будто джанки порошки

я заигрался в чувства и проиграл,

в моей квартире снова пусто и перегар

Игра в догонялки начинается по весне, когда Андрей, будто ебаная мартовская капель, стекает мимо Серафима куда-то в хренову землю. Шарахается, сливается под тупыми предлогами с тусовок один на один, откладывает фит на «когда-нибудь попозже». В общем, ведет себя так, что Сидорин в полной мере чувствует себя прокаженным. Гниющим заразным сифилитиком, вот кем. Поначалу смешно. До гребаных коликов. Через год уже не очень. Беготня эта Андреевская уже в печенках сидит, поэтому Серафим вылавливает его на пиво, пока они оба еще в городе. Андрей нахуя-то тянет с собой Букера, не то, чтобы Сидорин против его компании, просто в очередной раз не выкупает, почему они не могут собраться без кого-то третьего. Когда вся эта херня вошла в привычку? Давненько. И руки Серафим привык держать при себе уже давненько, потому и здоровается чисто символически, ленивым взмахом ладони. Федя, не проходит и пяти минут, смывается ответить на звонок, Серафим же — забирать заказ на баре, и реплика Андрея, брошенная скорее всего самому себе в пустоту бара, застает его врасплох. — Бля, че-то я не в форме. — С чего ты взял? — растерянно спрашивает скованный ирландскими наручниками Серафим, нависая над высветленной макушкой. Ставит перед Андреем легкий лагер, сам — отхлебывает свой стаут, с любопытством заглядывает в телефон, на экране которого на паузе стоит любительский видос с недавнего концерта. Хмыкает. — А, по-моему, все хорошо. Львица, царица, конфетка, — ряд туповатых ассоциаций приходится остановить, потому что Андрей, вскинув голову, смотрит на него как-то тяжело и нечитаемо, молча призывая заткнуться. — Ну правда, очень красивый. Серафим пожимает плечами и падает обратно на соседний стул, с удовольствием отмечая, как Андрея тут же заливает краской. Он без этого не может, если не кожей задеть, то хоть словом до сердца чужого дотронуться, чтобы напомнить: это же я. Хватит прятаться, придурочный. Андрей не вспоминает, тушуется пуще прежнего. Федя возвращается, нависает над ними грозовой тучей, с четверть минуты играет с Серафимом в гляделки, пытаясь молча выяснить, что происходит. Серафим пришибленно дергает плечом, мол, сам не знаю. Ну правда, не мог же Андрей расстроиться из-за комплимента? Он сигналы Федоровича в последнее время вообще разучился считывать, потому что ходит тот как в скорлупу завернутый. Игнатьев, смотря на них, как на двух затупков, со скрипом отодвигает свободный стул и рушится рядом, вытягивая в проход длинные ноги. — Так че у вас там с совместным туром? — напоминает, решив, видимо, разрядить обстановку. — Да живем. В начале месяца в Москву едем, Влад с Полей уже все порешали, я так, стараюсь под ногами не путаться, — делится Сидорин, отставляя стакан, и переводит взгляд на друга. — Андрюх, согласуем очередность? Мне не принципиально, но дорожки звукарям надо со дня на день отдать. Он достает из кармана «счастливую» монетку номиналом в два евро и ловко перекидывает ее по костяшкам между пальцев, замечая, что Андрей следит за руками внимательно, почти залипая. Букер выразительно прочищает горло, Андрей отмирает. — Орел, решка? — спрашивает Серафим, подкидывая монету. — Ре… решка, — негромко отвечает Пиро, цепляясь за полет еврика в воздухе. — Орел, — Серафим улыбается почти виновато, поднимая руку с монетки и показывая Андрею. — Но так даже лучше, думаю. Разогрею публику перед твоим выходом, — он подмигивает и убирает монету обратно в карман. — Бля, тоже в тур охота, — оповещает Федя, потягивая свою сауэрную кислятину. — Альбом сначала допиши, выступальщик, — беззлобно подначивает Серафим, на что Игнатьев только глаза закатывает. — Или с нами поехали. — Нахуй, месяц за вашими брачными танцами наблюдать я точно ебанусь, — кривит ебало Букер и тут же получает ощутимый тычок под ребра от Андрея. И давно того начали шутки с подтекстом трогать? Ах, ну да. Давненько. Может, у Андрея кризис ориентации? Поебался с мальчиком случайно, а теперь загоняется? И других мужиков по дуге обходит, на всякий. В таком случае надо как-то… намекнуть, что все в порядке. Или это все гонево? Ну с Федей же он так себя не ведет. Сидорин вздыхает, выходит как-то слишком громко, из-за чего обе пары глаз тут же впериваются в него с недоумением. — Тухло как-то, говорю. Может, сыграем во что-нибудь? — Ага, — хохочет Букер. — В бутылочку. За что получает еще один тычок от Андрея и взгляд, говорящий такой: ты совсем еблан? Играют в города, но, когда дело доходит до западной Африки, проебываются все втроем. — Элиас? — без особой надежды предлагает Серафим. — Вы тупые, объяснять нормально не умеете, — цокает Федя, подъебывая за прошлый раз. Справедливости ради, синие они тогда были в ебеня. — Правда или действие? — Ебать, Сидорин, тебе че, пятнадцать? Серафим куксится. Тридцать так-то, но что, и спросить уже нельзя? — Я никогда не? — вкидывает внезапно Букер с такими чертями в глазах пляшущими, что и Андрей, и Серафим внезапно напрягаются. — Да хорош ломаться, без жести, — идет на мировую Игнатьев. — Похуй, погнали, — нехотя соглашается Серафим, дождавшись неуверенного кивка Андрея. — Я никогда не спал с мужиками, — бодро начинает Федя, с вызовом складывая руки на груди. Забавляется, падла. Сука, ну вот как знал, что не надо было лезть. Андрею он не говорил, а вот с Федей после косяка как-то разбазарились… Серафим закатывает глаза и делает пару широких глотков из стакана. Скашивает взгляд на Андрея и едва не давится, потому что на том лица нет вовсе, даже краска от скул отлила, только губы и подрагивают, будто спросить хочет, да не решается. — Ну было и было, че бубнить-то, — меланхолично пожимает плечами Сидорин. В конце концов, хоть игра и говно подростковое, может, он хоть толику правды из Андрея вытянуть сможет. — Бля, знаете… — неловко начинает Андрей, тихо прокашлявшись. На Серафима показательно не смотрит, но видит, как Игнатьев уже готовится закатывать глаза, — Я про дела забыл. Хотел съездить забрать переноску для Ра, в тур, все дела, — улыбается откровенно криво. Федя на Андрея смотрит с нескрываемым осуждением, Серафим просто устало, он к этой хуйне за год привык настолько, что даже страшно. — Ты же не таскаешь Ра в поездки, сам говорил, что он стрессует, — ломает конспирацию Игнатьев ровным прохладным голосом без единой толики сочувствия на лице. Может, он и на стороне Андрея, но надо же подчеркнуть жирным маркером, когда твой друг поступает, как ебанат. — И сейчас уже восемь, не поздно заниматься делами? — Серафим легонько стучит кончиками пальцев по прохладному стеклу бокала, собирая конденсат. — Мы едем ближе к концу недели, еще будет время, — напоминает, едва заметно хмуря брови. Но Андрей продолжает мазаться, пятнами краснеет, и удерживать его против силы становится невыносимым. Сидорин вздыхает и легонько кивает, даже не пытаясь встать, чтобы хлопнуть по спине на прощание — знает, что Андрей как струна натянется. — Увидимся, брат, — взмахивает рукой и, как только Андрей минует двери бара, переводит тяжелый взгляд на Букера. — Вот скажи мне, американец, че это за хуйня? — Это называется отмаза, — поясняет Федя для тупых, присербывая из стакана. — Я вижу. Нет, блядь, ну честно, если это прикол, то он затянулся. Федя вздыхает, без лишних угрызений совести принимается за стакан Андрея. — Вы меня в драмы свои не тяните, мальчики. И не смотри на меня так, будто реально не понимаешь. — Да какие драмы-то, блядь? — возмущается Сидорин. — Ну или че там у вас. Игрища, — ломает уголок губ в гаденькой улыбке Игнатьев. Серафим сжимает переносицу, выдыхает длинно, чувствуя по-доброму насмешливый взгляд кореша. — Федь. — А? — Хуй на. С Федей в баре сидят почти до закрытия. За разговорами о новых демках и возможном фите мысли все дальше убегают от Андрея и его поведения, да и Букер как будто старается поменьше бередить открытую рану, обтекая возможные упоминания, и это пиздец как разнится с его поведением при Андрее. Серафима не покидает чувство, что у Андрея с Федей на двоих какой-то животрепещущий секретик, касающийся Сидорина непосредственно, и на душе от этого гаденько. Но думать плохо о друзьях он не умеет. Не говорят — значит, есть причина, значит, ребус этот ебучий решить необходимо в одинокого. Паззлики в голове крутятся, но никак не могут сложиться в очевидную картинку. На перекуре Серафим проверяет ленту сообщений, видит, что Андрей что-то набирает. Долго, усердно, даже не голосовым, когда хочет срочно поделиться охуительной историей, а вручную печатает, отчего холодок по затылку прокатывается до самого позвоночника. У Сидорина в груди что-то такое, тянущее, между тревогой и предвкушением, но обрывается моментально, потому что Андрей печатать перестает. А потом и вовсе из сети выходит. Серафим, поджимая губы, с видимым раздражением запихивает телефон в карман. Похуй. У них тур на носу, и бегать, деля общую территорию, у Андрея вряд ли получится. Они выходят из бара под утро, и Серафим, вопреки выпитым литрам, чувствует себя отвратительно трезвым. Поля звонит в пятницу, предупреждает о вылете вечером, и Сидорин остаток дня носится по квартире как угорелый, пытаясь собрать себе чемодан с вещами на сраный месяц. Успевает час в час, коротко отписывается Андрею, мол, увидимся на стойке бизнеса, и вваливается в салон подъехавшей тачки, ловя почти укоризненный взгляд своего менеджера. — Вот у тебя все всегда должно быть в последний момент, да? — вздыхает Полина, тарабаня острыми коготками по кожаной обивке кресла. — Не парься, без нас не улетит, — широко улыбается ей Серафим, откидываясь на пассажирском рядом. — Звездная болезнь, Сим, поумерь обороты, — уголки ее против воли разъезжаются в ответной улыбке. — Андрей уже на месте, в отличие от некоторых. — Влад не говорил, он кота тоже тащит? — между делом вкидывает Сидорин. — Сдурел? Кто животных в туры таскает? Нет, конечно. Серафим сумрачно кивает. Неприятный осадочек встает комом поперек горла. — А че с Андреем происходит, ты не в курсе? — первое, что слышит он от Беседина, потому что стоящий минутой рядом Федорович планомерно утекает куда-то в сторону туалета, кинув мятое «я быстро». Если бы Серафим знал, вопросов было бы в разы меньше. Он длинно выдыхает, сует руки в карманы ветровки, нашаривает край сигаретной пачки и начинает бессмысленно его теребить. Курить хочется — пиздец, но бежать в другой конец аэропорта ради дозы никотина не хочется категорически, да и времени уже нет, с минуты на минуту начнется посадка. — Хуй знает, он меня в свою башку больше не пускает, — Серафим нервным движением сбрасывает с себя накипевшую обиду, стараясь принимать всю эту хуйню Андреевскую как должное. Время придет — сам расскажет. Заебется бегать за месяц-то, в конце концов. В салон Серафим заходит, не дожидаясь ни друга, ни менеджеров. Падает на место ближе к проходу, и, когда в салон входит Андрей, понимает, что место в ряду у окна как раз его. Федорович беспокойным взглядом обводит другие места в бизнесе, будто прикидывая, куда бы можно съебаться, но Серафим поднимается с сиденья, кивая на кресло Андрея и легонько подталкивая того под лопатки. — Потерялся, что ли? Падай. И Андрей падает. Правда, с видом таким, будто ему соседствовать приходится с роем ос. Лишний раз старается не шевелиться, дергается ощутимо, когда Сидорин задевает его колено своим. Серафим приглушенно цокает и надевает наушники, вырубая громкость на максимум. И через двадцать минут после взлета бессовестно вырубается, как и всегда в самолетах. И где-то там, в проблесках сознания, ощущает щекой тепло чужого плеча. И запах, родной до одури, от которого в груди жмет сладко-болезненно. Задержаться бы в нем на подольше, только и всего. Он просыпается на подлете, когда сквозь наушники в голову пробивается голос стюардессы, просящий перевести спинки кресел в вертикальное положение. Час прошел за секунду, тепло и как-то даже по-домашнему. Раньше они довольно часто засыпали вот так, приткнувшись друг к другу плечом, в тех же самолетах или такси после бара. В этом не было ничего… особенного. Простая надобность почувствовать поближе родственную душу, да и вполне обыденный дружеский жест. Но, видимо, за год стабильного избегания контакта Серафим так успел изголодаться по всем этим деталям, что сейчас пробуждение ощущается как что-то интимное. Ощущается так, как было бы неправильно по отношению к Андрею… по многим причинам. И даже этот факт не останавливает его от того, что он в итоге, блядь, делает. Делает на рефлексах, когда поворачивает тяжелую со сна голову в сторону Андрея, чтобы поймать взгляд, а в итоге натыкается на приоткрытый участок кожи на шее, мажет по нему кончиком носа — случайно. А потом совершенно не случайно прикладывается к нему же губами. Ощущает пробившую Андрея дрожь, рваный выдох и звук жалобно скрипнувшего подлокотника, в который Андрей вцепился окостеневшей рукой. В голове из мыслей — воющая сирена скорой помощи. Бля, вот такой жест уже сложновато списать на дружеский. О чем ты вообще думал, ебанутый? Серафим отстраняется и осоловело моргает, встречаясь с охуевшим взглядом Андрея. И как-то в момент понимается. Он думал о том, как будет здорово прикоснуться ртом к этой шее. Вот конкретно к этой. И ни о чем больше. — Бля, — говорит Серафим. — Сорян. На большее его не хватает. И как только стюардессы оповещают, что можно наконец покинуть салон, скорости Федоровича остается только завидовать. С места Андрей вылетает пулей, в один шаг перепрыгивая длинными ногами колени Сидорина, оставляя того в молчаливой растерянности пялить в кресло напротив. «че, как долетели? скинешь кружочек с аппартами? хочу столичной эстетики» — высвечивается в пуше у Серафима, и Федю хочется нахуй послать моментально и по привычке. Потому что не вовремя и сбивает с подготовленной речи, которую Серафим собирался озвучить в качестве извинения. То есть, он уже извинился, но… Стоит ли вообще поднимать эту тему? Судя по реакции Андрея, он тому противен настолько, что лишний раз и заикаться не стоит, что в очередной раз наводит на мысли, что он сделал не так. Сейчас-то понятно, но, в конце концов, чего-то действительно страшного не произошло. Серафим в голове меняет действующие лица, так, для проверки, например, на Букера. Федя, может, вздрогнул бы с непривычки, а потом бровями поиграл и полез бы шутливо сосаться. И не было бы в этом никакой драмы, и повода придумывать извинения — тоже. С Андреем все… сложно. Всегда было, даже в те времена, когда душа в душу. Потому что где-то там, на подкорке, неподвижно сидело темное, запретное, в чью сторону лишний раз даже смотреть боязно. Серафим этот ларец с тайными знаниями о себе приоткрыл еще в те, хуевые годы, и думать о таком в сторону Андрея себе запретил наглухо. И все было в порядке. Все было чудесно, блядь, пока Федорович не начал играть в эти пиздоблядские салочки, пока Серафима ломать не начало от нужды человеческого контакта. И вылилось… в то, что вылилось. Сидорин наскоро споласкивает лицо в умывальнике, приглаживает влажными руками помятые со сна кудри. Цепляет очки, кепку. Не помогает. Пока доходит до такси, успевает сделать памятный селфак с десятком людей. — Влад с Андреем заселяться уехали, у нас бронь до девяти вечера, — оповещает Поля, подкрашивая губы на переднем пассажирском. Кидает на Серафима взгляд через зеркало дальнего, хмурит тонкие брови. — Все в порядке? На Пиро лица не было. Да и… поссорились? — Не, — понуро мотает головой Серафим. — В смысле, не знаю. Забей, мы разберемся. — Главное, чтобы на сцене без эксцессов. Я знаю, что вы с Андреем хорошие друзья, но у него уже был негативный опыт… — Бля, Поль, ну все мы проебываемся. Я же сказал — забей. Справимся. Полина раздраженно взмахивает рукой, мол, делай, что хочешь. Серафим просит остановить у табачки, наскоро покупает пачку «чапмана». Извиниться все-таки стоит. Они заезжают в отель к девяти ровно, и Серафиму хочется простого человеческого — провести остаток свободного вечера с другом без лишних разборок. Может, с плойкой, пачкой чипсов и неоправданно дорогим бухлом из мини-бара. Номер Поля им забронила один, но люксовый, с двумя комнатами и гигантским общим залом. Серафим наскоро закидывает чемодан в свободную спальню, а потом маячит у входа в комнату Андрея, прислоняясь плечом к дверному косяку и тихонько постукивая по нему же костяшками. Андрей оборачивается, прекращая копаться в рюкзаке. Серафим с виноватой улыбкой протягивает примирительную «трубку мира». Вместо уродливой картинки на пачке бумажный стикер с наспех выведенной надписью: «кто грустит — тот трансвестит» Андрей на протянутую пачку смотрит так, будто она может откусить руку по локоть. — Спасибо, но ты, ну… не обязан, — дергает плечом, откладывая пачку куда-то к куртке. — Просто хотел убедиться, что ты не загоняешься по пустякам, — улыбка у Серафима становится мягче, расслабленней. Андрей отворачивается снова, имитируя бурную деятельность, принимается копаться в рюкзаке, хотя и вытащил оттуда уже все, что можно. Сидорин, подавив очередной разочарованный вздох, проходит в комнату и падает на кровать Андрея аккурат с рюкзаком, вытягивается, руки за голову закидывает. Андрей в этот раз не отворачивается, было бы совсем ебануто, зато зависает секунд на двадцать, наматывая шнур от зарядки на палец и пялясь на Серафима. Сидорин в последнее время частенько на себе этот взгляд отсутствующий ловит, будто Андрея в моменте на другую планету выбрасывает, и там, в глазах светлых, не Серафим отражается вовсе, а какие-то кислотные мультики. Он пихает пяткой зависшего Федоровича, попадая в бедро. — Че, в плойку ебанем? В зале есть. И смотрит на Андрея внимательно, цепко, готовясь отбивать любые возникшие отмазки. — Пошли, — кисло давит тот, ясно осознавая, что пиздеж в этот раз не поможет. В зал выходит первый, усаживаясь на порнушно-кожаный диван, закидывает ногу на ногу, попутно поглядывая то на время, то в окно. Куда угодно, чтобы не в сторону Серафима, плюхнувшегося рядом. Вопреки всей люксовости номера на плойке оказывается только «фифа», «мортал комбат», новый «марио карт» и задроченный до дыр третий «фар край», в который в два ебала не поиграешь. Серафим со вздохом тянет пару бутылок пива из мини-бара и выбирает старый добрый файтинг. — Только давай ты в этот раз выберешь кого-то кроме Саб Зиро и Милены, — Сидорин кидает на Андрея говорящий взгляд, делясь слабенькой выпивкой. — Душнила, — закатывает глаза тот. Андрюша, королева задротов, у этих двоих комбо помнит наизусть, из-за чего смысл в игре теряется моментально. Серафим щелкает открывашкой, пригубляет прохладный «хольстейн», ставит выбор персонажа на рандом. Видит, что Андрей к своему пиву не притрагивается даже, только джойстик задумчиво в руках мусолит, ковыряя короткими ногтями швы. — Ты жрешь хоть че-нибудь, анорексичка? — спрашивает, цепляясь взглядом за запавшие щеки, поросшие щетиной. Андрей выглядит… все еще чудесно, блядь, но легкая тревога от его изможденности просыпается в груди против воли. — Ну да. Просто калории поумерил, — доводы звучат откровенно слабо и, по сути, вопрос нисколько не парируют. С другой стороны, Андрей обрывает возможность доебываться дальше, кивая в сторону экрана, мол, давай начинать. С советами, беспокойством и прочей хуйней Серафим не лезет, зная, что это только оттолкнет капризную творческую натуру. Поэтому он тупо кивает, но на карандашик в башке ставит пометку доебаться до Беседина, чтобы тот на тур составил Андрею правильное питание. Они с Владом понимают друг друга без лишних слов, хоть и держатся на дистанции в вежливые три шага, с Андреем носятся оба как мамки, чем периодически вдвоем его и выводят. Андреевская Джейн натурально ебет Сидоринского Смоука одной только палкой, и под конец третьей катки Серафим расстраивается настолько, что отбрасывает свой джойстик и пытается забрать управление у Андрея. — Да блядь, ну она инбалансная! — возмущается, перехватывая запястье Андрея, который пытается поднять руки выше и дожать комбо для эпичного фаталити. — Ну так не я же выбирал, хули ты обижаешься! — крепче стискивая заветный джойстик в пальцах, ржет Пиро. И со смеха этого, привычного и забытого одновременно, переебывает дрожью по позвоночнику. Он так давно его не слышал. Так давно не видел эту легкую улыбку на красивом лице. Андрей отчего-то сопротивляться перестает, и они вместе рушатся на диван, Федорович — затылком на подлокотник, Серафим — лицом впритык, нависая. Джойстик за диваном с грохотом скользит по паркету, но Серафим слышит этот звук как сквозь вату. Зачарованно пялится на губы, изогнутые в улыбке, которая сползает медленно, неотвратимо. И взгляд у Андрея что целая галактика. В ней страх, тревога, паника… и робкая надежда. Ее Серафим считывает на изломе бровей, в слегка приоткрывающемся рте. Почти подается вперед, но стук в дверь заставляет отлететь не то, что с Андрея — на другой конец дивана. После — подняться с колотящимся сердцем, слепо открыть дверь Поле. — Хуй до вас дозвонишься. Влад в рестик отельный предлагает спуститься, пойдете? Серафим от молчаливого ахуя оправляется довольно быстро под внимательным взглядом Полины. Заговаривает вместе с Андреем: — Да. Да, погнали. — Я не хочу. Лучше сходите без меня, я… посплю часик, заебался после перелета, — снова доносится кривая отмаза Андрея, прежде чем тот исчезает за дверьми ванной. За нее Серафим раз в кои-то веки не смотрит на Федоровича косо. Ему бы самому мозги на место вправить, перестать делать то, что делает. Косячить, в общем-то. Довольно откровенно, с позиции вменяемой дружбы. В ресторане Полина с Владом нападают одновременно, вопросом логичным до скрежета зубов: — Че у вас с Андреем происходит? Серафим топит смятение в бокале коктейльчика, в пару глотков осушая его до половины. — Не знаю, — выходит жалко. — Где-то я это уже слышал, — со вздохом отмечает Беседин. — Вы не в ссоре? — Я — нет, — емко поясняет Сидорин. Он с башкой своей в ссоре. Может — с остатками адекватности, а с Андреем они в ебанутой версии догонялок, только и всего. Серафим опрокидывает в себя остатки лонг-айленда. — Ну точно, ни единой проблемы, — едко поддевает Полина на третьем по счету. Пьет Серафим и вправду критически много для человека, которому завтра ебалом торговать перед тысячной толпой народу. В номер его удается отправить ближе к полуночи и общими усилиями. Едва попав картой в замок, он вваливается в аппараты, напевая под нос заевшее: — Люби меня дняяями-ночами, окутаны теняяями печали… Андрей с сонным интересом высовывается из своей комнаты, потирая заспанные глаза, и тут же попадает под раздачу. Серафим падает на него, обнимая за плечи до хруста, уносит пьяным ураганом в центр зала, дебильно пританцовывая. — Будто бы мы в самом начале, днями-ночами… И улыбка у него совсем дурацкая, а Андрей такой, сука, красивый, растерянный, едва смазанный от количества выпитого, что воздух из легких выбивает окончательно. Ноги держат паршиво и без танцев, а с ними-то он и подавно наступает на чужие носки, слушая недовольное, но терпеливое шипение. — Блядь, Фим, не хочешь, ну, спать пойти? Нам выступать завтра, — аккуратно напоминает Андрей, продолжая придерживать Серафима за запястья. Да, точно. Тур, работа, концерты. Но все это завтра. У Серафима есть еще ночь для того, чтобы привести себя в чувства. Еще ночь для того, чтобы привести свои чувства в порядок. — Я че-то пить начал… много. После тебя, — выдыхает Сидорин во вздрогнувшее плечо, нагибаясь, башкой дергая, пытаясь взгляд Андреев поймать. — Ты от меня все бегаешь, бегаешь, Андрюш, а я как дебил с хрустальной туфелькой за тобой ношусь и понять… пытаюсь. Пиздеть — не мешки ворочать, но и то выходит скверно, слова даются со скрипом то ли от выпитого, то ли от тяжести, но Серафима несет, и все за год накопленное не может не вылиться, когда Андрей рядом, один, без посредников, когда Сидорин в кондиции достаточной, чтобы рот открывать до того, как подумает. — Зачем бегаешь, а? — глаза у Серафима хрустальные, пьяные, честные, как у обиженного ребенка. — Я так соскучился, а ты только с Федей… на сцене обжимаешься. Целуешь, — сглатывает, рукой в столик позади упирается, Андрея на себя тянет. — А меня нет. — Я… не бегаю, тут стою, перед тобой, — детский лепет. Неправильный, лживый, потому что физически, конечно, Федорович продолжает цепляться за горячее запястье. А головой где-то там, в загонах своих, далеких от реальности. — Все нормально будет, просто… просто сейчас тебе нужно отдохнуть. Пойдем, ладно? — тянет Сидорина настойчиво в сторону комнаты. Андрей его как буйного обхаживает, и говорит так мягко, ласково, почти умоляюще, что вопросы все хочется отложить, углы загладить. Хочется притвориться. Что все как раньше. И что рука Андрея на запястье — дело привычное, и не обжигает вовсе теплым касанием, и что слезы чужие в уголках глаз не видел, и что у самого соль на веках не скапливается. Серафим поддается. Внезапно ровным шагом меряет ламинат, заходит в комнату следом за Андреем, который помогает справиться с бесконечным одеялом, в котором Серафим не может найти углов. Хватает Андрея за руку, когда тот от кровати отстраняется, запинается, потому что попросить — боязно. Боязно что откажут. Боязно засыпать одному, с дырой в грудине, где когда-то было чужое место. — Останешься? — роняет тихо. Проглатывает «пожалуйста». Проглатывает откровенную мольбу, но взгляд выдает. Хочешь бегать — бегай и дальше, но останься хотя бы сегодня. Хотя бы физически. Андрей, помедлив, соглашается. Судорожно выдыхает и, потирая тыльной стороной ладони глаза, устраивается на соседней стороне неподвижно. Серафим облегченно выдыхает, откидываясь затылком на подушку. В грудине перестает ныть и зудеть хотя бы… хотя бы сейчас. Андрей рядом, на почтительном расстоянии, лежит, боясь сделать лишний вдох. Серафим понимает, не настаивает. Не притягивает ближе и в шею бледную носом не утыкается, как хотелось бы. По лопаткам не гладит, волосы за ухо не заправляет, только руку открытую поверх одеяла кладет ладонью вверх, приглашая. И когда подрагивающие прохладные пальцы переплетаются с его, вставая в пазы, превращаясь в единый механизм, Серафим наконец закрывает глаза. И рот открывает, чтобы спокойной ночи пожелать, но с губ срывается тихое, отчетливое: — Я люблю тебя. Он не успевает расслышать ответ, пьяный сон захватывает стремительно, водоворотом ярких, мелькающих на обратной стороне век картинок. Только пальцами ощущает, как мелко подрагивает ладонь Андрея, и рефлекторно сжимает ее крепче. Снится пьяный бред, смазанный, вроде даже сюжетный, но Серафим не запоминает. Все внимание, стоит мозгу включиться, занимают попытки поднять веки так, чтобы не заработать моментальную мигрень. Глаза открываются, хоть и не с первого раза, а вот коматозное состояние преследует все оставшееся время до душа. Андрей спит почему-то рядом, и сон у него всегда дико чуткий, поэтому Серафим пытается как можно тише подняться с кровати. Выходит. Либо Андрей хорошо притворяется. Как они вообще… Сидорин сплевывает мятную пену, замирает с щеткой во рту, немо таращится на себя в зеркало в поисках ответов. А, ну да, он вчера вломился ни жив ни мертв, принялся Андрею на ноги наступать, а тот, очевидно, слишком трезвый для танцев, видимо, отправил его спать. Подробности смыты, заблюрены остатками алкогольных паров, но рано или поздно восстановятся. В конце концов, можно спросить напрямую. Правда, Андрей с его загадочными тенденциями увиливать от любого адекватного разговора не факт, что ответит честно. Серафим вздыхает, развалюхой лезет в душ, вымывает подчистую запах перегара, натирая кожу до скрипа, вываливается из ванной в тяжелом махровом полотенце на бедрах, потому что шмотки традиционно даже с чемодана не достал, а халат ему критически короток. Андрей от хлопка двери тут же подрывается, осоловело моргает, и Серафим, понимая, что план не быть слоном в посудной лавке провалился, включает кондей, чтобы проветрить комнату от запаха разложившейся алкашки. — Я вчера кринжа не навалил? — спрашивает, принимаясь копаться в чемодане. Не стесняясь Андрея, скидывает влажное полотенце на пол и напяливает скучные черные трусы. Забивая на футболку, валится снова на кровать поверх одеяла, потягиваясь со стоном до хруста. — Нет, — невнятно бормочет Федорович, тут же подрываясь, суетясь, придумывая. — Я погулять схожу, пока время есть. Андрей оперативно смывается, оставляя Серафима в одинокого валяться на кровати в полной растерянности. Вот теперь это тихое «нет» совсем не обнадеживает, кажется, кринжа навалить он все-таки успел, да и еще такую кучу, что Андрей теперь в глаза ему смотреть отказывается. Или… Сидорин вздыхает. Не то, чтобы Андрей вообще в последний год балует его зрительным контактом. Понимать эту хуйню с каждым днем становится все сложнее, и врожденная тактичность тускнеет на фоне желания загнать наконец Андрея в угол и просто, по-человечески, блядь, спросить, какого хера происходит. Серафим прикрывает глаза, борясь с позывом закурить прямо в номере. Раньше на афтерпати они каких только тусовок в президентских аппартах не закатывали, но к четвертому десятку пришло осознание… ну, ценности чужого труда как минимум. Поэтому Серафим думает. Думает много и основательно, пытаясь вспомнить события минувшего вечера. В мозг, словно вспышка фотоаппарата, врывается одна единственная фраза, кинутая перед падением в бездну беспамятства. Сидорин мучительно жмурится, трет раскрасневшееся лицо ладонями. Блядь, это ж надо было настолько наебашиться, чтобы не фильтровать базар в принципе. Походу, ему тоже пора на диету. Постную. Вода и молитвы. Его тело отныне — храм. Ни капли проклятущего алкоголя, развязывающего язык тогда, когда не надо вовсе. И если утренняя ебанца Андрея связана именно с этим… инцидентом, то Серафим в полной, беспросветной пиздище. Они и так день ото дня играют в долбанутые салочки, в которых попытка запятнать увеличивает дистанцию на два карантинных метра. А теперь это. И теперь Андрей — вóда. Потому что Серафим перед собой же клянется в жизни, сука, больше рот не открывать.