tear you apart

      В первый раз, когда Сугуру увидел Годжо Сатору, он дал себе обещание:       «Он будет моим».       Это не обычное жалкое желание влюбить человека в себя и обменяться слюной где-нибудь под лестницей на выпускном. Это желание владеть, обладать, созидать и разрушать. Желание подчинить, поставить на колени, а если понадобится — встать на колени самому. Это влечение, быть может, не сентиментальное и романтическое, но животное, дикое, необузданное — словно когда-то атомы их тел были единым целым, но чья-то грубая рука разорвала их пополам; и атомы эти, подобно лопнувшей ткани, нитками повисли на обрывках их тел и стали тянуться навстречу друг другу. Сугуру знал это наверняка: они были созданы друг для друга, они были созданы друг из друга, и один не мог существовать без другого — это аксиома, прописанная в законах Вселенной. Их первая встреча (Сугуру помнит этот день так ярко, словно он был вчера) стала для него началом и концом. Началом — ведь в этот день он обрел смысл. Концом — ведь все, что было до, потеряло всякий смысл. Теперь, казалось, и не было никакого «до». Был лишь Сатору. Было лишь желание им овладеть.       Им было немного лет, а в средней школе, как и полагается, влюбляются надолго. И, нарушая все извечные стереотипы и каноны, Сугуру никогда не был аутсайдером. Сатору — вот кто им был. Трудно сказать, было ли это основной причиной, по которой Сугуру так сильно им заинтересовался. Но Сатору был особенным, и было что-то, что выделяло его на фоне остальных; что-то неосязаемое, что-то неочевидное, какая-то неведомая сила, потусторонняя или, быть может, даже мистическая энергетика вокруг него — любой, кто осмелился бы взглянуть на Сатору, понял бы это с первой секунды. Сугуру нравилось, что Сатору был не для всех. Вернее сказать, он был только для него; а те жалкие создания, что составили Сатору скромную компанию чуть позже, те были лишь для виду, из нужды. Это тот тип людей, с которыми ты вынужден перекидываться в течение дня парой банальных фраз, поддерживать незамысловатое общение, обсуждая что-то, что не глубже, чем сюжет недавно просмотренного сериала. Такие компании обычно обрастают вокруг тебя со временем, чтобы было не слишком скучно волочить свое существование в стенах школы. Но, что ж, Сатору не был изгоем: его не шпыняли старшеклассники, над ним не подшучивали сверстники, его столик не обходили стороной на обеденном перерыве, Боже упаси, нет. В общем-то, Сатору знали все, но это приносило гораздо больше вреда чем пользы. Сатору — ах, тот самый, сынок богатых родителей… О, Сатору, тот, что из года в год занимает первые места по успеваемости? Этот Сатору, о, ну вы знаете… прескверный характер, просто невыносимо…       Ох, этот Сатору… Этот Сатору Сугуру очень нравился.       Как и любому красивому, необычному и интересному человеку, Сатору была уготована не самая приятная участь — таких, как он, люди избегают. Не потому что он хуже других, а потому что он лучше. Люди боятся и презирают таких, как он, хоть им и неизвестна природа собственной неприязни. Но это вечная истина — если ты становишься лучше других, люди начинают тебя ненавидеть. А у Сатору было все.       Все. Он был совершенством. Вылепленное заботливыми руками Господа совершенное тело; совершенные большие ясные глаза, что смотрят из-под опущенных пушистых белых ресниц с меланхоличной задумчивостью — такие глаза обычно бывают у красивых женщин; совершенные изящные руки, пронизанные паутиной бледно-голубых вен; совершенные бедра — не слишком накачанные, но и не тощие, именно такие, какие любит Сугуру; совершенные волосы, отливающие не то жемчугом, не то серебром — они нравились Сугуру больше всего. Особенно ему нравилось фантазировать, какие они будут на ощупь, не если, но когда он сожмет их в кулак, оттягивая назад и толкаясь навстречу узкой влажной глотке.       Это никогда не было просто увлечением, даже не влюбленностью. Что уж говорить, само слово «любовь» казалось Сугуру слишком простым и скудным для описания собственных чувств по отношению к Сатору.       Потому что любовь такой не бывает. Потому что так не любят; если честно, так можно только ненавидеть — отчаянно, глубоко, с горечью, безумием и яростью, всеми фибрами своей отравленной души. Это неправильная любовь. Это проклятая, грязная, испорченная любовь. Но Сугуру никогда не считал себя ангелом. У него было огромное преимущество перед другими людьми — он никогда не винил себя за собственные пороки. Он позволял себе быть плохим. Он принимал свою натуру полностью, и едва ли чувство стыда и вины хотя бы раз посещало его темную голову. Это не безысходность и не слабая воля, это не тоскливое смирение, граничащее с отчаянием. Просто он имеет право быть плохим человеком. И ему никогда не хотелось иного.       Его не пугали собственные жестокие мысли, и он не пытался спрятаться от черных уголков своей души. Никто никогда не заставлял его меняться; быть может, все дело в том, что его мать никогда не находила трупы мелких животных, зарытых в рыхлую землю на заднем дворе их дома. Она никогда не знала его по-настоящему, никто не знал. Сугуру это не слишком расстраивало.       Конечно, с возрастом он начал понимать, что есть кое-что, что отличает его от сверстников. У него хорошо получалось притворяться, порой даже слишком хорошо — люди всегда считали его «своим». Едва ли он когда-либо хотел чувствовать себя частью чего-то большого, завести кучу друзей и быть душой компании, но, очевидно, так было проще жить.       Он никогда не разговаривал с Сатору. Сатору, вероятно, даже не знал его имени, а Сугуру лишь делал вид, что не знал адрес его дома, его любимое кафе, имена и адреса всех его родственников, его любимую музыку и любимый мультфильм. Правда в том, что Сугуру знал о нем все, вероятно, даже то, чего не знал о себе сам Сатору. Сугуру помнит это чувство волнительного удовольствия, когда он впервые пришел к его дому и наблюдал за Сатору через окно его спальни. То было чувство неожиданного, потрясающего счастья, словно ты только открываешь для себя новую музыкальную группу, которая станет твоей любимой до конца дней. Непередаваемый восторг, что он испытал, когда фигура Сатору мелькнула в просвете между шторами, пропала, а затем появилась вновь; словно завороженный, он наблюдал за каждым его движением, ловил каждый плавный изгиб, каждый поворот чужих рук, так скромно скрывающихся в тени. Наконец, Сатору раздвинул шторы, раскрыл окно — сердце Сугуру встрепенулось и застучало бешеным ритмом. С невероятным упорством он принялся разглядывать чужую фигуру, словно пытаясь впитать в себя каждую деталь: вот копна лохматых жемчужных волос с кончиками, окрашенными в красный из-за приглушенного света в комнате, вот обнаженная шея и мягко перекатывающийся кадык, вот складки на мятой домашней футболке с выцветшим старым принтом. Только сегодня он видел Сатору в школе: обычного Сатору, хохочущего над глупыми шутками одноклассниц, лениво ковыряющего невкусный обед и грызущего карандаш при выполнении задания по математике. То был обычный Сатору, в идеально выглаженной школьной форме, с хитрой улыбкой на лице — иногда, и выражением абсолютной скуки на лице — практически всегда.       Но сейчас он был другим. Теперь Сугуру видел другую его грань — не менее прекрасную, но все же другую. И Сугуру был в восторге; по большей части из-за ощущения неправильности ситуации, ведь он нарушил границы дозволенного, он пробрался на территорию чужого дома, он влез туда, куда нельзя было лезть, и теперь ему, опьяненному чувством собственного превосходства, хотелось еще. Хотелось залезть туда, куда не залезет больше никто. Хотелось вторгнуться в самые сокровенные уголки чужой жизни, выведать каждую тайну, увидеть не только его нагое тело, но и нагую душу.              Ему хотелось присвоить Сатору себе. Лишить всего. Уничтожить. Убить.       Тот день стал началом конца. Пути назад больше не было, не было шанса на спасение; в тот день запустился необратимый процесс, но Сугуру пока не понимал, к чему это приведет. Он лишь падал вниз, все глубже и глубже, и каждый раз, когда казалось, что вот-вот он столкнется с дном этой ямы, он падал все дальше.       У Сугуру безупречная память, и он прекрасно помнит свое первое убийство — в мельчайших подробностях. В то мгновение, казалось, вся планета замерла и весь мир преклонился у его ног. В то мгновение он почувствовал себя хозяином всего сущего: теперь каждая живая тварь, каждый камешек, каждая травинка принадлежали ему. Больше не было никаких ограничений, никаких запретов, правил, рамок. Он переступил черту, и до чего же приятно было ее переступать.       Первой была девчонка, что жила по соседству с Сатору. Сугуру видел, как она смотрела на него, на его Сатору — нежным, ласковым взглядом, словно у нее был хотя бы малейший шанс на его любовь. Правда в том, что Сатору она лишь докучала; его внимание вообще достаточно трудно привлечь, особенно если это пытается сделать ничем не примечательная девчонка, которая не оставляет попыток выловить его по пути в школу. Сугуру, стоит отдать должное, терпел достаточно долго — целых полгода. Полгода душевных терзаний безответно влюбленной школьницы, к которой Сатору, по какой-то неизвестной причине, относился с неохотной снисходительностью. Мысль о ее убийстве хоть и частенько посещала голову Сугуру, но все же не торопилась воплощаться в реальность. До того момента, пока она не узнала то, что не должна была знать.       Сугуру не планировал ее убийство, скорее, сделал это из нужды. В тот день он впервые сумел пробраться в комнату Сатору; это было не слишком сложно, даже несмотря на то, что его семья живет в одном из лучших районов их небольшого города. Вся комната была пропитана им: его запахом, его характером, его увлечениями. На стенах висели криво повешенные постеры из игр и мультфильмов, кровать была не заправлена, а одеяло одиноко лежало свернутым комком на полу. Стол был завален пустыми кружками и DVD-дисками, на самой дальней полке укромно устроилась распечатанная пачка вишневых сигарет, почти полная, ведь Сатору не слишком понравилось глотать противный дым, даже несмотря на желание похвастаться перед друзьями. Под матрасом он нашел парочку журналов откровенного содержания, видимо, украденных у отца; этой находке Сугуру совсем не обрадовался. Вспыхнув, как спичка, от ревности, злости и обиды, он тут же швырнул их в собственную сумку, намереваясь уничтожить глянцевых полуголых дам как можно скорее.       Подушка пахла Сатору сильнее всего — Сугуру уткнулся в нее, вдыхая полной грудью, и чувство горячего и сладкого, почти блаженного возбуждения накрыло его с головы до ног. Казалось, все внутри него затрепетало с такой силой, что сердце грозилось вырваться из ребер. Ему нечасто удавалось ощутить запах Сатору, ведь они почти никогда не контактировали напрямую. Сугуру лишь оставалось довольствоваться этими крохотными мгновениями, полными блаженства, когда высокая гордая фигура Сатору проходила мимо, и шлейф его парфюма на секунду появлялся в воздухе, прежде чем раствориться насовсем. Но теперь он мог насладиться им вдоволь — чистым запахом стирального порошка и геля для душа с экстрактом ванили и кокоса, такого непривычного для парня запаха, пробуждающего в Сугуру какое-то необузданное животное возбуждение. Казалось, Сатору был создан для него — такой яркий, громкий, взрывной и не поддающийся никакой дрессировке, и, вместе с тем, такой мягкий, сладкий, похожий на горькую карамель. Сугуру хотелось посадить его на цепь в самом темном подвале, чтобы даже само солнце не посмело коснуться его своими лучами. Это было бы правильно, думал Сугуру. Тогда никто не смог бы смотреть на него.       Сатору должен был вернуться через полчаса, и Сугуру решил не испытывать судьбу. В последний момент его взгляд зацепился за домашнюю футболку, наспех снятую утром и свисающую со спинки стула — не потратив на раздумья больше двух секунд, он забрал ее с собой, как заслуженный трофей. Тихо и сосредоточенно слезая с окна, Сугуру заметил ее. Девчонка наблюдала за ним, округлив глаза, так и застыв с включенным телефоном у забора. Времени было совсем мало, поэтому пришлось действовать решительно.       У нее не было ни шанса убежать, и все-таки она делала все возможное, чтобы спастись. Сугуру настиг ее через пару минут непрерывного бега, в паре кварталов от дома Сатору. Потянул за волосы, зажал рот липкой ладонью и завел за угол ближайшего дома. Это был частный сектор, уединенный район в пригороде — по ночам людей здесь было совсем мало, а до леса можно было пройтись пешком. В голове Сугуру быстро созрел план.       Пару раз ей почти удалось вырваться. Горячие девичьи слезы обжигали ладонь, зажимающую ее рот; вся она дрожала, подобно хрупкому цветку, противостоящему сильному ветру, и едва волочила онемевшие ноги по асфальту, что вскоре сменился землей. Сугуру не издевался над ней, даже был обходителен — спросил, как ей будет предпочтительнее умереть: от удушения или перерезанного горла. Конечно, она ничего не ответила; задыхаясь от страха и слез, девочка едва могла говорить.       Убивать людей оказалось просто. Как странно: женщины испытывают невероятные муки, рождая людей на свет, но забирать их жизни оказывается так просто, словно затушить двумя пальцами фитиль свечи. Люди такие слабые, думает Сугуру, такие хрупкие создания, в них нет ничего великого, ничего возвышенного, ничего прекрасного и гармоничного, и едва ли он сам сильно от них отличается. Но, впрочем, Сугуру считал себя лучше остальных. А теперь, стало быть, он стал всемогущ: он больше никогда не будет с остальными людьми на одной ступени развития. Теперь он подобен Богу. Он знал это наверняка. Когда бессвязные рыдания и слабые крики сменились тихими хрипами и звуками булькающей во рту крови, Сугуру ощутил эту власть физически — она рассыпалась искрами на кончиках его пальцев и расцветала в грудной клетке соцветиями паучьей лилии. В тот момент Сугуру казалось, что он ужасно пьян: перед глазами стоял липкий туман, а горло щекотал прорывающийся наружу смех. Это было блаженство, несравнимое ни с одним из известных человечеству удовольствий. Это было лучше, ярче, насыщеннее, чем оргазм.       С устранением улик пришлось не просто. Он был совсем не в восторге от необходимости тащить труп в глубь леса в пятничный вечер, и все лишь потому, что одна девчонка оказалась слишком надоедливой занозой в заднице. Убийство доставляет много хлопот, а особенно убийство незапланированное. Впрочем, в тот вечер он не успел распробовать мысль о своем первом опыте, не успел ощутить все грани полученных впечатлений, на первых порах он даже не до конца понял, что натворил.       Осознание пришло к нему позже, на следующий день, когда все вокруг стали шептаться о том, что пропала девочка из параллельного класса. Его поначалу раздражало повышенное внимание к этому случаю: казалось, все вокруг знают о том, что произошло и кто это сделал. Конечно, труп очень скоро нашли. Свыкнуться с мыслью, что ты убил человека, было непросто. Не потому что его съедала совесть, конечно нет — в конце концов, она заслужила свою смерть! Но в это было трудно поверить, пожалуй, почти что невозможно. Рука, что сейчас сжимает ручку и записывает лекцию в тетрадь, всего пару дней назад держала нож и рассекала чужую шею. Руки, что сейчас несут портфель по дороге домой, всего пару дней назад волочили по земле чужое бездыханное тело. Это казалось нереальным, словно произошло во сне. Но Сугуру помнит, как чужие слезы обжигали ладонь, как тряслось хрупкое тело в его смертельных объятиях, как рыдала и завывала от страха девочка, что теперь больше никогда не сможет есть, пить, дышать, жить и любить. Все это было реально. Кровь, что хлестала из ее горла, была реальной. Предсмертные судороги ее тела — они были реальны. Он отнял чужую жизнь.       «Может, убивая, человек способен насытиться энергией отнятой души? Может, отнимая чужую жизнь, можно продлить свою собственную?»       Он быстро свыкся с этой мыслью, ведь в нее было так легко поверить. Она ему нравилась — его новая идеология. Словно теперь нет необходимости сдерживаться и, наконец, ему можно делать все, что угодно. Ощущение вседозволенности пришло к нему не сразу; признаться, поначалу он думал, что наказания ему не избежать. Но прошел месяц, и не один, а полиция все так же не наведывалась в их дом, не останавливала его посреди улицы и не забирала в участок. Никаких допросов и дачи показаний. Человек так быстро наглеет, так скоро упивается безнаказанностью. Ведь каждый мечтает быть жестоким, вернее, иметь на это право, только вот не всякий готов в этом признаться. Если бы людям позволили творить все, что им вздумается, то человечество было бы стерто с лица Земли всего за считанные часы. Как много времени нужно человеку, чтобы стать послушным, порядочным, цивилизованным; как мало ему нужно, чтобы озвереть.       Наблюдать за Сатору издалека было приятно. Было в этом что-то умиротворяющее, успокаивающее, что-то все еще немного неправильное и оттого еще более приятное. Но постепенно Сугуру начал хотеть большего. Сатору оброс друзьями и знакомыми, подтянулся, вырос и увлекся баскетболом. Очень скоро он стал лучшим в команде, и к нему потянулось еще больше ненужного внимания со стороны. Спустя год после первого убийства Сугуру убил еще двоих. Одной из жертв был хороший знакомый Сатору, что играл вместе с ним в одной команде. В последнее время он стал проводить с ним слишком много времени, и Сугуру, вскипев от разъедающей внутренности ревности и гнева, отравил его мышьяком. Второй стала девушка, которой не посчастливилось разделить с Сатору первый сексуальный опыт. Не посчастливилось по той причине, что через пару дней после того злосчастного вечера она пропала, и больше ее не нашли. Сугуру хорошо позаботился о том, чтобы ее кости полностью растворились в щелочи; пожалуй, этот процесс доставил ему даже больше удовольствия, чем само убийство. Жители города были в ужасе: вот уже второй год один за другим пропадают школьники. Детей перестали выпускать на улицу по вечерам, полиция стала усиленно патрулировать город, что доставило немало хлопот Сугуру, и с его маленьким хобби пришлось на какое-то время завязать. Благо, претендентов больше не нашлось — Сатору начал подозревать что-то неладное. Право, Сугуру даже удивлялся, что он до сих пор ничего не понял, ведь у Сатору был отличный слух и прекрасное чутье — благодаря этим его качествам Сугуру научился быть невероятно осторожным. Казалось, словно они играли в игру, и каждый раз Сугуру побеждал, раз за разом прятался в тени домов и растворялся в воздухе, стоило Сатору испуганно обернуться. Это сводило с ума, и постепенно Сатору сделался жутким параноиком: то и дело оглядывался по сторонам, по несколько раз проверял, запер ли он дверь перед выходом (поскольку его одежда продолжала загадочным образом пропадать), плотно закрывал шторы перед сном и добирался до школы на машине. Он знал, что это все, вероятно, лишь игры его воображения, что нет никакого загадочного преследователя и ему пора бы, если честно, выбросить эти глупые мысли из головы. Но это чувство не унималось; чувство, словно каждый твой шаг под чьим-то контролем, словно на тебя вечно устремлен чей-то взор. Он не то чтобы боялся в привычном смысле этого слова, хоть и слышал слухи о загадочном убийце бесчисленное количество раз. Ему не нравилось думать, что кто-то за ним следит — все свое детство он провел под строгим контролем родителей, и одна только мысль, что кто-то контролирует его жизнь, приводила его в ярость. А еще — это раздражало, ведь он никак не мог добраться до правды. Казалось, словно вот-вот, и он ухватит за ворот этого надоедливого придурка, протяни лишь руку — и почувствуешь под пальцами ткань чужого капюшона. Но каждый раз он ускользал от него, этот загадочный незнакомец и, по совместительству, жуткая заноза в одном месте. Друзья Сатору говорили, что он сходит с ума.       Но потом Сатору стали приходить странные сообщения, и все вдруг встало на свои места.       Сначала это пугало. 22:37 Привет Чудесно выглядишь сегодня

22:42

?????

ты кто

22:43 Не советую возвращаться домой так поздно Сейчас, говорят, опасно

22:45

ты ебанутый?

я тебя знаю?

22:45 Нет :)       Пугало настолько, что Сатору не выходил из дома несколько дней. Он не рассказывал об этом никому; казалось, все это было не по-настоящему, и он действительно сходил с ума. Но сообщения продолжались.       И потом это начало надоедать. 16:21 Круглые очки мне нравились на тебе больше Почему ты больше не раздвигаешь шторы? Я начинаю скучать

16:25

я обращусь в полицию, если продолжишь мне писать

больной ублюдок

16:30 Боюсь, это не поможет Кстати, я позаимствовал у тебя одну игру Хороший вкус. Верну чуть позже, не возражаешь?

16:39

что

это ты пиздил мою одежду?

16:40 Ты вкусно пахнешь

16:42

что тебе от меня нужно?

зачем ты это делаешь?

это какой-то прикол?

16:44 Просто я не могу иначе Если ты расскажешь обо мне кому-то, я убью твоих родителей Ты знаешь, что я не шучу Не делай глупостей, Сатору       Сатору начала мучить бессонница. Жить стало совсем невыносимо — всюду мерещилось чье-то присутствие, даже там, где его быть не могло. Паранойя преследовала его везде: в душе, за обеденным столом, ночью в кровати и днем в школе. Казалось, это продолжалось бесконечно, но постепенно липкий страх вытеснила ярость. Он пытался игнорировать сообщения, но они не прекращались. Он пытался не выходить из дома, но даже там его не покидало ощущение чужого присутствия. Не было на свете места, где он мог бы почувствовать себя в безопасности. 19:12 Злишься на меня? Как я могу заслужить твое прощение?

19:14

перестань следить за мной

и не пиши мне

отъебись от меня

19:15 Как грубо Может, придумаешь что-нибудь попроще? Цветы там, конфеты?

19:17

чего ты блядь добиваешься?

что мне сделать, чтобы ты отъебался?

19:17 Я не отстану от тебя, Сатору Ты умный мальчик, давно уже должен это понять Но если ты будешь вести себя хорошо, я не стану никого убивать       Сатору не знал, что конкретно подразумевалось под «быть хорошим». Ему действительно было страшно, по-настоящему страшно. Его била крупная дрожь, стоило телефону завибрировать от очередного сообщения. Он стал меньше выходить на улицу и все реже виделся с друзьями. Его концентрация сильно ухудшилась, тренер и учителя все время твердили, что пора бы взять себя в руки. Несколько раз он порывался рассказать обо всем друзьям, родителям или обратиться в полицию самостоятельно, но каждый раз что-то его останавливало. Мудак продолжал писать ему каждый день, без исключений. Справлялся о самочувствии, комментировал внешний вид, заваливал комплиментами и спрашивал об успехах в спорте. Сатору отвечал по минимуму, всего парой слов, но потом Он стал угрожать вновь, и Сатору пришлось сдаться. Ему, свободолюбивому и независимому, смириться с происходящим было крайне трудно. Незнакомец не причинял Сатору вреда напрямую, никогда, но это едва ли обнадеживало. Однажды Сатору осмелился усомниться в Его намерениях и заявил, что это все дурацкий розыгрыш, который слишком затянулся. На следующее утро во дворе его дома нашли мертвого пса — афганскую борзую, любимого питомца матери Сатору. Крик несчастной женщины слышала вся округа.

10:07

я ненавижу тебя

какой же ты уебок

что тебе сделал невинный пес?

будь ты проклят сука

10:13 Ты такой романтичный Не понравился мой подарок? В следующий раз выбирай слова поосторожнее Или вместо пса во дворе будет валяться твоя мать Договорились? Да или нет

10:19

да

10:20 Умница       Сатору ненавидел Его. Это было чистая, искренняя, раскаленная ненависть; ненависть, подобная едкой кислоте, подобная яду, что способен убить сотни людей. Эта ненависть бурлила внутри него, сжигала его, отравляла его — ее невозможно было унять, казалось, она не утихала ни на мгновенье. Этот человек разрушил его жизнь, так почему же Он не отнимет ее? Почему Он продолжает издеваться над ним, отбирая все то, что Сатору любит? Почему Он не убьет его? Почему наконец не возьмет то, чего так желает?       Сатору не хотел спрашивать Его, скольких людей Он уже убил. Он не хотел знать правду, но постепенно пазл собирался воедино, и все вставало на свои места. Он думал о том, что девчушка по соседству умерла из-за него. И та, с которой он переспал на вечеринке… Сатору даже не помнит ее имени, не помнит имени человека, чью жизнь он загубил. Он принес им смерть, сам того не осознавая. Он стал их проклятием. Выходит, это Сатору их убил? Ведь получается, это произошло по его вине, значит, их кровь на его руках. Кровь невинных людей, которым не повезло встретить в своей жизни человека по имени Годжо Сатору. Он убийца.       Убийца. Убийца. Убийца. Он убил их всех. Он погубил их. Несчастных девушек, беднягу из баскетбольной команды, даже невинного пса… Что, если это никогда не закончится? Что, если теперь он всегда будет приносить смерть своим близким? Теперь он, проклятие, облаченное в тело человека, навеки обречен влачить свое существование в одиночестве до тех пор, пока смерть не заберет его мучителя на тот свет. Или его мучитель заберет его, прокаженного и несчастного, с собой, ведь Он ни за что не оставит его в покое, ведь жизнь Сатору теперь в Его руках — жестоких и беспощадных.       Сатору думал об этом так много, что начал сходить с ума. Он продолжал жить. Ел без особого аппетита, насильно смыкал глаза по ночам, пытаясь запихнуть себя в сон, ходил в школу и на тренировки. Он почти не общался со своими немногочисленными друзьями, то и дело ссылаясь на дела. Как оказалось, лишиться друзей очень просто, достаточно лишь придумать дурацкий повод. Они попытаются побороться за ваше общение, быть может, пару раз, если повезет, но очень скоро бросят это занятие и тебя заодно — как лишний груз. Сатору не мог их винить.       В его голове зрел план. Он боялся думать об этом — казалось, что даже его мысли постоянно прослушивались. Но от одной мысли он не мог отвязаться — ведь если он обречен быть несчастным, покуда жив его мучитель, быть может, стоит убить его самому, чем ждать собственной смерти? Сатору упивался этой мыслью, она приносила ему короткое, но такое долгожданное успокоение. Она дарила ему блаженный покой, мысль о том, чтобы убить Его, убить собственными руками, прекратить собственные страдания одним взмахом ножа. Интересно, как Он выглядит и как будет выглядеть, задыхаясь от предсмертных мук? 23:49 Снова не выходишь из дома И делаешь мои дни невыносимыми Я скучаю по твоему лицу       Сатору едва не задохнулся от такой неприкрытой наглости.

23:50

Я делаю твою жизнь невыносимой???

что насчет тебя?

ты блядь следишь за мной уже полгода

23:52 Хахахха Ты же знаешь, я ничего не могу с собой поделать Я не могу жить без тебя А ты не можешь жить без меня Правда, детка? Пришли свое фото

23:57

?

23:58 Соскучился по твоему лицу Ты знаешь, что мне нельзя отказывать

00:04

[фото]

00:06 Такой прелестный Такой красивый Мой красивый послушный мальчик

00:08

почему ты не убьешь меня?

00:09 А ты этого хочешь? Хочешь чтобы я убил тебя? Или ты хочешь убить меня? Сатору нервно выдохнул, чувствуя, как ладони вмиг становятся влажными от накатившего волнения.

00:10

я хочу чтобы это дерьмо прекратилось

ты не даешь мне жить

почему тогда не убьешь

00:11 Что это, грязные разговорчики? У меня сейчас встанет

00:12

я серьезно, ублюдок

как долго это будет продолжаться

так и будешь оставаться в тени и убивать всех кто мне дорог?

наверное ты просто закомплексованный вонючий старпер

который работает уборщиком в моей школе

      Сугуру расхохотался. Сатору был очаровательным, правда, очень. Иногда он вел себя как малолетка — шутил глупые шутки и строил смешные теории, но Сугуру нравилось следить за ходом его мысли. Сатору был незаурядным человеком, хотя он боялся, дрожал и хотел жить так же, как и другие люди. Но Сатору был другим: резким, упрямым, прямолинейным, возможно, излишне прямолинейным… Он редко контролировал речь, говорил, что ему вздумается, а после разгребал последствия. Очень часто Сатору не понимал реакции и эмоции других людей, не понимал, что может кого-то ранить, не понимал, почему в той или иной ситуации люди ведут себя так, а не иначе. Это тоже было очаровательно. Сугуру всегда было интересно, как с таким характером он умудрился обзавестись хотя бы парочкой друзей? Порой Сатору правда был невозможным, сумасшедшим, неадекватным, иначе не объяснить природу его поступков. Даже с Сугуру он позволял себе выражаться не слишком осторожно, хоть и прекрасно понимал, с кем имеет дело.       Вообще-то Сугуру не боится раскрыть Сатору свою личность, но в целях безопасности с этим стоит повременить. Конечно, ожидание мучительно; он может сделать что угодно, но не может его коснуться. Столько власти над чужими жизнями в его руках, но ее все равно недостаточно, чтобы вдохнуть запах чужих волос, чтобы обвести острую скулу и накрыть длинную шею. Но он не может раскрыться сейчас — слишком большой риск. А Сатору еще недостаточно к нему привык.       Сугуру не слишком любит лето: смертельная жара, куча цикад и прочих не самых приятных созданий; от скуки ему некуда себя деть, а еще летом не работает школа. Сатору теперь совсем редко выходит из дома, и Сугуру видит его так редко, что хочется выть от тоски. Конечно, везде есть свои плюсы, ведь он практически не видится со своими друзьями, не шатается поздними ночами по улицам, не веселится в чьей-то компании и ни в кого не влюбляется. Эта мысль успокаивает. Сугуру не нравится, когда Сатору испытывает какие-либо яркие эмоции в присутствии других людей. Будь то ненависть, страх, радость или любовь — если эти чувства в нем вызывает кто-то другой, Сугуру едва не звереет. Это чувство сложно объяснить, ведь то, что он испытывает, давно вышло за границы понятия «ревность». Это что-то большее, что-то, что невозможно заглушить и подавить.       Поэтому Сугуру нравится думать, что теперь Сатору полностью и без остатка его. Он пишет ему каждый день, и Сатору, спустя много месяцев, отвечает несколько охотнее, хотя многие его сообщения все еще сквозят презрением. Со стороны это выглядит, как переписка двух друзей, скорее, даже возлюбленных, но никак не преступника и жертвы. Сатору, конечно, все еще холоден, иногда излишне груб и упрям, но Сугуру нравится, что он не сдается так просто. Нравится, что его душа все еще пылает ненавистью, и в венах течет дух сопротивления — это добавляет некоторую перчинку в их и без того непростые отношения. Сугуру нравится, что Сатору так сложно подавить.       Но кое-чего не хватает: Сатору ему не доверяет. И он решает это исправить.       Сатору продолжает ходить на тренировки, и это, пожалуй, единственная причина, по которой он все еще выходит из дома. Когда до начала учебы остается всего пару недель, в их команде появляется новенький. Они были знакомы раньше, вернее, наслышаны друг о друге, но никогда не общались лично. Сатору думает, что это странно — вступать в сборную по баскетболу на последнем году обучения, когда на носу висят вступительные экзамены, но по большей части ему плевать.       Гето Сугуру хорошо играет, думает Сатору, что ничуть не странно, ведь его взяли в сборную. Иногда они перекидываются парой фраз во время игры и после; у Сугуру приятный голос и странная челка, хорошо поставленная речь и дружелюбная улыбка. Такие люди, как Сугуру, обычно нравятся всем, а потому к таким людям Сатору всегда относится с подозрением. Впрочем, после нескольких тренировок он приходит к выводу, что этот Сугуру и вправду славный парень (в тот день он купил Сатору его любимую газировку после тренировки, но это ничуть не повлияло на результат его наблюдений). И все же Сатору не слишком спешит с ним сближаться, скорее, даже старается держаться на расстоянии; он знает, что случается, стоит ему сблизиться с кем-то чуть больше чем на стадии «просто знакомый». Сатору не позволяет себе лишнего, не задерживается по дороге домой, не соглашается на предложения выпить сладкого пива или сходить поиграть в компьютерный клуб. Сатору не хочет стать причиной очередного жестокого убийства. Сатору не хочет, чтобы тело Сугуру собирали по частям в разных уголках города, ведь он действительно хороший парень с большими перспективами.       — Выглядишь нездорово, — замечает однажды Сугуру, когда они остаются в раздевалке одни. — Ты хорошо питаешься?       Сатору неохотно кивает, но этот жест не выглядит достаточно убедительным; обычно после такого ответа люди задают еще больше вопросов. Поэтому он добавляет:       — Да, все в порядке. Жара убивает.       — Пойдем, я возьму тебе выпить по дороге. Чувак, ты правда выглядишь дерьмово, — Сугуру мелодично посмеивается, и Сатору выдавливает улыбку, прежде чем натянуть свежую футболку на влажное от пота тело. Он не замечает взгляд Сугуру, направленный на собственный торс, или, быть может, старается не замечать.       Когда они выходят из зала, небо уже заливает мягкий розовый цвет. Они медленно двигаются по направлению к ближайшему магазину, и Сатору осторожно оглядывается пару раз, зная, что все равно никого не увидит. Жара, опаляющая кожу днем, теперь же становится невыносимо душной, и все-таки Сатору находит в этом некоторое удовлетворение.       — Твои волосы, — замечает он, не отрывая взгляда от мельтешащего на горизонте магазинчика, — тебе не жарко с ними летом?       Сугуру неопределенно ведет плечом и поправляет лямку рюкзака.       — Я собираю их в пучок, — отвечает он размеренным, убаюкивающим голосом. Сатору думает о том, как давно он хорошенько не высыпался. — Так что с этим нет проблем. Я уже не представляю себя с короткими волосами, — он добродушно усмехается и переводит взгляд на чужое лицо. Сатору, поддавшийся какой-то неизвестной силе, смотрит в ответ. — Хотя мне нравится твоя прическа.       Сатору в ответ безразлично кивает.       Сугуру, как и обещал, угощает его газировкой и сладкими снэками, теми, что Сатору любит больше всего. Он ненавязчиво интересуется, давно ли Сатору занимается спортом, далеко ли живет и чем собирается заняться после окончания школы. Сатору отвечает давно выученными вдоль и поперек фразами, не слишком углубляясь в диалог. Сугуру не возражает.       Сатору возвращается домой, когда на улице уже смеркается. За весь вечер ему не пришло ни одного сообщения, и это, как ни странно, жутко его беспокоит. Не то чтобы Он пишет ему без остановки; со временем Сатору пришел к выводу, что у этого человека все же есть своя личная жизнь. Просто так вышло, что Сатору стал неотъемлемой ее частью, не проявляя никакой инициативы. Прошло много времени с тех пор, как все это началось; теперь же казалось, словно так было всегда, словно Сатору никогда не оставался наедине с собой. Казалось, что за ним следили всю его жизнь, что так было предрешено судьбой, а ее, как известно, невозможно обхитрить. Сатору не хочется этого признавать, но он и правда успел привыкнуть к такой жизни. Славная беззаботная юность осталась где-то позади, так далеко, что теперь казалась лишь выдумкой. Он никогда не был свободен. И никогда не будет. 21:39 Не теряешь надежды завести друзей?       Сатору, задумчиво уставившийся в стену, едва не подпрыгнул на месте, услышав вибрацию телефона.

21:40

он мне не друг

21:41 Тогда кто твой друг?

21:41

у меня нет друзей

21:42 :( Я думал, мы друзья, Сатору Я ведь всегда с тобой Всегда рядом и готов поддержать тебя Я знаю о тебе все Я дорожу тобой Все, кого ты считал друзьями, отвернулись от тебя Разве друзья так поступают?       Меньше всего на свете Сатору сейчас хотелось отвечать на эти сообщения. От чужих слов под кожей зудело настолько, что хотелось расчесать ее в мясо, лишь бы это чувство прекратилось.

21:44

друзья не отслеживают каждый твой шаг

и не убивают твоих близких

21:44 Ради всего святого, Сатору, вы не были близки А вот мы с тобой — да Даже ближе, чем ты думаешь       Через минуту телефон Сатору зазвонил. К горлу подступила тошнота. Сатору показалось, словно в ушах вдруг ужасно зазвенело, словно каждый предмет в его комнате теперь издавал звук. Его ладони вдруг задрожали; несколько секунд, показавшихся ему вечностью, он смотрел на экран телефона, пытаясь собрать себя заново, пытаясь вспомнить, как нужно дышать.       — Да? — собственный голос казался теперь лишенным жизни. Сатору постарался как можно тише выдохнуть накопившийся в легких воздух — получилось не очень.       — Теперь мы достаточно близки, чтобы быть друзьями? — сердце Сатору рухнуло вниз и, казалось, лопнуло от резко накатившего страха. Все его тело вдруг перестало двигаться, и он едва мог пошевелить пальцем. — Ну же, Сатору, не молчи. Я так давно не слышал твоего голоса.       — Зачем, — шепнул он в ответ резко и необдуманно. С каждым услышанным словом его внутренности, казалось, холодели все больше. — Почему… Ты…       — Соскучился, — чужой голос звучал весело, тихо, слегка приглушенно и разбавлялся мягкими помехами. Он говорил вполголоса, почти что шепотом, но каждое его слово, каждый вздох был отчетливо слышен, даже несмотря на дерьмовую связь. Сердце Сатору стучало так сильно, что он лишь чудом оставался в сознании. — Все еще считаешь меня школьным уборщиком?       Сатору рвано выдохнул, и на том конце провода послышался тихий смех.       — Нет… Нет, — после затянувшегося молчания произнес Сатору, сжимая телефон так сильно, что тот готов был треснуть. В ушах звенел шум, словно он находился глубоко под водой.       — Ты дрожишь, — прошептал чужой голос, и это не звучало, как вопрос. — А был таким смелым в переписке.       — Я не боюсь тебя, — быстро проговорил Сатору, и его взгляд тут же зацепился за тонкую щель между задернутыми шторами.       — Тогда почему не обратишься в полицию? — в чужом голосе слышалась улыбка. Сатору нервно облизнул губы, чувствуя, как что-то внутри него сворачивается в узел. — Почему все еще не попросил никого о помощи? Может, ты просто не хочешь ничего менять?       По его щеке скатилась крохотная слеза. Сатору сжал губы в тонкую линию и нахмурил брови, пытаясь собраться, но ничего не выходило. Все внутренности дрожали, а горло царапали слезы — он не знал, почему. Это злило — то, как много власти над ним имеет этот человек.       — Что такое, детка, ты плачешь? — чужой голос смягчился, и Сатору напрягся еще сильнее. Его так распирала злость, она сжирала его, выжигала его. Почему он позволяет всему этому продолжаться? Почему он терпит его? Почему он реагирует вот так на все эти неприкрытые издевательства? — О, милый, только не плачь. Только не сейчас, хорошо? Побереги эти слезы — они пригодятся тебе, когда мы наконец встретимся. Хочу увидеть твое прелестное заплаканное личико.       — Заткнись, — ядовито прошипел он в ответ, и голос снова рассмеялся. Голос был мягким, почти что нежным, мелодичным, спокойным — так обычно разговаривают с детьми. Это точно молодой парень, и Сатору, вероятно, учится с ним в одной школе — он уверен, что хотя бы раз слышал этот голос в школьных коридорах. Подумать только, парень, возможно, даже его возраста; быть может, они даже посещали занятия вместе. Все это время они учились под одной крышей, виделись каждый день. Все это время он был так близок к разгадке, но не приблизился к ней ни на шаг. Эта мысль приводила Сатору в ярость, и в то же время накрывала его липким ужасом.       — Ты такой хорошенький, когда куражишься передо мной, Сатору. Такой отважный, — его голос становится ниже, и каждая клеточка тела Сатору напрягается еще сильнее, — а у самого голос дрожит от страха. Как же ты собираешься убивать меня, Сатору?       — Своими руками, — выдохнул он в ответ, и на том конце провода послышалось довольное мычание.       — Обещаешь? — игриво шепнул Он, и сердце Сатору неуютно поежилось в грудной клетке. — Ты сделаешь это быстро или медленно? Расскажи.       — Я не собираюсь устраивать тебе секс по телефону, мудак, — прошипел Сатору, ощущая злость, что костром распаляется внутри и оседает копотью на стенках его горла.       Лицо Сугуру растянулось в довольной ухмылке. Он подобрал лежащую неподалеку футболку, что была украдена им не так давно, и втянул ее запах. Ткань все еще пахла ароматом чужого тела — ванилью и кокосом с нотками миндаля.       — Отвечай, — неожиданно серьезно, почти угрожающе произнес он. Сатору помолчал в ответ.       — Медленно, — наконец произнес он, — хочу, чтобы ты мучился.       — У меня уже стоит от твоих угроз, — усмехнулся он, и Сатору нахмурился пуще прежнего. — Я и не подозревал о твоих садистских наклонностях.       — Мерзкий уебок.       В ответ снова послышался смех.       Сугуру питается его злостью. О, как она насыщает его! Как приятно становиться причиной его, Сатору, эмоций — ярких, взрывных, волнующих, бесконтрольных. Как славно знать, что он действует на него таким образом, подчиняет его настолько, что может вызвать целый ураган в чужой душе. Как волнует его чужой страх, как опьяняет чужая ярость, боль и отчаяние. Сугуру знает, что они не протянут вот так долго. Ведь все яркое, страстное, взрывное живет совсем мало. Ведь однажды Сатору сдастся, однажды его душа погаснет насовсем. Однажды их игре придет конец, и больше не останется причины бороться. Однажды один погубит другого — иной исход невозможен ни в одной из вселенных. Сугуру устраивает любой вариант. Даже умереть от его, Сатору, рук было бы вершиной блаженства — вероятно, лучшего способа покинуть этот мир не существует.       Вероятно, жить вот так — это довольно унизительно. Ведь у Сугуру нет ничего, кроме Сатору. У него нет других увлечений и пристрастий — все они умерли и давным-давно разложились под тяжестью нездоровой, нечеловеческой одержимости человеком по имени Сатору Годжо. Он затмил все, что когда-либо было у Сугуру, все, что составляло его жизнь, все, что делало его собой. Если все, что мы любим и чем мы занимаемся, делает нас нами, то Сугуру больше не существует на этом свете. Есть только Сатору. И это Сугуру тоже устраивает.       Сатору ненавидит Его, а еще он ненавидит себя — за то, каким слабым он является на самом деле. За то, что во всем происходящем виноват он сам, и винить ему больше некого. За то, что он хранит огромный секрет, и этот секрет гниет внутри него, не находя выхода наружу. Этот секрет отравляет его, как паразит, пожирающий плоть изнутри. Сатору ненавидит себя больше всего на свете, ведь прошло так много времени с тех пор, как все это началось, и теперь ему никто не поверит. Даже если он решится рассказать обо всем, винить будут его — за то, как долго он молчал. Уже слишком поздно и ничего нельзя поделать. Он зарыл себя в эту яму, зарыл самостоятельно, собственными руками вырыл себе могилу, и все, что он может сделать теперь — это лечь туда и ждать смерти. Он не сможет жить так, как раньше, даже если убьет, даже если задушит Его собственными руками. Но из двух зол нужно выбирать меньшее, верно?       Сатору ненавидит себя, ведь Он стал настолько неотъемлемой частью его жизни, что если убрать Его из нее, то это будет подобно тому, что отрезать от себя кусок плоти. Открытая рана будет болеть, кровоточить, а впоследствии гнить, и остановить этот процесс будет уже невозможно.       Сатору видится с Сугуру, хотя и все его существо противится этому. Находиться рядом с Сугуру приятно и одновременно так больно, почти невыносимо — каждая секунда вместе кажется Сатору ужасной пыткой, ведь он совершенно точно делает что-то неправильное, а за ошибками всегда следует наказание. Сатору не должен этого делать: улыбаться Сугуру на тренировках, обсуждать с ним видеоигры и мороженое по дороге домой, давать советы и делиться собственным опытом в спорте, есть конфеты, что приносит ему Сугуру, потому что «случайно взял слишком много», хотя совершенно очевидно, что это вовсе не так. Сатору не должен подвергать его опасности, ведь Сугуру заслуживает того, чтобы жить, ведь он нравится ему, а Сатору так редко нравятся люди. Ежедневно получать угрозы и все еще нуждаться в ком-то, с кем можно быть честным и откровенным — делает ли это его плохим человеком, это простое, глупое, наивное желание?       Сатору все еще холоден и несколько замкнут, все еще не слишком вежливо отказывается сходить вместе на какой-то там фильм или сыграть в приставку, все еще сухо отвечает на искренние вопросы и почти никогда не задает их в ответ. Но Сугуру это совершенно не беспокоит, не задевает и не обижает, он не отдаляется, но и не пристает; он держится на комфортном расстоянии, не лезет в личную жизнь и не донимает интимными вопросами. Ему не плевать, но он не пытается помочь. Сугуру ведет себя так, как, по мнению Сатору, должны вести себя все люди на этой планете. И он понимает, почему Сугуру нравится всем. Потому что он умеет угождать, он знает, когда нужно говорить, а когда нужно промолчать, знает, что говорить и кому. Сугуру — это человек, которым Сатору хотел бы быть и которым ему никогда не стать.       А еще Сугуру всегда приятно пахнет, что для Сатору невероятно важно, ведь он ненавидит слишком резкие запахи. Сугуру спокойно разговаривает, не повышая голос выше допустимого, и никогда не касается Сатору без разрешения, что тоже важно, ведь он ненавидит громкие звуки и нежеланные прикосновения.       И это так странно, ведь у Сугуру нет недостатков. Но так ведь не бывает.       Поэтому Сатору ему не доверяет.       Они с Сугуру не то чтобы близки, ведь Сатору стыдно от одной лишь мысли об этом. И его жизнь явно не стала лучше с появлением Сугуру в ней, ведь теперь каждый день его мучает чувство всепоглощающей вины. Чувство, что он делает что-то плохое, грязное, неправильное, недопустимое, что он предает себя и предает Его, а Он не прощает предательств.       И когда Он вновь звонит ему посреди ночи и произносит что-то вроде:       — Никто не сможет полюбить тебя так, как я, Сатору. Они все фальшивые, они все лгут, но я всегда честен с тобой, слышишь меня? Детка? Ты ведь и сам это понимаешь, правда?       И Сатору шепчет:       — Да.       Тогда Он называет его «умным мальчиком». Тогда Он им доволен. И в такие моменты Сатору больше не страшно: ведь Он доволен им, выходит, бояться нечего. Выходит, он в безопасности. Когда Он доволен, жизнь кажется проще и приятнее, уступает страх, и Сатору гордится собой, ведь он делает все правильно. Иногда Сатору кажется, что вот так его не хвалит никто, кроме Него; больше никто не говорит ему таких слов; больше никто не интересуется им так, как интересуется Он.       — Ты ведь понимаешь, что я оберегаю тебя, Сатору? Я так сильно дорожу тобой… Мой милый Сатору, разве другие способны так любить? Разве тебе еще нужен кто-то, кроме меня?       Сможет ли он когда-нибудь доверять людям? Сможет ли он их любить? Смогут ли они принять его, понять его, любить его? Сатору так боится узнать ответ.       Осенью снова начинаются занятия, и Сатору испытывает волнительное предвкушение. Нет, вовсе не из-за увядающей природы и золотой листвы, не из-за долгожданной вечерней прохлады и длинных ночей. Он взволнован, ведь теперь у него есть шанс узнать правду, призрачная возможность или, быть может, всего лишь надежда — встретиться лицом к лицу с человеком, которого он так хотел и так страшился. С человеком, которого он желает и которого боится, подобно тому, как люди тянутся к свету, но остерегаются огня.       — Ты что-то скрываешь, — Сатору беззаботно кусает сэндвич, которым с ним поделился Сугуру, ведь сейчас время обеда, а Сатору «возмутительно мало ест». Сугуру улыбается в ответ; Сатору его улыбка порой напоминает нечто змеиное.       — Ты тоже, — невозмутимо произносит он, еще более очаровательный при свете дня, чем поздним вечером. Солнце украшает его смуглое лицо, придавая какое-то странное, магическое очарование. Сатору нравится его нос — ровный и острый, как на старых картинах. — Все что-то скрывают. А ты скрываешь очень многое.       Сатору не отвечает, потому что ему не с чем поспорить. Это правда так, и врать было бы глупо. Врать ему совсем не хотелось.       — Хочешь, чтобы я был откровенным? — спрашивает Сугуру, подставляя лицо под ласковые лучи солнца. Сатору наблюдает, как подрагивают чужие ресницы. Не услышав ответа, Сугуру, наконец, оборачивается и ловит чужой взгляд. — Для этого нужно быть откровенным самому. А открываться ты не хочешь, — тень странной улыбки трогает уголки его губ. — Какая жалость.       Последние слова он произносит тихо, почти что шепотом, и Сатору становится до ужаса тревожно. Дрожь пробегает по его спине, он напряженно выпрямляется и сжимает зубы. Это странно. Он странно себя чувствует. Что-то не так. Сугуру продолжает улыбаться — ласково и беззаботно, и легкий теплый ветер треплет выбившиеся пряди его волос. Яркое солнце, безоблачное небо, заливистый девчачий смех на фоне и умиротворенная улыбка на чужих тонких губах — все это кажется Сатору чем-то искусственным, странным, чужим, неправильным, опасным, и он пугается этого чувства так сильно, что хочет сбежать.       — Я думаю, что тебе нужна помощь, Сатору, — мягко произносит Сугуру, и эти слова ударяют прямо под ребра, — но нельзя спасти того, кто не хочет быть спасенным. Понимаешь?       Его тон, сочувствующий, сострадательный, нежный и добрый, выводит Сатору из себя. Как странно. Казалось, он так долго ждал этих слов, хотел услышать их от кого-угодно, хотел, чтобы кто-то заметил его боль и помог от нее избавиться, но теперь одна лишь мысль об этом вызывает в его груди ярость. Он хватает сумку и уходит прочь, но Сугуру не говорит ничего вслед.       Сатору хочет Его найти. Он знает, ему это нужно. Ему нужно увидеть Его лицо, услышать Его голос близко, вживую, а не под слоем телефонных помех. Будет ли Он смеяться над ним так же, как и всегда? Будет ли Он издеваться над ним и отпускать злые шутки, будет ли Он причинять ему боль? Его улыбка — будет ли она ласковой и нежной или же надменной и острой, подобно лезвию кинжала?

12:19

я фантазирую о том, как убью тебя

12:20 И как же?

12:20

хочу избить тебя

изувечить твое лицо, а потом задушить

и наблюдать, как ты теряешь рассудок от нехватки кислорода

12:21 Как часто ты думаешь об этом?

12:21

постоянно

12:21 Думаешь, сможешь это сделать?

12:22

я не знаю

я уже ничего не знаю

меня тошнит от этих мыслей, но я не могу перестать думать об этом

12:22 Не стыдись своих желаний, детка Мне нравится твоя кровожадность       Сатору знает, что скоро они встретятся. Он знает, что это должно произойти, он понимает это так же ясно, как и то, что скоро прольется чья-то кровь, ведь кто-то точно должен умереть. Он не знает лишь одного — как он будет жить дальше, если убьет Его. Какой станет его жизнь? Станет ли он свободным? Сможет ли он обрести покой? Одна лишь мысль об этом кажется Сатору сюрреалистичной. Он не просто стал частью его жизни, он врос в нее, пустил свои корни, он стал неотделим. Он — везде. В каждом углу его дома, в его телефоне, в коридорах его школы, в его постели, в его снах и его мыслях. Порой Сатору кажется, что он никогда себе не принадлежал, что он лишь марионетка в чужих руках и всегда был ею. Сатору кажется, что ничего в этом мире не принадлежит ему и никогда не принадлежало.       Иногда он видит Сугуру в школе, в перерывах между уроками — тот проходит мимо в компании одноклассников, мягко улыбается и машет ему рукой. Они почти не общались с тех самых пор, когда состоялся их странный разговор и Сатору позорно сбежал. Он глушит внутри обиду и злость, глушит так же, как и ноющую под сердцем тоску. Он хочет вернуться. Он хочет вновь разделить с Сугуру свой ланч, обсудить «Приключения дигимонов», посмеяться над его шутками и даже согласиться пойти вместе в компьютерной клуб. Он вновь хочет стать для Сугуру хотя бы кем-то; кем-то, кто заслуживает его внимания; кем-то, ради кого он готов бросить компанию друзей и провести время на крыше, болтая о всякой ерунде.       Но он просто вяло машет рукой в ответ и уходит прочь. Ведь им с Сугуру совсем не по пути.       Близится Хэллоуин: улочки украшают соответствующими декорациями, всюду снуют разукрашенные подростки, и теперь Сатору как никогда сильно чувствует тревогу. Нет, конечно, он не боится страшных чучел и причудливых нарядов, его не пугают жуткие фильмы, и он едва ли может назвать себя впечатлительным человеком (что, в его понимании, означает «трус»). Но Сатору слишком хорошо Его знает — Он любит символизм, и, что еще важнее, Он любит шоу. И вот, у Него есть прекрасная возможность устроить очередное выступление: декорации уже расставлены, актеры выучили свои реплики, настроен свет, и публика тут как тут.              «Наверное, скоро я умру».              Мысль, к которой невозможно привыкнуть. Но Сатору все равно зачем-то пытается.              Он пытается представить Его лицо: быть может, черты его резкие и острые, брови нахмуренные, а в глазах ни намека на жалость. Быть может, у Него сильные, крепкие руки, ведь Он смеет надеяться, что одолеет его, а Сатору никак не из робкого десятка. Он слышал, что Дьявол непременно должен быть красив. Так ли это на самом деле? И имеет ли это значение на самом деле? Будь Он обезображенным чудовищем, изменит ли это что-то в Сатору?              Наверное, так было бы даже лучше. Пусть Он будет уродлив. Пусть Он будет отвратителен, мерзок и безобразен, ведь так ему будет легче Его ненавидеть. Так Сатору не сможет обмануться. Так Его будет легче убить, ведь люди — самые жестокие из животных — ненавидят уродство. Сатору горько улыбается: все это не имеет никакого значения. Ведь людям не нужно знать Господа в лицо, чтобы молиться и приносить жертвы в его честь.              Он возвращается домой, когда небо окрашивается в темный синий — холодный, неприветливый, одинокий цвет. Сегодняшняя тренировка была крайне изматывающей; быть может, на него влияет осенняя хандра. Сатору видит все меньше причин тратить себя на вещи, что когда-то являлись смыслом его жизни, теперь же — приносят лишь грубую усталость и бесконечную тоску. В его мыслях остается все меньше места для жизни; все, о чем он может думать, это смерть. О, он мечтает убить Его, и нет на свете ничего, чего он желал бы так страстно.              Он хочет растерзать Его. Он хочет превратить Его в мясо. Он хочет уничтожить Его, раскромсать, поглотить, он хочет стереть Его с лица Земли. Он хочет похоронить Его в себе. Он хочет сжечь Его внутри себя и позволить дыму и копоти сковать собственные легкие. Он готов умереть ради того, чтобы убить Его.              Возвращаясь домой, он видит в окнах своей комнаты свет, и в этот момент все его внутренности облизывает холодный ветер. Ноги вмиг теряют опору; цепляясь за стены, он доходит до входной двери. Сатору кажется, что все его тело вдруг перестает его слушаться, словно он никогда не имел над ним власти. Он слышит, как его громоздкое сердце с гулом бьется о ребра — он хочет выдернуть его из груди и раздавить в руках, только бы этот звук наконец прекратился. Он слышит его. Он всегда его слышит.              Дверь закрывается за ним с тихим скрипом. Больно дышать, ему так больно дышать — кажется, словно по его легким вместо воздуха течет раскаленное железо. Он ведь совсем не боится Его. Не боится же, правда?              Он преодолевает одну ступеньку, а после — вторую. Привычный красный свет просачивается через щель в двери его комнаты. Сатору делает еще один шаг. Он не боится. Сатору никогда Его не боялся. Он должен увидеть Его, должен взглянуть в Его лицо, должен услышать Его голос, он должен…              Еще несколько секунд Сатору стоит у порога в собственную комнату, и его рука замирает в воздухе, так и не притронувшись к дверной ручке. Он мог бы сбежать и больше никогда не возвращаться в этот дом. Он мог бы предупредить родителей и уехать первым же поездом, сбежать, куда глаза глядят, подальше от этого города, подальше от этих воспоминаний. Он мог бы начать жизнь заново, по-другому. Он мог бы попробовать стать счастливым. Он мог бы попробовать Его забыть.              Мог бы. Но он не сможет.              — Я слышу, как бьется твое сердце, — произносит голос, и Сатору приходится прищуриться, чтобы привыкнуть к полумраку комнаты. Он видит темный силуэт, стоящий у окна. Сатору кажется, что он перестает дышать. — Ты боишься?              — Нет, — собственный голос звучит неправильно, глухо и искаженно. Он сжимает нож в руке так крепко, что выведенный на рукояти узор отпечатывается на коже.              Силуэт оборачивается, и Сатору чувствует, как во рту пересыхает: сначала от томительного предвкушения увидеть чужое лицо, а затем — от вида перекошенной маски, лишающей Его образ последнего намека на человечность.              — Хэллоуин, — произносит фигура напротив, и в чужом голосе Сатору слышит улыбку. — Тебе бы стоило бояться.              — Я не боюсь сраной маски из «Крика» — шепчет Сатору, делая над собой усилие, чтобы не попятиться к двери. — Какой банальный выбор костюма.              Он смеется — в этот раз отчетливо, громко, живо, не под слоем телефонных помех, и этот чистый звук пригвождает Сатору к земле. Казалось, он слышал этот смех во снах, он мерещился ему повсюду, в каждом уголке этого проклятого безумного города.              — Ах, правда? Вообще-то, я собирался сделать тебе сюрприз, — Он неторопливо ступает вперед, сокращая между ними расстояние, и Сатору позволяет себе быстро выдохнуть. — Прекрати так грозно на меня смотреть. Ты ведь ждал нашей встречи.              Что-то мельтешит на границе сознания, какая-то надоедливая мысль, что мешает ему собраться и в полной мере осознать ситуацию. Сатору напряженно хмурится, не двигаясь с места. Что-то мучает его. Что-то заставляет его и без того безумно колотящееся сердце дрожать от волнения, но он не понимает что, а непонимание лишь усиливает тревогу.              Он подходит ближе, Его движения плавные, грациозные, уверенные и спокойные — так двигаются хищники, готовясь к нападению. Сатору вдруг ощущает себя ребенком, выброшенным в вольер к тигру. Сама по себе эта мысль унизительна — но он не может избавиться от этого ощущения, хотя все внутри него ему противится. Сатору сжимает губы, и его глаза бегают по чужому лицу — вернее, по искаженной маске, что его закрывает. Он вглядывается в черные дыры, заменяющие Ему глаза, и пытается разглядеть хотя бы малейший намек на то, что там, под слоем пластика, находится человек, но не видит ничего, кроме тьмы.              Он оказывается совсем близко — Сатору может дотянуться до Него рукой.              — Преданный пес ждал своего хозяина, — шепчет Он, склоняя голову набок. — Подобно той собачке, которую так любила твоя мать. Не сердись, Сатору, я убил ее быстро, — вдруг он наклоняется вперед, останавливаясь в нескольких сантиметрах от чужого лица. — Она почти не скулила.              — Замолчи, — яростно цедит он сквозь зубы. Вытянутое в ужасе пластиковое лицо насмешливо глядит на него в ответ.              — Тебя так расстроила ее смерть? А той девчонки, что жила по соседству? Ты горевал по ней? Твое сердце болело за нее? Ты тосковал по ним, Сатору? Или все, что ты чувствовал, это чувство вины? — Его пальцы касаются мраморной кожи и обводят скулы — касания едва уловимые, трепетные, подобно поцелую мотылька. Мурашки бегут по шее Сатору и пропадают за воротником его куртки. — Ты жалел их, скажи, Сатору? Их смерть что-то значила для тебя?              Сатору забывает, как дышать. Он слышит Его запах. Он так близко, что Сатору не может сконцентрироваться ни на чем другом. Этот запах — такой знакомый, почти что родной; запах, что, казалось, всегда был где-то рядом.              — Хотя бы раз, — продолжает Он почти неслышно, — ты приходил на их могилы? Тебе никогда не было жаль умерших. Ты был слишком занят собой, — эти слова заставляют Сатору замереть на месте. — И не нужно себя за это винить.              Сатору вдруг становится нестерпимо жарко. Кажется, что все его тело разом окунули в кипящую лаву, что теперь с исступлением разъедает кожу. Он не может дышать — мягкий аромат чужого тела заменяет ему кислород. Холодные подушечки Его пальцев скользят по румяной коже, и в этом простом жесте Сатору находит спасение.              — Ты изо всех сил стараешься ненавидеть меня, — рука скользит к подбородку, мягко задевает нижнюю губу, — ты так стараешься, Сатору… Мучаешь себя, изводишь, стыдишь… Ради чего?              — Я правда хочу убить тебя.              — Это вовсе не значит, что ты меня ненавидишь, — усмехается Он в ответ, и Его длинные пальцы скользят по линии челюсти. Сатору невольно задирает подбородок, не отрывая взгляда от черных дыр, закрывающих глаза. — Самое прекрасное создание из всех, что я встречал. Любимец небес… Кровь тебя только украсит. Ты фантазировал об этом, не так ли?              Губы Сатору трогает кривая ухмылка, измученная, горькая и такая сейчас неуместная.              — Я фантазировал о том, что это будет твоя кровь. Представлял… как буду вспарывать твое брюхо.              Тихий смех в ответ. Его рука, наконец, останавливается на шее, медленно скользит по загривку и первым позвонкам, что натягивают кожу. Лицо в маске склоняется к его уху — Сатору чувствует, как все его тело начинает потряхивать от внезапного адреналина.              — Такие фантазии тебя заводят?              В ответ на это Сатору сжимает челюсть и шумно сглатывает образовавшийся в горле ком. Чужая фигура склоняется над ним, загораживая весь обзор, и на мгновение Сатору кажется, что все его органы изнутри сжирает голодный, жадный и разъяренный зверь, соскучившийся по свежей плоти. Он ощущает, как его ноги с каждой секундой слабеют все больше, как дрожит его влажная ладонь, сжимающая кухонный нож, как внутри него пульсирует желание, пока еще непонятное и неуловимое, но такое безумное.              — Или, может, наоборот: ты жаждешь, чтобы я причинил тебе боль? — чужой голос звучит в сантиметрах от его уха. Его пальцы задевают адамово яблоко и смыкаются чуть ниже — едва ощутимо, лишь с намеком на боль. — Придушил тебя, а после перерезал горло?              Большой палец нащупывает пульсирующую вену на чужой бледной шее — рваный вздох срывается с Его губ, нетерпеливый и неспокойный. Он чувствует, как под белой кожей стучит кровь, и мысль об этом, сама только мысль, сводит его с ума; мысль о том, что Сатору живой, настоящий, наполненный силой; его тело крепкое и хорошо сложенное, бесконечно прелестное, мягкое и бархатное — все оно, от макушки до пальцев ног, полностью его. Сатору упрямый и непослушный, дурной, громкий, донельзя вредный, язык его как бритва, а в глазах ледяной крошкой переливается такое жуткое, но такое искреннее безумие — Он хочет его до одурения, до красных пятен под веками, до фейерверков в голове, словно после горькой текилы. Сатору совсем не сахар, он на вкус подобен дольке лимона с щепоткой соли. Он кислый, он яркий и взрывной, он бешеный идиот, он — огонь, что пожирает деревни, он — обваливающийся лед, что давит под собой самодовольных глупцов. Он — великая и могущественная сила, что дремлет в уставшем сердце и просит вырваться наружу. Он — ужас, жестокость, страсть и боль, что не могут найти себе выхода.       — Ты пришел убить меня? — хрипло спрашивает Сатору, и мрачная улыбка трогает уголки его губ. Синие, подобно цветкам анемон, глаза изучают маску напротив с неподдельным, пытливым интересом, будто и впрямь намереваясь разглядеть через нее черты лица.       — Пока не решил, — размеренно произносит Он в ответ, почти мурлыча. Его ладонь скользит по шее, подбирается к затылку и впивается во всклокоченные белые пряди на макушке, оттягивая чужую голову назад. Сатору успевает лишь нетерпеливо выдохнуть, когда пластиковое белое лицо приближается к его носу почти вплотную. — Как же мне тебя убить? Загадывай желание.       — Ты не слишком хорошо подготовился, — выдавливает Сатору в ответ, и Он чувствует чужое мятное дыхание через тонкие прорези маски. — Фантазии не хватает?       Кулак на затылке сжимается еще сильнее, и Сатору тихо скулит от боли — его зрачки расширяются и сверкают, подобно черному опалу, в темноте — совсем как кошачьи. Через секунду его лицо встречается со стеной, и надрывный крик разносится по комнате. Первые капли крови капают на дубовый паркет, очень скоро образовывая небольшую лужу.              Он тихо смеется, чувствуя, как в легких становится совсем мало места; сердце мгновенно взрывается бешеным ритмом, и сладкая тревога сдавливает ребра. Сатору стонет, как подстреленный зверь, и этот отчаянный возглас вызывает табун мурашек по всему телу. Он зажимает чужой рот второй рукой, устраиваясь сзади, вплотную, чувствуя, как между их телами таят миллиметры. По ладони, зажимающей чужой влажный рот, струится горячая кровь — в этот момент Он теряет самообладание от накрывшего волной нездорового возбуждения.              Нож с характерным звоном падает на пол; руки Сатору цепляются за чужую ладонь, пытаясь отнять ее от лица. Во рту разливается яркий, взрывной вкус железа. Сатору чувствует, как собственная кровь струится внутрь по пищеводу, а в ушах назойливо начинает звенеть — под веками белыми вспышками рябит тревога. Сзади что-то с глухим стуком ударяется о пол, но Сатору не успевает об этом подумать: из реальности его окончательно вырывает ощущение чужих губ на собственной шее. Он судорожно ловит воздух ртом, что дается ему с большим трудом, ведь Его ладонь перекрывает доступ к кислороду — по губам густо струится кровь, и Сатору приходится постараться, чтобы отнять чужую руку и жадно вздохнуть. Но и это не продолжается не слишком долго — рука сжимает его горло, вызывая приступ сдавленного кашля.              — Ты никогда не хотел спасения, — шепот обжигает ухо, и Сатору морщится, чувствуя, как голова начинает пульсировать от Его грубой хватки. — Ты не хотел помощи. Ты не хотел никого, кроме меня. Признай это.              — Это… не так, — хрипит Сатору в ответ, отчаянно цепляясь за пальцы, сжимающие его горло.              — Неужели? — Он смеется в ответ, тихо и мелодично. Кончик Его носа скользит по загривку, задевает кромку уха, и Сатору вздрагивает, ощущая, как чужие волосы щекочут шею. — Ты посмел надеяться, что нужен кому-то еще?              — Он… — Сатору задыхается, ощущая, как горло начинает саднить от недостатка кислорода, — он волновался… обо мне…              — Так и есть, — ласковый шепот в ответ, — я всегда о тебе волновался.              По коже Сатору острыми иголками пробегают мурашки в тот момент, когда чужие губы мажут по мочке уха; через секунду Он сжимает белые волосы в кулак и грубо толкает обессиленное тело в угол комнаты. Снова ударяясь о твердую стену, Сатору хрипло вскрикивает. Ему требуется пару секунд, чтобы опереться ладонями о пол и прийти в себя — кажется, словно в горло ему насыпали песка, и он харкается им, не в силах вздохнуть.              Он слышит, как шаги становятся ближе; помутненный взгляд скользит по полу и останавливается на чужой обуви. Все еще хватаясь за собственное горло и потирая пострадавшее место, Сатору с опаской поднимает глаза. Он видит зажатый в чужой руке нож, что Сатору по неосторожности обронил ранее, длинное пальто и струящиеся черные волосы. Пару раз проморгавшись, он пытается сфокусировать взгляд на чужом лице.              Вдруг Сатору чувствует, как к горлу подступает тошнота. Он смотрит пару секунд, короткие вздохи срываются с его губ, взгляд то и дело плывет, а по подбородку водопадом струится кровь. Сугуру смотрит на него в ответ — ласковым, снисходительным взглядом, и в прищуре его хитрых глаз Сатору читает ту самую змеиную усмешку.              Сатору замирает на месте, перестает дышать. Светлые брови сводятся к переносице, на лбу вырисовываются морщины — он смотрит и боится отвести взгляд. Он бы подумал, что все это шутка, дурной сон, игра его воображения — если бы не пульсирующая боль в затылке и саднящий разбитый нос. Если бы только это был сон. Сатору отдал бы за это все.              Но глаза Сугуру сверкают в полумраке, и его несобранные волосы волнами ниспадают с его плеч. Сатору готов поклясться, что это он. Ошибки быть не может. И когда Он, наконец, прерывает тишину, Сатору узнает в Его голосе голос Сугуру. И тогда удушающее горькое разочарование заглушает все вокруг.              — Теперь ты понимаешь, Сатору, — Сугуру вальяжно подходит ближе, носки его ботинок переливаются красным под светом светодиодных ламп. Он наклоняется, становясь на корточки, тянет руку к побледневшему лицу напротив, и длинные пальцы приглаживают всклокоченные волосы. — Что у тебя нет никого ближе меня?              — Ты, ублюдок…              — Понимаешь, что у тебя нет никого, кроме меня?              — Я убью тебя…              — Разве ты не рад снова меня видеть? — с напускным удивлением спрашивает Сугуру, рукой задерживаясь на чужой щеке. Сатору резко отстраняется и порывисто поднимается на ноги; еще несколько секунд его шатает, прежде чем он хватается за стену и поднимает разъяренный взгляд. Все внутри него не просто кипит, а яростно пылает, каждая клеточка его тела преисполнена гневом — возможно, дай ему сейчас в руки могущественную неукротимую силу — он бы сжег весь этот мир дотла. Он бы спалил каждый его уголок, он бы причинил боль каждому живому существу, нестерпимую боль, что сейчас сжигает его сердце.              Он бросается на него, сбивая с ног. Сугуру сопротивляется скорее неосознанно, не без тени удовольствия — на губах его играет веселая усмешка, и Сатору хочет разорвать его лицо в клочья, дабы эту усмешку уничтожить. Он не щадит сил, ударяя Сугуру в нос — глухой стон срывается с чужих губ, и Сатору, недолго думая, ударяет его в челюсть. Следующий удар приходится в районе подбородка: Сугуру пытается увернуться, но это не помогает ему избежать разбитой губы. Некогда безупречно чистое лицо окрашивается в красный; Сатору испытывает невероятное удовольствие, наблюдая за тем, как лежащий под ним Сугуру харкает кровью. Он заносит кулак, готовясь к очередному удару, и веселое безумство, переливающееся в его глазах, придает им ледяной, почти серебряный оттенок. Сугуру цепляется за чужой воротник, притягивая Сатору к себе, и это совершенно сбивает его с толку. На залитых кровью разбитых губах играет улыбка, в глазах янтарными искрами распаляется сумасшедшее веселье — рука Сатору замирает в воздухе, так и не сорвавшись вниз. Только сейчас он вдруг ощущает, как по его телу током искрит неукротимое возбуждение: кажется, что его кожа в этот момент плавится под языками пламени. Кажется, что они оба сейчас сгорают в огне, и этот огонь обезображивает их лица, оставляет кровоточащие ожоги на их телах и съедает плоть изнутри. В этот момент Сатору кажется, что они являются продолжением друг друга, и если сейчас он сломает чужой нос, кровь с новой силой хлынет из его собственного.              Сугуру притягивает его ближе, оставляя между их лицами какие-то жалкие несколько миллиметров. Его веселые глаза бегают от чужих нахмуренных бровей до пропитанных кровью губ. Он ухмыляется, когда тихо произносит:              — Я бы съел тебя заживо.              И Сатору не сдерживает судорожного вздоха.              Пользуясь секундной заминкой, Сугуру тянется к его губам, и Сатору не находит в себе сил, чтобы отпрянуть. Кажется, что с этим поцелуем Сугуру передает ему часть себя, рот через рот. Кровь тает на их языках, пачкает зубы и скатывается по пищеводу; Сатору испуганно стонет в чужие губы, и его пальцы вдруг оказываются на черных волосах, сжимая их так крепко, что Сугуру морщится от резкой боли. Губы саднят от недавних ударов, боль фейерверком искрится на кончике языка подобно взрывной карамели — Сугуру целует его влажно, кроваво и жадно, будто в самом деле пытаясь съесть. Сатору невольно поддается, почти позволяет себе обмякнуть — кажется, что его сердце срывается вниз, яростным стуком наполняя низ его живота. Ему становится неестественно легко: он знает, что сейчас не смог бы даже удержаться на ногах. Зубы Сугуру стучат о его собственные и задевают нижнюю губу; Сатору мычит в поцелуй, мучаясь от внезапной боли, и от этого чувства что-то настойчиво тянет на дне живота. Сатору кажется, что сейчас его либо стошнит от привкуса крови на языке, либо он задохнется от нехватки кислорода, но Сугуру вовремя отрывается, передавая ему жадный вздох. Его раскосые поплывшие глаза смотрят на Сатору пристально, неотрывно, с тенью жуткой насмешки — Сатору задерживает дыхание, когда чужой язык широким мазком слизывает кровь, смешанную со слюной, с его губ. На этот раз он поддается вперед сам, и Сугуру встречает его порыв с довольной ухмылкой. Сатору находит ужасно смущающим целоваться, чувствуя улыбку на чужих губах, и эта мысль кажется ему такой по-наивному неуместной прямо сейчас, когда бедра Сугуру толкаются навстречу ему, а в носу засыхает кровь от недавнего столкновения со стеной.              Сатору не знает, чего ему хочется больше: разорвать Сугуру на части или позволить ему разорвать на части себя. Он хочет содрать его кожу — ногти скребут по чужому затылку, оставляя красные следы, — он хочет вспороть ему грудь — ладонь Сатору скользит под тонкую ткань черной футболки, обжигаясь о смуглую кожу и рельефы чужого тела. Сатору хочет подвергнуть его пыткам, выплеснуть всю свою ярость и боль, позволить самым темным мыслям завладеть его разумом — ведь они так долго копились внутри, что начали гнить прямо в глубине его сердца. Ведь Сугуру это заслужил. Он это заслужил, а значит, это жестокость во благо. Ведь если Бог не торопится обрушивать весь свой праведный гнев на подонков, мудаков и убийц, Сатору имеет право взять эту задачу на себя.              Сатору стонет в чужой рот, когда рука Сугуру сжимает его задницу — грубо, пошло, без намека на нежность. Ведь между ними не может быть никакой любви. Есть только безумное желание друг друга разрушить.              Сугуру отрывается от чужих губ, тут же принимаясь за тонкую шею: на молочной коже расцветают укусы и гематомы, оттенками фиолетового разукрашивая девственно чистое полотно. Его рука продолжает мять податливую задницу — чувственные вздохи Сатору нередко прерываются на полные боли возгласы, когда зубы Сугуру слишком глубоко впиваются в то место, где яростно пульсирует вена. Сугуру кажется, что сдерживаться он долго не сможет — еще мгновение, и он откусит кусок чужой плоти, а после сожрет Сатору целиком, подобно изнывающему от голода зверю. Его запах дурманит ему голову. Сугуру чувствует, как с каждой секундой все больше теряет рассудок; от тихих постанываний Сатору, от крепкой хватки его пальцев, сжимающих клок волос, от тяжести его тела на себе в штанах становится до того тесно, что он готов кончить, даже не притрагиваясь к себе. Он хочет его, хочет до дрожи, до беспамятства, до сорванного голоса, до белых пятен под веками. Он хочет приковать его к себе цепями, он хочет переломать ему все конечности и лишить способности здраво мыслить. Он так хочет сделать его своим, во всех смыслах, даже самых ужасных, что это приносит боль. То, как он его любит — дико, безумно, кроваво и грязно — приносит ему боль, не столь душевную, сколь физическую. Ведь он ощущает ее внутри, эта боль перемалывает его ребра в крошку, рвет его мышцы и органы на части, эта боль лишает его сна и рассудка. Вот как он его любит. Так, как больше не способен никто.              Он стягивает с него перекрученную в драке куртку, испачканную в крови футболку — быстро, неосторожно, без прелюдий. Сатору не сопротивляется, лишь медленно моргает, взмахивая светлыми ресницами, пытаясь собрать мысли в кучу. Кровавые следы простираются от его лица до самых ключиц; его тело, подтянутое и хорошо сложенное, переливается всеми оттенками красного в бархатной полутьме — руки Сугуру скользят по его бокам, поглаживают плавные рельефы и выпирающие тазовые кости. Сатору заламывает брови не то от наслаждения, не то от злости, стоит Сугуру приподняться на локтях и припасть губами к его груди. Но Сугуру, словно извиняясь, гладит его плечи, его лопатки, его ребра, пальцами скользит вниз, пересчитывая каждый позвонок и ныряет под резинку спортивных штанов, бесстыдно сжимая мягкую задницу.              Сатору ненавидит себя так сильно, что собственную кожу хочется разодрать в клочья. Он ненавидит себя за это черное, грязное, похабное желание, за эту клокочущую в недрах души страсть, за то, что не смог соответствовать собственным идеалам. За то, что он хочет Сугуру так же сильно, как ненавидит. За то, что он сделался рабом собственной грязной натуры, за то, что так долго позволял собой помыкать. За то, что в слабостях своих он стал настолько жалок, что похоронил свои принципы и свою несокрушимую гордость. Он ненавидит себя за то, что решил довериться и снова проиграл.              И за свои неосторожные стоны — за них он ненавидит себя больше всего.              Сугуру прикусывает мочку его уха, и Сатору зажмуривает глаза, надеясь, что все это лишь безобразный глупый сон.              — Хочу, чтобы ты захлебывался в крови, пока будешь отсасывать мой член, — его шепот, колючий от прорывающейся хрипотцы, посылает триллион мурашек по позвоночнику. Через несколько секунд Сугуру толкает его в грудь, и Сатору больно ударяется лопатками о паркет. Его сердце взрывается тревогой, стоит ему в полной мере осознать смысл сказанных слов; тяжелый кулак Сугуру проходится по челюсти, после — почти задевает висок и рассекает бровь, выбивая со дна легких громкий, переполненный болью крик. Сатору хватается за лицо и отчаянно стонет, содрогаясь в мучении: во рту уже разливается кровь, и от ее вкуса Сатору нестерпимо тошнит. Сугуру отнимает его руки, фиксируя их над чужой головой, и губы его блаженно растягиваются в хищном оскале. Взгляд Сатору полон ярости, горечи, презрения и жажды возмездия — так на картине Кабанеля взирал на Бога сам Люцифер. Свободной рукой Сугуру любовно гладит его по щеке, с почти родительской лаской; большой его палец цепляет опухшие губы, проходится по ряду запачканных кровью зубов и толкается внутрь, скользнув по кончику языка. Радужки его глаз проглатывает янтарное пламя. Сатору чувствует, как задыхается.              — Такой прелестный, — шепчет Сугуру, усиливая хватку, когда Сатору предпринимает попытку вырваться из кольца чужих пальцев, — такой драгоценный… и весь — мой. Поработай для меня языком, ну же, Сатору. Не разочаровывай меня.              Сатору сдавленно хрипит, когда большой палец Сугуру толкается глубже. Его брови заламываются вверх, придавая лицу отчаянный вид; изо всех сил стараясь не закашляться собственной кровью, он втягивает щеки, и черты лица Сугуру тут же смягчаются в безмолвном одобрении. Его губы разлепляются, когда язык Сатору скользит по подушечке пальца, а после вылизывает его по всей длине. Сугуру прикрывает глаза, расслабляясь от терпкого наслаждения, что, подобно вязкому меду, течет по его венам вместо крови. Его член натягивает ткань брюк, и Сугуру сдавленно стонет, когда возбуждение парализовывает его тело настолько, что приносит боль.              Он хочет оттрахать его до беспамятства.              — Будь послушным щеночком и не брыкайся, — произносит Сугуру, когда его палец выскальзывает из чужого рта — Сатору тут же заходится влажным кашлем. Его руки, наконец, оказываются свободны, и, пока Сугуру встает на ноги, расправляясь с ширинкой, Сатору стирает с подбородка кровь. Внутри него закипает гнев — он знает, что Сугуру это заводит только сильнее, и сама эта мысль заставляет его злиться еще сильнее. Он поднимается со спины, потирает затекшие кисти, чувствуя, как горит лицо от недавних побоев, как кровь струится по глотке и отравляет пищевод. Сугуру хватает его за загривок, притягивая к расстегнутой ширинке; грязно ухмыляясь, Сатору облизывает ткань его боксеров.              — Что, если я откушу тебе член?              — Тогда мне придется переломать твои зубы, — усмехается Сугуру, пальцами зарываясь в копну белых волос. — Но мы оба знаем, что ты этого не сделаешь. Правда, детка?              Сатору дышит загнанно и хрипло, ощущая, как голова наливается свинцом. Все его тело болит так сильно, что у него почти не остается сил сопротивляться. Его язык продолжает вырисовывать круги на чужом члене, обтянутом тканью трусов; наконец, он всасывает головку, чувствуя, как сочится предэякулятом твердая плоть. Его пальцы цепляются за ремень Сугуровых брюк, обхватывают бедра, а после — скользят вверх, ногтями впиваясь в кожу. Сугуру опрокидывает голову назад, низкий стон срывается с его губ. О, это чистое безумие — то, что происходит между ними двумя. Сугуру знает, что люди нарекли бы их психами, ужаснулись бы зверствам, что они творят. Никто никогда не сможет понять того, как сильно он любит Сатору. Никто не способен понять глубину их любви.              Избавившись от трусов, он мажет головкой по чужим губам, собирает капли крови с его щеки и толкается во влажный, податливый рот — под веками буйными красками взрывается удовольствие.              — Вот так, — выдыхает он, проскальзывая внутрь, — давай, малыш. В твоем ротике так хорошо.              Темная синева в глазах Сатору блестит в полутьме. Член Сугуру скользит по его языку, мешая смазку с кровью, и нет на свете ничего безумнее, чем тот факт, что Сатору это страшно заводит. Он выпускает член изо рта, жадно глотая воздух, и вязкая слюна капает на пол, мешаясь с кровью. Сугуру не позволяет ему передохнуть и, сжимая копну белых волос в руке, толкается внутрь, облегченно выдыхая. Он трахает его рот по-животному грубо, дико, не церемонясь, и по щекам Сатору бегут слезы, обжигая свежие раны.              — Ты был создан для меня, — голос Сугуру звучит неестественно, искажено, словно с примесью шуршащих телефонных помех. — Все твое тело принадлежит мне, Сатору. Твой рот принадлежит мне. Ох… Блядь… Вот так… Давай, куколка, возьми его поглубже… М-м, да…              Ногти Сатору больно впиваются в кожу, царапая чужие бедра, и Сугуру позволяет ему вздохнуть. Лицо Сатору пылает нездоровым румянцем, его влажные глаза блестят от слез — это выглядит жутко и нездорово, но Сугуру лишь жарко выдыхает от щекочущего вены возбуждения. Сатору неровно дышит, облизывая мокрые от слюны губы, ощущая, как в уголках рта запекается кровь. Сугуру смотрит на него сверху вниз взглядом, излучающим могущество и власть, взглядом довольным и смеющимся. Взглядом, полным снисходительного одобрения и искрящегося удовольствия. Сатору думает, что так на него может смотреть только он.              Сугуру берет его раком. На твердом полу, лицом вниз, со спущенными к коленям брюками, как последнюю блядь, как чертово животное. Он растягивает его пальцами, щедро смазанными лубрикантом, кусает за плечо, а после ласково целует, одаривая новой порцией мурашек. Сугуру, который испортил его жизнь, который лишил его всех, с кем он был близок, Сугуру, который сломал его психику и превратил его существование в бесконечный ад; Сугуру, который следил за ним, манипулировал им, угрожал ему, который убивал людей и растворял чужие кости в щелочи, не испытывая ни капли вины, не испытывая ничего, кроме опьяняющего ощущения превосходства и власти; Сугуру, который предал его, сломал его, обманул его — этот Сугуру теперь оставлял влажные поцелуи на его изможденном, израненном теле, трахал его пальцами, вытягивая из груди бессознательные стоны. Этот Сугуру теперь уничтожал в нем человека — вернее, то, что от него осталось.              И этот Сугуру любил его. Он любил его. Он его любил. Он был единственным, кто его любил — страстно, глубоко, до онемевших ног и сорванного голоса. Безумно. Кроваво.              Сатору не знал другой любви. Другой любви для него никогда не существовало.              Член Сугуру, опоясанный переплетением вздувшихся вен, твердый и широкий, вошел в него медленно, почти что нежно, подумал бы Сатору, если бы не знал этого человека так, как знает сейчас. Их тела прильнули друг к другу, жаркие, влажные от пота, нуждающиеся друг в друге так сильно, как нуждаются друг в друге хищники и жертвы. По телу Сатору крошкой битого стекла растекается наслаждение, приправленное болью. Сатору кажется, что иного наслаждения ему никогда больше не испытать. Горло саднит от криков; Сугуру входит глубже, пальцы его рук сминают податливую плоть, оставляя розовые следы на разрисованной гематомами коже.              — Ты — все, что у меня есть, — его шепот, хриплый и прерывистый, разбавляет мелодию шлепков кожи о кожу. — Ты… все, что мне нужно… Сатору.              Я не могу существовать без тебя, Сатору.              Ты либо мой, либо ничей.              Скажи, кому ты принадлежишь?              — Отвечай на вопрос, — голос Сугуру, прежде мягкий и мелодичный, теперь звучит как угрожающий рык. Ладонь ударяется о ягодицу со звонким шлепком, и Сатору испуганно вздрагивает, срываясь на стон. — Я сказал, отвечай!              — Я только… а-ах, блядь… пожалуйста…              Он шлепает его снова — кожа мгновенно заливается красным от очередного удара. Сатору чувствует, как его ноги начинают дрожать от слабости: член внутри него двигается так глубоко, что становится нечем дышать.              — Кому ты принадлежишь, Сатору? — Сугуру сминает покрасневшую задницу рукой, и Сатору сдавленно скулит в ответ.              — Только… только тебе…              — Течешь как девчонка, — усмехается он в ответ; рука Сугуру ложится на чужой член, влажно надрачивая. — Нравится, когда я тебя шлепаю? — вместо ответа доносится бессознательный всхлип. Он шлепает его снова, снова и снова, пока в голове Сатору не остается ни одной осознанной мысли — все они вытесняются воспаленным возбуждением. Задница горит от ударов, но он притирается, подмахивает бедрами и просит еще.              Умоляет себя отшлепать; умоляет человека, которого поклялся убить.              — Скажи это еще раз, — ухмыляется Сугуру, хватая его за волосы и оттягивая белую макушку назад. Перед лицом Сатору возникает камера — щурясь от яркой вспышки, он неразборчиво мямлит что-то в ответ. — Давай же, Сатору, попроси как следует.              — Еще раз… ударь меня еще… Пожалуйста…              Он делает несколько снимков; Сатору, разомлевший и потерянный, слабо улыбается по чужой команде. Сугуру не скупится на щедрое вознаграждение, и его рука снова проходится по покрасневшей коже, вызывая очередной обессиленный стон.              Сатору содрогается в оргазменной агонии; все его тело дрожит и трясется, когда чужая рука ритмично проходится по влажному стволу, задевая чувствительную головку. Он изливается на пол с болезненным вскриком, чувствуя, как каждая клеточка тела сгорает от ядовитой смеси наслаждения и боли. Сугуру продолжает вбиваться в растянутую задницу с еще большим усердием — из-за непрекращающихся глубоких толчков Сатору окончательно теряет контроль над собственным телом.              В этот момент Сугуру кажется, что он достигает божественного просветления. Оргазм настолько яркий, безумный, ошеломительный, лишает его рассудка — на несколько секунд его мозг перестает функционировать, воспринимать действительность, пространство и время. Он рвано стонет, склоняясь к дрожащему телу, утыкаясь в чужое разукрашенное отметинами плечо, и глухие его стоны впитываются в Саторову кожу, блестящую от капель пота.              — Я люблю тебя, — бессвязно шепчет Сугуру, пытаясь отдышаться, — люблю, я так люблю тебя… Блядь, я так тебя люблю…              Сатору прячет слезы в сгибе локтя. Все его тело трясет, как в предсмертной лихорадке, и поначалу он даже не успевает ощутить, как по его шее скользит острие ножа, оставляя за собой кровавый след. Его обессиленное, измученное сердце сжимается в испуге; он предпринимает слабую попытку подняться, но Сугуру наваливается на него сверху, перекрывая путь к отступлению.              — Ты готов умереть, Сатору? — ласково шепчет он, склоняясь к чужому уху. Сатору хнычет, не в силах сдержать царапающие горло слезы. — Ты готов стать моим, Сатору? Полностью моим… Скажи, ты хочешь этого?              — Я уже… твой… — хрипит он в ответ, но Сугуру лишь недовольно хмурится. Нож прижимается к пульсирующей вене, надавливает на тонкую кожу, и мелкие капли крови собираются на его лезвии. Сатору слабо вскрикивает.              — Неправильный ответ, — рычит Сугуру, — тебе нужно умереть от моих рук, Сатору. Неужели ты не понимаешь? Только так мы сможем быть вместе, — его губы ловят очередную слезу и оставляют нежный поцелуй на испачканной кровью щеке. Сатору чувствует, как задыхается от обжигающего горло ужаса. — Скажи это. Скажи, что любишь меня.              — Пожалуйста…              — Скажи, что любишь меня, Сатору!              Сатору содрогается от приступа удушающих слез и хнычет в ответ.              — Говори же, блядь, Сатору!              — Я люблю… я тебя… я тебя люблю… — Сатору жмурит глаза, чувствуя, как слезы обжигают кожу. Хватая воздух ртом, он продолжает бессвязно бормотать о любви, и Сугуру расплывается в блаженной улыбке. Вдруг он отстраняется, ослабляет хватку, и на мгновение Сатору успевает поверить в собственное спасение. Но Сугуру дергает его за плечо, заставляя перевернуться на спину и вновь упереться лопатками в пол. Он нависает сверху, и лицо его, светлое и радостное, отражается в блестящих от слез голубых глазах. Обнаженная грудь Сугуру вздымается от частого дыхания, а черные пряди его волос вьются по плечам и свисают вниз. И улыбка, ласковая и счастливая, украшает его лицо мягким сиянием.              — Я тоже люблю тебя, — его голос, убаюкивающий и теплый, наполняет сердце Сатору чистым ужасом. — Мы совсем скоро встретимся. Я найду тебя, Сатору.              Сугуру вбирает побольше воздуха в легкие. На мгновение все его тело замирает; умиротворенно прикрыв глаза, он отсчитывает несколько секунд, чтобы успокоить беснующееся в груди сердце. Наконец, плавным движением руки он делает глубокий надрез, и острое лезвие рассекает мягкую плоть — Сатору успевает лишь распахнуть глаза и сделать последний глоток воздуха.              Ласковый прищур темных глаз — последнее, что видит Сатору, перед тем как агония парализовывает его тело. Он хватается за горло и надрывно хрипит, чувствуя, как под пальцами горячими струями хлещет кровь. Он не чувствует боли. Он не чувствует ничего, кроме бесконечного отравляющего легкие ужаса. Лицо Сугуру плывет перед глазами; Сатору едва умудряется распознать чужие движения, мутной дымкой тающие в красном свете его комнаты. Сугуру берет его руку, перепачканную в крови, и вкладывает в нее рукоять ножа; содрогаясь от конвульсий, Сатору смотрит на него помутневшим, бессознательным взглядом, и непонимание вперемешку со злостью тает на дне его зрачков.              Сугуру сжимает его руку и дергает ее на себя, вспарывая собственный живот. Кровь брызгает на Саторово лицо, шею и грудь, окрашивает его руку, держащую нож, в багровый цвет. Сатору задыхается от ужаса, от крови, что заполняет его легкие, от хриплого крика Сугуру, что звенит в его ушах. Он наваливается сверху, теряя последние остатки сил, и жар его крови, льющейся на Сатору, согревает его похолодевшее тело.              Сатору трясется, ощущая чужие губы на своих; нечеловеческие стоны Сугуру тонут на фоне невыносимого шума, что стоит у него в ушах. Слезы бегут по его щекам, и хрипы Сатору, наконец, утихают насовсем, уступая звукам беззвездной ночи.