лицо в свои ладони бережно. — Как бы тебя ни убеждали в обратном, но я знаю, что твое сердце способно на любовь, — он спускает одну кисть к его груди, накрывая пальцами. — И несмотря на все, что произошло в прошлом, ты не должен запрещать себе выбирать себя. Ошибки на то и ошибки, чтобы извлекать из них опыт… Ты не сделаешь легче другим своим несчастьем. Особенно тем, кого… кого больше нет с нами. Ёна была бы рада наблюдать за твоей улыбкой, разве нет? — Ли кусает до металлического вкуса губу, пытаясь отвернуться и не выдать собственной слабости, которая и так читается без слез. — На все нужно время. Но разве ты страдал недостаточно?       — Джисон… ты не понимаешь, — пытается оттолкнуть старший.       — Не понимаю, — соглашается он. — Я и не должен понимать. Наши потери несопоставимы, но я все еще знаю, что такое терять близкого. Знаю, каково это — приходить в себя после всего… Скорбеть. И я знаю, что, невзирая на то, сколько пройдет времени, дыру в груди ничем не заполнить, — шепот согревающий, не требующий ничего. — Просто прошу себе не отказывать в счастье, когда выпадет шанс его впустить в свою жизнь, — Хан берет его за ладони и подносит их к лицу, выглядывая тепло из-под ресниц. Прижимается губами к костяшкам творца и принимает.       — Я… постараюсь, — обещает Минхо, даже отчетливо понимая, что велики шансы не сдержать. Но Джисон и не просит сдерживать, давая новый шанс на ошибку, ведь осознает, что подобное обязательно сталкивается с препятствиями, которые не всегда могут быть по зубам.       Теплая улыбка и его руки в своих — все, что сейчас нужно кровоточащему старыми ранами сердцу, на которое младший так заботливо повязывает новые белоснежные бинты, целуя в самые уязвимые места. Он следует за ним, точно за светом, не смотря под ноги, не наступая на его следы, достаточно лишь лика перед собой.       Рождественские гирлянды украшают город, но все, что видит перед собой, — это отражение разноцветных огоньков в чужих кругловатых глазах, запоминающих так жадно каждый уголок, словно боятся более не вернуться. И теперь, когда ему вновь есть, что терять, черепную коробку разрушает новый панический страх.       — Джисон, — зовет Ли, когда тот обязательно оборачивается к нему с улыбкой. — Ничего… — не решается испортить момент, все же зная, что тот не согласится остаться.       Он улыбается ему ответно, когда они проходят на главную площадь. Людей в поздний час не слишком много, лавочки начинают закрываться, и Минхо успевает купить у пожилой дамы пару сдобных карамельных булочек с пеканом и горячий зеленый чай, с торчащим из стаканчика пакетиком.       Внутри зарождается нечто инородное, непривычное, что хочется взять и мгновенно выбросить, оставив лишь то, что сопутствовало ему в каждом дне, — уничижение и разъедающую разум пустоту, наполненную ненавистью к самому себе. Но лишь один, второй взгляд, пойманный неловко, когда совершенно не слышал его просьбы посмотреть на то или иное здание или звезды на небе, отодвигает болезненное подальше. Напоминает о данном обещании, учась получать и положительные эмоции от жизни, в которую уже давно не верит.       — Какие цветы ты любишь? — спрашивает Минхо, когда они останавливаются у старушки в переходе, перебирающей оставшиеся букеты. И Джисон на мгновение теряется, когда тот достает бумажник. Пожимает плечами, не находя, что ответить, и Ли смотрит на него с теплом, изучая, а после возвращается к цветам. — Будьте добры, вот эти камелии, — он указывает на нежно-розовые, схожие с чужим румянцем сейчас, и, даже не глядя, чувствует, как Хан задерживает дыхание. Улыбка невесомо ложится на его губы, когда он вручает их ему, задерживаясь ненадолго на тепле его кожи.       — Спасибо, — одними губами смущенно произносит младший, поднося бутоны к лицу, чтобы вдохнуть приятный аромат. — Они очень красивые.       Не красивее тебя.       Они выходят из перехода, вывеска отеля сияет огнями, привлекая внимание. Людей совсем нет, потому Минхо гораздо проще переплести их пальцы и ненароком поцеловать его в щеку, вызывая вновь и вновь неловкое бурчание.       — Я же перестану сдерживаться, — угрожает Джисон, а тот лишь смеется.       — Хорошо? — глаза наполняются искрами, смешанными с усмешкой. — Не сдерживайся, — шепчет он практически в его лицо, и Хан слегка смотрит по сторонам, прежде чем вжать его в ближайшую кирпичную укладку.       Одна ладонь скользит по его груди, вторая оседает осторожно с букетом. Он ухмыляется, видя ответный огонек в чужих глазах, и встает вплотную, не давая ему сбежать. За затылок тянет его лицо на себя и целует так, как хотел все это время, показывая каждую грань, что таил внутри, боясь спугнуть.       Губы собираются идеальным пазлом друг с другом, согревая теплым воздухом чуть замерзшие лица, к которым так правильно теперь приливает кровь, замутняя сознание. Джисон не стесняется — берет все, что может взять. Наклоняет голову то в одну сторону, то в другую, изучая еще неизведанного мужчину так, как ему заблагорассудится. Ли выдыхает сдавленно ему в губы, чем подначивает того брать глубже, развязнее, прикусывая мягкую плоть и зализывать легкую боль языком, обещая каждую непрошеную мысль, что поселяется нарочно и так необходимо у каждого в голове.       — Я хочу… тебя, — шепчет, едва отрываясь от него, Хан, а у старшего закладывает в ушах, когда он действительно осознает, что они к этому пришли.       — Это сейчас были мои мысли или ты правда это сказал? — спрашивает Минхо, не открывая глаз, пока своим носом слегка поддевает чужой.       — Хочу, — повторяет он. — Ты тоже? — и тот, словно под гипнозом, кивает. — Тогда…       — Пойдем, — он оставляет еще один короткий поцелуй на его губах и, обнимая поясницу, разворачивает его лицом к отелю. — Аптека? — спрашивает он, подходя к знакомой вывеске по пути.       — Я… не надо, — мнется Джисон, не зная, как сказать, что купил все заранее, еще когда ездил за покупками.       — У тебя есть? — удивляется Минхо с легкой ухмылкой на губах.       — Я ведь понимал, что когда-то это должно случиться, — бурчит он, идя вперед и стараясь избегать его прямого взгляда. — Не думал, что именно сегодня, но после вчерашнего… решил подготовиться, — Ли расплывается в улыбке, идя сзади, и ничего больше не говорит, прикусывая губу.       Тающий под ногами недавно выпавший снег не раздражает, мягко обволакивает, ведет их к отелю. Старший переплетает их пальцы, думая о том, что хотел бы для него сделать сегодня — хотя бы сегодня. Завтра снова Найтмер Хилл. Завтра снова привычные тиски и терновый венец на сердце, не дающий сдвинуться чуть ближе к своей любви.       Они проходят внутрь, Джисон машет одними пальцами другу, вновь вышедшему на вечернюю смену, и сворачивает с Минхо к лифту, замечая всего несколько гостей, расположившихся в вестибюле. Ли проходит первым, нажимая на нужную кнопку, и, дождавшись, когда двери закроются и не придержав их для чуть поторапливающегося мужчины, он поворачивается к младшему, смотря ему в глаза ровно секунду, прежде чем распознать желание. Обрамляя его лицо ладонями, упирает своим естеством его в стену, вновь срываясь поцелуем на его приоткрытый в удивлении рот. Хан ударяется поясницей о железный выступ, мыча сдавленно в его губы, и тот, словно извиняясь, поднимает его, держа под бедра, чтобы выровнять не слишком заметную разницу в росте.       — Кто? Я? Ты? — спрашивает Минхо, кусая его за нижнюю, не давая опомниться.       — Ты… я… что? — не понимает мужчина, чувствуя, как предательски плывет сознание под его прикосновениями. Ли только лишь ухмыляется, испытывая столько неограненных ощущений сразу: от возбуждения — самого простого и логичного сейчас — до того, как собственные, казалось бы, для себя неуверенные действия влияют на мужчину.       — Позволишь мне быть сегодня сверху? — спрашивает в его губы, получая мгновенный приглушенный полувсхлип-полустон и едва заметный кивок в ответ.       Лифт открывается, и они не сразу замечают это движение, пока швейцар чуть слышно прочищает горло, проходя внутрь. Минхо не отстраняется от младшего, прямо на руках несет его в сторону номера, останавливаясь, не глядя, у нужного. Джисон одной ладонью сжимает его затылок, другой же притягивает за позвоночник ближе, оставляя лепестки камелий на влажном от снега пальто, лишь бы удержаться дольше.       Хан не помнит, когда в последний раз было так хорошо, чтобы он затуманенным разумом забывал обо всех приличиях, слепо доверяя всему, что с ним собираются сделать. Не замечает, как они, после двадцати неудачных попыток попасть картой по замку, оказываются в номере. Не замечает и как на автомате скидывает ботинки в прихожей, сильнее обнимая бедрами талию мужчины.       — У нас завтра опухнут губы, — смеется Ли, который за все тридцать три года, кажется, столько не целовался, сколько за один вечер с ним.       — Я… я… — не соображает Джисон.       — Ты, ты, — ставит он его на пол, снимая с него куртку и кидая букет на диван в гостиной. — Точно порядок? — он осторожно смотрит в его расширенные от возбуждения чернявые зрачки и находит в себе остатки разума, беспокоясь. — Ты правда хочешь или это…       — Черт возьми, — выдыхает младший и трет лицо ладонями. Оглядывается по сторонам, смотрит на потолок, на свой пах, поправляя давящие на выпуклость брюки. — Вроде, — пожимает плечами. — Кошмаров не было… Хочу я по логичной причине, — глупо усмехается, убирая взбившиеся волосы с лица.       — Хорошо, — Ли снова машинально оставляет чуть влажный поцелуй на его виске.       — Я… в душ? — словно спрашивает, боясь, что тот переключился на волнение, но Минхо уверенно кивает, провожая взглядом.       Джисон заходит к себе в комнату, испытывая, как все чувства обливают его разом. Первым делом хочется позвонить Хенджину, рассказать, выбросить все, что всплеском адреналина сейчас разливается в его груди. Но Эндрю написал, что тот где-то посеял телефон, да и времени сейчас тратить совершенно не хочется ни на что, кроме мужчины за дверью.       Он достает из оставленного на комоде пакета необходимое. Стягивает с себя всю одежду, жалея, что приходится делать это своими руками, а не наслаждаться ненасытностью старшего, стягивающего с него каждую вещь по отдельности. И в маленькой душевой смотрит на себя в зеркало, в которое последний раз глядел, когда в момент искренней слабости мастурбировал на Ли. Теперь же его прикосновения не плод фантазий, а самая настоящая явь, в которую поверить сложно, даже, когда кошмары остались позади.       Капли переменчивые, теплые пытаются смыть с него возникшее наедине с собой напряжение. Он не знает, каким будет с ним Минхо, и доверять одну из самых сокровенных частей в любом случае страшно, хотя и понимает, что мужчина еще ни разу не причинил существенной боли, особенно в своем трепетном обращении с ним.       Он выходит из своей комнаты в одних боксерах и майке, накинутой, ожидая, что тот не разденется, — и он оказывается прав. Старший неловко перебирает пальцы в тишине гостиной, остывая после горячего душа, в привычной уже Джисону домашней одежде — лонгслив и свободные штаны. Оба сглатывают в унисон, чувствуя, как в воздухе сплетаются запахи отельных гелей для душа, оставляя облако чего-то среднего между медовой розой и плетеной корзиной с грейпфрутами.       Хан подходит ближе, кидая на диван свежий тюбик смазки и пару серебристых квадратиков. Ли смотрит на него украдкой, видимо, и с него сошла редкая уверенность, возникшая от опасной близости, либо же он попросту боится все испортить, что младшему, безусловно, приятно. Минхо осторожно берет его за запястье и тянет на себя, усаживая сверху на упругие бедра, скользит по его рукам все выше и смотрит тепло, но с ноткой серьезности в его глаза.       — Уверен, что хочешь? — негромкий голос нарушает возникшую тишину. Джисон лишь кивает в ответ, как само собой разумеющееся. — Позиции?       — Без разницы, снизу даже… привычнее, — говорит Хан, не зная, как это будет воспринято старшим, но в том совершенно нет ревности — лишь понимание. — Хотя на твой счет изначально были иные мысли, — делится, позволяя себе невесомую ухмылку. — Чаще представлял, что я веду, — смазанная ежевичным бальзамом губа оказывается прикушена в смущении, когда он, позволяя себе наглость, ползет ладонями по его торсу, не поднимая ткани. — Некоторые вещи продолжают одержимо крутиться в моей голове, — ухмылка отражается на чужом лице, и Ли переходит неспешно в наступление, обрамляя его шею поцелуями.       — Какие, позволь узнать? — взгляды встречаются всего на долю секунды, прежде чем вновь проследить дорожку из поцелуев, трепетно огибающую родимое пятно чуть выше груди. Минхо чувствует щекой, как отчетливее начинает биться сердце от этого вопроса, и в легкой усмешке ждет ответа, застигнув его врасплох.       — Всякие, — шепчет он, изучая под пальцами тело мужчины, задрав голову, чтобы открыть еще больше пространства для его внимания. — Мне любопытно, какой ты на вкус, — зарывается в его волосах одной ладонью и смотрит сверху вниз, двигаясь чуть ближе.       — Вчера..? — не понимает Ли.       — Вчера я попробовал лишь часть, — проговаривает сквозь неловкость ему в губы, замечая легкий испуг и смущение теперь в чужих глазах, и губы растягиваются в ухмылке.       — Тебе такое нравится? — уточняет без осуждения, лишь с интересом.       — Не скажу, что у меня огромный опыт, — усмехается Джисон. — Просто появившаяся некогда мысль засела в голове, и теперь не выдернешь, пока не попробуешь, — Минхо задумывается над его словами, ведя полемику в собственном мозге и кивает, словно закончив обсуждение. Тянет его за край майки, но младший останавливает. — Сначала ты, — просит, но ни в коем случае не требует. — Я хочу увидеть тебя…       Ли чуть отворачивает взгляд, понимая, что спорить бессмысленно, сопротивляться в этом смысле тоже — Хан должен увидеть его. Так будет честно.       Он приподнимает руки вверх, ладонями к нему, как бы открываясь для того, чтобы он его раздел, и смотрит прямо в глаза, стараясь смягчить взгляд. Минхо не злится на него, лишь на себя за невозможность быть другим. Другим для него. Торшер у окна — единственное, что так или иначе освещает его мысли, читаемые на лице. Джисон осторожно касается его губ своими, обещая о принятии, и, пока, не отстраняясь, медленно тянет ткань наверх. Двигается назад, когда лонгслив достигает его подтянутой груди, глядя на открывшиеся линии, проходящие от его ключиц до места под ребрами. Ли пролезает через ворот, но не спешит открывать предплечья, смотря в чужие беспокойные глаза. Младший же поочередно убирает ткань с одной и после с другой руки, замирая на практически одинаковых татуировках, обрамляющих кожу от запястий ближе к локтю. Под изящными темными змеями пальцами застывает на шрамах, так не похожих друг на друга, и поднимает свои зрачки к нему.       — К-кто? — голос вздрагивает, хотя визуально он кажется более спокойным.       — Большая часть от отца, — он показывает на грудь, проводя по самым глубоким шрамам, в ширину достигающим до нескольких сантиметров. — Некоторые от Люция, — кивает он себе за спину и показывает пару линий на теле. — Эти, — он стискивает кисти в ладони, — тоже от отца… которые я пытался перекрыть.       Молчание возникает необходимо. Джисон касается его едва заметно, запоминая, принимая, как и обещал. Остается ладонями на его скуле и ласково поглаживает, смаргивая влагу с ресниц. Прижимается к его груди своей, даря самые теплые объятия, и видит несколько тонких линий, раскинувшихся по его спине в немом узоре боли.       — Почему? — шепчет он, не настаивая на ответе, просто не может промолчать. Кому в здравом уме придет в голову делать подобное с ребенком?       — По разным причинам.       — А… а Люций? — все же решается на этот вопрос. — Какое право он имел прикасаться к чужому ребенку?       — Никакого, — отвечает взрослым разумом Минхо. Ребенок не мог противостоять бессмысленности чужих действий, ребенок не мог знать, что правильно, а что нет. Ребенок мог лишь подчиняться воле родителей и принимать наказание за проступок, который сочли они неверным. — Мои родители верили в здравость этих действий. Считали, что таким образом он может избавить меня от… дьявольского влияния и прочей чуши, — делится он с грустной усмешкой, пока младший бережно поглаживает его по позвонкам, не отстраняясь. — Для маленького городка во мне, едва появившемся на свет, было слишком много дерьма, начиная от расстройства, которое не было никому знакомым в то время, заканчивая влечением к мужскому полу, — все же озвучивает он каждую догадку Джисона.       — Мне так жаль, Минхо, — шепот такой тихий, нерешительный, словно его сочувствие может хоть что-то исправить. — Не знаю, что я вообще могу сказать, — он берет его лицо в ладони, поглаживая большими пальцами скулы, избегая прямого взгляда в глаза, когда Ли, напротив, смотрит только в них. — Это все так отвратительно и мерзко, — качает головой, пытаясь хоть как-то структурировать мысли. — Ты этого не заслужил.       — Я и тебя не заслужил, но ты здесь… со мной. Не заслужил и капли твоих теплых чувств.

Доверия.

      — Что за глупость? — Джисон кривит брови и кладет свой лоб на его, прикрывая ненадолго глаза. — Это не так работает. Ты не должен заслуживать чьи-то чувства, они собираются внутри иначе… А вот спокойную жизнь и безусловную любовь заслуживает каждый ребенок, вне зависимости от каких-либо критериев, — Минхо качает головой то ли не веря, то ли отрицая отношение его слов к нему. — Я рад, что ты вырос именно таким… Что ты не закрылся и все равно оказался там, куда тебя привело сердце, — он приоткрывает глаза и едва ощутимо оставляет тепло на его губах. — Нужно иметь огромную выдержку и силу выстаивать против стольких полоумных в столь юном возрасте.       Ли ведет плечом, не особо понимая, что нужно отвечать на подобные слова, потому что не привык к ним. Он наблюдает за искренностью, смешанной с беспокойством в его зрачках, и лишь через это успокаивает загнанное в откровенности сердце.       — Ты не отталкиваешь меня, — вновь едва колышет воздух рядом с собой Хан. — Я принимаю всю твою боль, хорошо? Мне важно твое прошлое только в контексте самого тебя, чтобы я полноценно понимал, что за человек сидит передо мной. Во мне не найдешь осуждения за ошибки, потому что все это сделало тебя таким, какой ты сейчас. А я ведь смог влюбиться? Значит, было в кого.       — И в кого же? — слегка ухмыляется Минхо, все еще трепетно поглощающий каждый чертов раз, когда тот говорит о своих чувствах к нему.       — В мужчину, заставившего поверить меня, что я достоин подобного отношения… — Джисон неловко прикусывает губу, чувствуя, как тот все же тянет ткань майки ответно вверх.       — Я ведь не сделал ничего особенного, — искренне не понимает Ли, касаясь губами области его сердца и ладонями обнимает мягкую утонченную талию.       — Делаешь, — сглатывает он, наблюдая за ним трепетно сверху. — Каждый день, Минхо. Я чувствую себя… ценным… рядом с тобой.       — Хочу доказывать тебе это в каждом мгновении, — шепчет он, орошая поцелуями открытую для него теплую кожу, словно оставляя электроды в нервных окончаниях, что будут и после напоминать о его присутствии рядом. — Потому что правда не понимаю, как могу быть твоим выбором. Поэтому, ловя твой взгляд на себе, лишнее прикосновение или просто желание быть рядом, я благодарю бога за выпавший мне шанс, — глаза бегают по его лицу, вновь и вновь ловя себя на мысли, что смотрит на него впервые, — чувствовать себя твоим.       — Говоришь такие вещи, а сам не понимаешь как, — усмехается смущенно младший и двигается чуть ближе, кладя локти на его плечи, и тянет за затылок на себя. — Я не идеален, Минхо, — но тот не соглашается, в ту же секунду качая головой. — Правда. Ты слишком влюблен, чтобы это понять, — губы дергаются в теплой улыбке, когда он поддевает его нос своим.       — Плевать, — тихо произносит Ли в его губы, сгорая от желания быть сейчас еще ближе.       — Тогда покажи мне, — Хан чуть двигается на нем, расплываясь в опасной улыбке, когда чувствует взаимное возбуждение. — Покажи, какой я идеальный для тебя.       Минхо в тот же миг чувствует до того незнакомый голод, смешанный с желанием исполнить каждую его просьбу. Губы жадные находят чужие, не растягивая момент, а в нем же разрушаясь, двигаются резво, быть может, даже слегка грубо, что еще сильнее распаляет жар по телу Джисона, так правильно тая в его ненасытных руках, словно пытающихся запомнить каждую частицу его бархатного покрова.       Хан двигается на нем откровенно, без стеснения, в моменте начиная путать, чей приглушенный стон исчезает меж их раскаленных губ. Ли позволяет себе больше, переводя одну из ладоней ему на ягодицу, сжимая, когда тянет еще сильнее в себя. Пах напряженный упирается в чужой так явно и крепко, что еще немного и, кажется, сойдет с ума.       В комнате становится столь невыносимо жарко, и даже торшерная лампа не помогает увидеть хоть что-то сквозь пелену опьяняющего желания. Минхо отстраняется, делая необходимый легким глоток воздуха, и переворачивает Джисона лопатками на диван, нависая сверху. Влажные требовательные следы спускаются от челюсти младшего все ниже, пока ладонь старшего уже настойчиво упирается в ткань его боксеров, пролезая под резинку. Довольная ухмылка расцветает на его губах, не находя раздражительных препятствий, и он тянет белье вниз, оказываясь лицом уже у мелких шрамов на его ребрах.       В голове у Хана столько непривычных чувств сразу, каждое из них раздается тяжестью, противно шепча, что привыкать к этому не стоит. Четыре года не проходят бесследно. Быть просто телом для чужого удовольствия, отвыкнуть от того, что кто-то может любоваться тобой так, быть лицом к лицу и не бояться сделать что-то не так, пока каждый твой нерв сплетают внимательностью, готовя к большему. Видя, как Ли увлечен им, как старается расслабить любую зажатость, чувствуя ее столь отчетливо под своими губами, Джисон наслаждается, доверяет, но где-то на фоне все равно машинально ждет, что сейчас его перевернут, используют и закончат. Для него в какой-то момент подобное стало до боли привычным, нормальным, что трепет и ненасытное желание старшего сейчас воспринимается, как самый долгожданный подарок, которого так хотел, но в существование чего уже не верил.       Минхо прикусывает его кожу, заставляя ощущения сплетаться в тугие скользкие узлы внутри, отвлекаясь на едва заметную боль, которая распространяется по пылающему телу прохладными мурашками. Младший зарывается в его макушке, пытаясь собрать ладонь в кулак, но подрагивающие пальцы лишь поглаживают, двигаясь вместе с ним на сантиметры ниже, пока он не чувствует очевидный жар на своем паху.       Взгляд опускается к нему, наблюдая за тем, что тот хочет сделать и как. Чужая опытность — загадка, которую хочется неожиданно для себя раскрывать с каждым подаренным ему слоем.       Ли касается его плоти, обрамляя своей, не сказать, что большой, ладонью, стирая с головки каплю предэякулята. Врачу подобает знать о многих тонкостях человеческого тела, но практики все же ему не достает, к чему он, к собственному сожалению, доходит, лишь оказавшись напротив собственной слабости.       — Как бывший работник отеля, я бы не делал это на диване, — шепчет с едва заметной усмешкой Джисон, но тот, кажется, совсем не слышит, оставляя несколько подбадривающих — самого себя — поцелуев на внутренней части бедра и гладком паху. — Ч-черт… — он откидывается затылком назад и опустошает легкие в зажатом выдохе, прикрывая на секунду глаза.       Минхо проводит языком по основанию, поднимаясь выше, и запоминает жадно каждую деталь дернувшихся бедренных мышц. Он знает, куда нажать, где провести, чему уделить больше внимания, применяя теорию так упорно на практике. Не берет глубоко, не считая нужным, но втягивает и так довольно впалые щеки, пряча зубной ряд, когда насаживается, и проводит по уздечке пытливо кончиком языка, запоминая каждый доверенный ему вкус.       Хан не может не смотреть, выглядывая из-под приоткрытых пальцев и замечая, как тот все же бессильно смущается под его наблюдением, краснея на кончиках ушей. Джисон выгибается, стоит тому задеть особо чувствительную зону, о существовании которой даже не подозревал, и чувствует себя поистине не настроенным инструментом в руках настоящего мастера, показывающего, какие мелодии на самом деле он мог бы производить на свет.       — Минхо-о… — зовет он его, сжимаясь.       Подобные моменты всегда происходили быстро и без толики страсти и такого ненасытного желания, и сейчас, испытывая, как тот неторопливо растягивает удовольствие обоих, его машинально хочется поторопить. Но на деле ведь ему совершенно не хочется останавливаться, довольствуясь каждым подаренным мгновением внимательности и собственной значимости.       Ли же выпускает его возбуждение изо рта, хотя и продолжает согревать своим дыханием. Берет в руки смазку, нанося на пальцы и, осторожно касаясь его промежности, вспоминая слова, сказанные ранее. Сгибает его правую ногу в колене и смотрит уже более отчетливо, сглатывая. И лишь вид младшего, прикусившего собственную фалангу указательного пальца, лежащего с чуть влажными глазами, что смотрят на него с такой нуждой, заставляет его спустить последний, удерживающий тормоз.       — Ты хотел попробовать меня первым? — тихо мурлычет он, сползая чувственными поцелуями ниже прежнего. — Прости, — горячий воздух касается колечка мышц, и Джисон автоматически закрывается от ощущений, словно боясь того, что будет приятно.       Минхо целует совсем рядом, не торопясь, указательный же палец вновь касается его уже увереннее, массируя и слегка надавливая, но пока, не входя, хотя тот уже успел подготовить себя в душе. Язык собирает влажные капли, оставшиеся после душа, и слегка солоноватые, вышедшие от жара, невыносимо возникшего между ними. Он медленно приближается к наиболее трепещущей точке и, когда касается, слышит отчетливый стон, мыча прямо в поверхность. Ладонь сжимает заднюю часть его бедра, сильнее прижимая ногу к его груди, и двигается ртом вновь по ощущениям, запоминая каждую деталь.       Палец, помогая готовить его, проникает аккуратно внутрь, не встречая сопротивления, и двигается в нем, смазывая стенки для большего. Джисон же находит в себе силы сжать его загривок дрожащими руками, притягивая бесстыдно ближе, молча прося о большем. Глаза слезятся от перенапряжения, от непривычно приятного отношения к себе и собственной подготовке. Ли не торопится, не думает совершенно о себе, концентрируясь лишь на эмоциях младшего, продолжая выхватывать из его груди очередную несдержанность, что в звуках, что в ругательствах, которые остаются улыбкой на его старательных губах.       Второй палец проникает чуть сложнее, вызывая перед взглядом белесые мушки возбуждения. Минхо кусает его бедра, зализывая, и поднимается ближе, соскучившись по близости его дыхания. Запах мускусный горячего тела смешивается с остальными, создавая тягучий коктейль самых неприличных мыслей. Он поддевает зубами его сосок, не отводя глаз от лица, и разрывается от реакции, получаемой так сдержанно, но так искусно. Оставляет укусы, не в силах насытиться, и на его плечах, переходя на шею, и это вкупе с двигающимися в нем пальцами, разрушает Джисона до конца.       Он более не стесняется, шепотом, словно в бреду, просит большего, насаживаясь на него самостоятельно. Притягивает его к себе, обхватывая довольное лицо кистями, и, дрожа, прижимается к нему губами, не в силах ими даже двигать.       Ли следит за тем, чтобы ему действительно было хорошо, и по неоднозначной для него реакции все же делает вывод, что ему приятно, чувствуя, как он тянется к нему. Хан скользит ладонями по его торсу, сжимая то грудь, то бока, опускаясь пальцами настойчиво ниже, и пытается стянуть такие уже ненавистные штаны, злясь прямо в поцелуй, что те не поддаются. Минхо смеется, не отстраняясь, и помогает, роняя их к коленям, упирающимся в обивку дивана, прямо меж чужих ног.       — Пожалуйста, — шепчет Джисон, обхватывая его, и тянет на себя. Вонзается в его нижнюю губу зубами, пытаясь стереть самодовольную ухмылку, пока сам так порочно не в силах терпеть дольше.       Старший отстраняется и встает между его ягодиц вплотную к промежности. Берет декоративную подушку за своей спиной и кладет ему под поясницу, увеличивая угол для входа. Приставляет головку, не входя, — вновь издеваясь, и, добавляя смазки, толкается по поверхности, ощущая, как возбуждение разливается по всему его телу, заставляя ответно тяжелеть в паху.       Находит, потерявшийся в складках дивана латекс, раскрывая зубами и натягивая наконец на себя. Проходится влажной ладонью по своему члену, проверяет в последний раз готовность младшего, проникая внутрь вновь двумя пальцами безболезненно, и только после этого позволяет себе сделать первый шаг на пути к соединению. Плоть твердая давит на вход, заставляя Джисона на мгновение задержать дыхание, смотря, как бравада мужчины рушится на его глазах, присоединяясь к ответной сломленности нутра одного перед другим.       — Дыши, — Ли гладит его живот, расслабляя — себя или его — пока двигается дальше. — Хорошо? — и тот моментально кивает, чувствуя долгожданное наполнение.       — Еще… — затуманено просит о большем, желая насадиться самостоятельно сразу до конца.       — Чувствуешь? — спрашивает Минхо, видя рассеянный взгляд перед собой. — Чувствуешь, какой ты идеальный? — и на глаза младшего, совершенно забывшего о просьбе, вновь наворачиваются слезы. Он обвивает его бедра и притягивает носочками ближе в себя, давая прочувствовать и себе, и ему еще больше. — С-с, — шипит Ли, когда входит до конца, ощущая бешенную пульсацию, туго сдавливающую его внутри.       — Идеальный? — хрипло спрашивает Джисон, видя чужой голодный взор, устремленный прямо в его почерневшую радужку.       — Невыносимо, — подтверждает Минхо, начиная двигаться.       Его тело скользит внутри столь правильно и чувственно, словно подстраивается под мягкость раскрывающихся для него стенок. Он смотрит, как неспешно они сплетаются друг с другом, как тот обволакивает его, не выпуская, когда выходит практически наполовину. Переводит взгляд на чужой, такой же разбитый и влажный, как у него самого, и берет его теплые запястья, сжимая над головой одной ладонью.       Амплитуда движений с каждым мгновением увеличивается, когда Хан принимает его уже совершенно открыто, не боясь болевых ощущений, которых тот ему так и не доставил, сделав все аккуратно. Шлепки влажные, громкие, отчетливые, смешиваются со звуками, исходящими из глубины диафрагмы. Джисон совершенно открыт в этой позе, под пытливым взглядом, изучающего его, Минхо. Скрывает лицо в собственном плече, но тот, целуя, не позволяет прятаться, желая запомнить каждую деталь их ночи. Свободная ладонь, голодная, жадная, сжимает каждый доступный миллиметр кожи, пока он продолжает вбиваться в него, испытывая под наклоном самую приятную внутри зону.       — Так хорошо? — спрашивает Ли его, но тот отвечает лишь довольными звуками, продолжая сжиматься вокруг него. — Не думал, что ты можешь выглядеть еще красивее. Это невозможно, — шепчет он, ускоряясь и вновь замедляясь, но двигаясь глубже.       — М-мх, — пытается произнести его имя, но звуки, совершенно откровенные, чужие, не хотят собираться в слова. Он тянется за поцелуем, желая закрыть его глаза, чтобы перестал рассматривать то, как он, не в силах сдерживаться, ломается в его руках раз за разом — и, кажется, это самое приятное чувство за всю его жизнь.       — Попроси, — влажная нижняя губа мнется под собственными зубами, отстраняясь от его лица, издеваясь. И младший практически хнычет, дергая сцепленными за головой руками, продолжая дрожать, когда тот проходится слишком правильно внутри.       — Мм… — он жмурится, выгибаясь. — Поце… поцелуй, п-пожалуйста, — губы открываются для чужих, застывая в немом стоне, и Минхо, наслаждаясь его тихой, хриплой просьбой, исполняет ее с удовольствием.       Язык моментально находит его, сплетаясь и всасывая глубже в себя. Зубы стучатся друг о друга неприятно от жестких толчков, но никто не придает значения, теряясь в близости. Этот поцелуй не похож ни на один другой, в нем нет иного смысла, как слиться еще глубже на всех уровнях. Ли теряется в нем с каждым остатком разума и проходится по его небу, щекоча ощущениями, оттягивает его нижнюю губу, и вновь смотрит на его нуждающиеся глаза, видя в них все, что тот и не смел скрывать.       Неужели Джисон испытывает то же, что и он? Неужели его сердце так же изнывает от недостатка близости, от невыносимости объема каждого возникающего рядом чувства?       — Не смотри на меня так, словно я что-то значу, — шепчет Минхо, и в его шепоте мольба, окутанная в первобытный страх, что его действительно можно… любить?       Хан же не сразу понимает смысл сказанных старшим слов, теряясь, потому что взгляд, прикованный к нему, тонет в преклонении перед ликом, точно падшего ангела. Он полностью в его влиянии, очарованный каждой частью его такого важного душе нутра. И в мгновение, когда осознает, моментально хмурится, считая, что тот сказал самую глупую вещь на свете.       Вырвав свои запястья из его хватки, давит на его грудь, усаживая так, как сидели изначально. Опускается на него сверху, не вынося возникшей пустоты, и берет ладонью за шею — несильно и даже не грубо — пальцами вынуждая поднять подбородок, чтобы посмотреть прямо ему в глаза.       — Не смей, — Джисон выдыхает, когда под напором его веса тот входит до конца. — Не смей думать, что это не так… мхм… что ты ничего не значишь, — требует он. — Потому что я уже не могу без тебя, — и это в моменте оказывается самым страшным, что Минхо мог от него услышать.       Хан двигается на его бедрах резче, откровеннее, скользя ладонью от шеи по шрамам, держась за его ребра, чтобы не упасть. Ли дышит загнанно, стараясь заглушить набат тревожных мыслей, разрастающихся на фоне. Все его внимание отдано сейчас ему, и это главное, это то, что он не может испортить ни при каком условии. Мягкая спинка дивана принимает его лопатки, когда он слегка откидывается, позволяя мужчине самому двигаться на нем в собственном темпе, продолжая лишь перекатывать мышцы его влажных бедер под своими ладонями.       Фигура Джисона, подтянутая в легкой грубости после работы в автомастерской, сейчас выглядит так изящно сверху, освещенная лишь отражением бликов лампы в каплях пота, стекающих с его груди, по дорожке пресса вниз. И Минхо ловит большим пальцем, втирая рядом с тазобедренной костью, находя все больше новых эрогенных зон по чужой реакции.       — Не могу… — повторяет Хан, словно во сне, сам не веря, что признается в собственной слабости. — Я хочу быть любимым тобой всегда, Минхо, — низ живота дрожит то ли от спазма, то ли от сухого плача, разгорающегося внутри. — И хочу дарить тебе каждое теплое чувство в ответ, — Ли ведет головой, боясь слушать, но младший вновь берет ее в свои ладони, вынуждая смотреть в свои глаза — искренние, бездонные и такие слабые в своей силе сейчас. — Позволь себе испытать это со мной, — он оставляет долгое прикосновение на его губах, словно самую ценную клятву. — Я сделаю все, чтобы ты мог чувствовать себя счастливым, — шепчет, ощущая, как тот все еще отказывается, боясь попробовать. И он не настаивает, давая ему время. Джисон кладет его ладонь на свою грудь, позволяя услышать свое сердце, и осторожно улыбается, не требуя ничего взамен. — Сейчас оно бьется для тебя.       Ресницы Минхо влажные, смаргивают пелену, смотря на свою руку на нем и единожды кивает, позволяя себе ненадолго поверить. В этом моменте, рядом с ним, его мысли более не имеют смысла.       Хан двигается его пальцами вверх, касаясь губами подушечек, и целует, благодаря за все, что они сделали сегодня для него. Минхо большим проводит по его нижней губе, размазывая выступившую слегка слюну, и спускается вновь по телу вниз, обхватывая забытый член. Джисон, кажется, слегка расслабившийся, вновь напрягается, двигаясь на нем в ритме чужих тугих прикосновений.       Младший чувствует, как напрягаются его бедра под своими, и, сжимаясь, двигается резче, волнами пульсации накрывая каждый дюйм его горячей плоти. Гортанный стон Ли запускает электрический разряд прямо в пах, заставляя себя прийти к разрядке первым, выплескивая горячие капли на его напряженный торс, сжимающийся от каждого его спазма вокруг. И, вжав его, что есть силы в себя, достигает оргазма следом, заполняя звуком такого неожиданного удовольствия всю комнату. Пальцы обязательно оставят следы на мягких половинках еще на несколько дней, но он совершенно не может отстраниться сейчас, двигаясь едва ощутимо внутри, продлевая оргазм обоих.       — Вот так… — шепчет Хан, не слезая с него, лишь укутывая его в свои объятия, оставаясь в этом моменте, как можно дольше, пока оба приходят в себя.       Через несколько минут, все еще тяжело дыша, старший приподнимает его с себя, снимая с опавшего члена презерватив и откидывая, завязанный, на журнальный столик. Смотрит наконец в его лицо, сдвигая пальцами прилипшие ко лбу влажные волосы, лишь бы видеть его расфокусированный, но сытый взгляд. Поцелуй невинный, по сравнению со всем, что между ними было, закрепляется между ними, благодаря за доверие и каждое подаренное сегодняшним вечером чувство.       — Поспишь сегодня снова со мной? — просит Минхо, словно не верит, что тот желает остаться с ним дольше, чем и так дал сегодня.       — Сколько захочешь, — обещает он.       Ли берет его под бедра, вставая на едва держащихся ногах, и смеется от того, сколько сил забирает столь приятное времяпровождение.       — Занеси в ванную, — шепчет требовательно Джисон, пряча голову в его плече устало, и крепче обвивает его шею руками.       Едва сполоснувшись, насколько хватает сил, старший укладывает его в свою постель и отходит в гостиную, чтобы забрать их белье, натягивая на Хана, когда он уже одной ногой во сне. Смеется и ложится рядом, притягивая спиной к себе, и лишь после этого позволяет закрыть собственные глаза.       — Спасибо за сегодня, Минхо, — шепчет младший в полудреме. — Твоя музыка… твоя история важна мне. Надеюсь, однажды ты сможешь поверить мне, — слова тихие, но необходимые выходят из его чуть приоткрытых искусанных губ, оставляя Ли вновь наедине со своими мыслями.       — В том-то и дело, что я верю тебе, — признается он в его лопатку, укрываемый согревающим запахом такой неравнодушной к нему души. — Я не верю лишь себе, — слова пропадают в горле, срываясь подрагивающим голосом в тишину ночи. — Боюсь, что моя тьма поглотит весь твой свет, агнец.