будто джанки порошки

это же просто жуткая грязь,

неужели ты не чувствуешь кожей,

и, похоже, Буковски писал про нас,

а может…

Он бродит по номеру как неприкаянный, пялит в телик, в телефон, в панорамное окно, временами просто в стену. Одевается во что-то приличнее трусов только когда Полина заходит справиться о состоянии перепитой звезды. Текила Сансет, мать его. Серафим вяло давит улыбку, говорит, что настрой нормальный, полет тоже, и Поля, понимая, что он не готов к длительным диалогам, отъебывается, убегая готовить площадку вместе с Бесединым. Он заказывает рандомные блюда в номер, завтракает без энтузиазма, заливает пару постов и селфи на канал, успевает даже пару раз спуститься покурить. К обеду возвращается Андрей, и Серафим решает, что ему срочно надо куда-то себя деть. Поэтому запрыгивает в треники, закидывает в рюкзак одежду для концерта и коротко отписывается менеджеру, что горит страстным желанием помочь с подготовкой и распеться. Сталкивается с Андреем в проходе, и теперь эта короткая коммуникация выглядит еще грустнее прежнего. Взгляды по разным углам, дистанция в три шага, натянутое молчание. — Там… я на тебя взял. Завтрак. Разогрей. Просто… поешь что-нибудь, пожалуйста, — выталкивает из себя Сидорин, поправляет рюкзак на плече, тычется лицом в приложуху такси. Обходит Андрея натурально по дуге, шнурует кеды наскоро, бросает короткий взгляд, полный невысказанного сожаления. — Увидимся, — кидает, будто не на пару часов прощаются. И выламывается за дверь, потому что терпеть это подвешенное состояние становится невыносимо. Уже в такси с горечью отмечает, что чувствует хуево себя теперь вообще всегда. Вне зависимости от того, рядом ли Андрей, прячется ли за маской. Плохо даже не с самого факта признания, а с того, что с Андреем… ничего не изменилось. Только раскол перед ними стал глубже — не дальше. Шанс перепрыгнуть все еще есть, но в случае провала смерть неизбежна, пускай и метафорическая. Он действует Полине на нервы, пока настраивается звукарь, доебывается зачем-то даже до световика, пока ему не дают наконец в руки микро. Распевается. «Неон», «Пустоту», «Химию». Все самое тяжелое с тех, хуевых годов, которые они с Андреем делили поровну. Краем глаза видит, что Андрей пришел тоже, замер у коридора в гримерку, слушает. Полина у края сцены наблюдает за ними с мелькнувшим в глазах безрадостным осознанием. Андрей выглядит… разбито, Серафим со своим похмельем даже рядом не стоит по уровню мрачности. От солнечного мальчика сегодня натурально темнеет в комнате, отсутствие настроения заметно невооруженным взглядом даже персоналу площадки, который Андрея-то и вовсе в первый раз видит. — …ты мне целовала спину, туда же и наносила две тысячи ножевых, — срывается под звуковую дорожку хрипло, когда Серафим заканчивает распевку, отворачивается от Сидорина специально, продолжая мерить шагами сцену по какой-то неясной инерции. Беседин, заебавшись вариться в супе из депрессняка, вырубает Андрею микрофон и долго, хмуро массирует переносицу. — Блядь, ребят, ну с вами хоть вешайся. — Ага, или концерт отменяй, — сквозь зубы цедит Полина и закатывает глаза, когда Серафим, психанув, проносится мимо нее в гримерку. — Тебя это тоже касается, Сидорин! — кричит вслед. Серафим игнорит, и сам все знает, но ему нужна минута свободного времени, глоток никотина и — возможно — чего-нибудь покрепче, хоть тело все еще и треморит с едва отпустившего похмела. Курит в гримерке ягодно-вонючий под, вроде бы Полинин. Слушает ссору на фоне, которая завершается тем, что в гримерку вваливается уже и Андрей. Они царапаются друг о друга напряженными взглядами, но к Серафиму Андрей быстро теряет интерес, когда на глаза попадается закрытая еще бутылка вискаря — респект от владельца площадки. Андрей сносит печать в два резких поворота ладонью и прикладывается к горлышку, делая жадный глоток, два, три… Серафим подходит ближе, перехватывает Андрея за кисть, останавливая. — Хватит, у нас еще мит, а ты на голодный желудок. Андрей нехотя взывает к гласу разума. Через какое-то время заглядывает Влад, словно желая убедиться в том, что никто друг друга не убил. Больно тихо сидят. Посмотрев на открытую бутылку, только устало ломает брови, однако потом возвращается к Поле, по-видимому, докладывать о ситуации. Мит отрабатывают сладко и гладко, и если кто-то и чувствует легкое шофе от Андрея, когда подходит обняться, то тактично умалчивает, принимая как должное. Они оставляют группку в сорок человек тусоваться возле сцены, а сами заходят обратно в гримерку, и Андрей снова припадает к бутылке, жадно глотая вискарь вместо воды. Серафим с раздраженным вдохом выхватывает из его рук стекло, отдает алкашку подошедшей Полине. — Забери… куда-нибудь. — А он вообще… — Ни слова, Полин, — обрывает очередной пас в сторону проеба Андрея Серафим. Он прекрасно помнит историю со Стэдом, но ведь у них… другое? Они с Андреем все еще друзья, просто… запутались. У Андрея еще и волнение привычное в начале тура, и, очевидно, психоз из-за того, что Серафим, будучи в таком же состоянии, не сумел держать рот на замке. Он перехватывает Андрея пальцами за подбородок, ловит поплывший взгляд, жадно скользящий по его лицу. — Я знаю, что ты справишься, — подбадривает мягко, вселяя надежду в лучшее. — Давай разъебем зал, а все остальное… оставим на после. После наступит неотвратимо, но пока у них есть полное предвкушения, искрящееся жизнью сейчас. На закрывающей «днями-ночами» становится реально тяжело. Пить хочется уже Серафиму, но кто-то же должен оставаться в трезвом уме, чтобы ловить Андрея у края сцены и сориентировывать траекторию синего тела, которое то и дело грозится запутаться в ногах. Андрей вчера с ним намаялся, сегодня — его очередь. Зал явно отмечает состояние Пиро, и после концерта эту новость без внимания не оставят уж точно, обсосут так, что наутро из каждого утюга будут звенеть нелицеприятные заголовки. И хуй с ними, с этим они справятся. Андрею не впервой влипать в скандалы, Серафиму так тем более, он боится другого. Боится, что после поклона и прощания со слушателями придется идти обратно в гримерку и действительно выяснять отношения словами через рот, потому что они и так затянули с этим до неприличия. Зал раскачан, толпа ревет, пораженная их синергией и химией, от которой трудновато дышать, потому что… Потому что то, как смотрит на него во время припева Андрей, невозможно не воспринимать как личное. Взгляд у него почти жадный, удерживать его же в ответ — почти больно. В ушах продолжают набатом звучать аплодисменты, когда они заваливаются в гримерку. Откусываются от Влада с Полиной, которые выходят пообщаться со стаффом. Мокрые от пота как две корабельные крысы, Серафим майку с себя тянет моментально же, вытирая ей лицо, прислоняется копчиком к высокому будуару, а когда поднимает взгляд, Андрей отчего-то оказывается совсем близко, и в глазах у него мелькает что-то настолько ебануто-отчаянное, что впору переживать о чужом ментальном здоровье. — Андрюш, что… — выдыхает коротко ослабшим голосом, полушепотом почти, пытаясь найти ответы в мучительном надломе темных бровей напротив. — Я… блядь, Фим, — голос у Андрея тихий и сломанный, перелопаченный не то страхом, не то выкопанным горем. — Я бы тебе прямо здесь отсосал, знаешь. Пока нет никого нахуй, ни Поли, ни Влада. Давай, а? Мне хочется. Мне просто нужно. Ты нужен. Сейчас, — он сжимает губы в тонкую линию и дрожащими пальцами смазано упирается в край будуара аккурат рядом с бедром. Растерянная, чуть смущенная улыбка с губ Серафима медленно, но верно сходит на нет. Тон Андрея, с молящим надломом, на шутку не тянет вообще, хотя вот от нее бы Сидорин не отказался. Не отказался бы вовсе увидеть счастливый оскал, за плечи приобнять, завалиться устало вдвоем на диван, потом — в бар ближайший или с бутылками сразу в номер. Но Андрею явно хватит. Никаких, блядь, баров, он и так несет забористую околесицу, выбивает из пазов так, что из глаз искры летят. Это все бред. Бред же, пьяное гонево, они оба слегка чересчур после концерта, и дышат тяжело, а в пальцах все еще застыло нервное напряжение… Этими пальцами Серафим хватает чужой подбородок, цепко, так, что отросшая щетина, почти переходящая в короткую бороду, колет чувствительные подушечки. Андрей совсем близко, на расстоянии половины вдоха, но различить цвета его радужки не получается за широким мазутным зрачком, в котором Серафим тонет, теряя остатки самообладания. Потому что Андрей вместо того, чтобы смешливо фыркнуть и свести все в запоздалую юмореску, льнет к пальцам, приоткрывая рот, и задевает рукой чужое бедро. Ненавязчиво так, просяще. И Серафим ломается. Шумно, звонко, со звуком сухой, подпаленной ветки. Сжимает челюсть Андрея сильнее, заставляя шире открыть рот, лезет большим пальцем в томную теплоту, гладит скользкий язык, которым Андрей с коротким вздохом тут же начинает вылизывать палец до костяшки. Переебывает наглухо, стоит только представить, что этот же язык может так же хорошо справляться с чем-то покрупнее. Сжать Андрея, послушного, уже за волосы, двинуть бедрами так, чтобы тот подавился, закашлялся, уткнулся бы мокрым ртом в живот, судорожно вдыхая. Андрей охотно пускает в рот второй палец, нездорово подрагивая ресницами на полуприкрытых веках. Серафим выпускает его из хватки только для того, чтобы скользнуть подрагивающей рукой от подбородка по шее, надавить на плечо, завороженно наблюдая, как Андрей покорно становится на колени, нетерпеливо прикладывается губами к ширинке, обжигая через слои одежды. Скомканная майка выскальзывает из свободной руки, падая куда-то в угол косметического столика, собирать пыль. Два оставшиеся синапса в мозге напоминают — дверь. Похуй. Замка на ней все равно не обнаруживается. Андрей дразнится — разобравшись с застежкой на брюках, кончиком языка проводит вдоль длины, аккуратно касаясь пальцами головки сквозь ткань трусов. Серафима потряхивает, подбрасывает как на электрическом стуле от одного только прикосновения через натянувшуюся ткань. Андрей, вопреки ситуации, выглядит так, будто спешить не собирается вовсе. Но затягивать пьяные игры нельзя категорически, они — под прямой угрозой быть спаленными, и внезапно для самого себя Серафим понимает, что ситуация заводит. Вот зайдет сюда какой-нибудь Беседин, охуеет и не выхуеет обратно, картинка точно отпечатается в башке надолго. И хер бы с Владом, не в его интересах разглашать что-то личное, но если кто-то из персонала… паблики завтра будут пестрить чем-то поинтереснее инфы о хуевом состоянии Андрея. Серафим коротко облизывает губы, потяжелевшим взглядом — лицо Андрея с непривычного ракурса. Вообще-то, он не против. Желтушных новостей, в смысле. Отличная возможность заявить права. Хуй вам в глотку, девочки и мальчики, тут место на одного, и оно — занято. Серафим ерзает, пытаясь толкнуться в кольцо тонких пальцев, но Андрей удерживает свободной рукой на месте за бедро, делает все сам. Освобождает от мешающей ткани, медленно трогает кончиком языка головку, открывает рот шире, впиваясь пальцами в кожу у тазобедренной кости, оставляя яркие борозды. Андрей ведет. Серафима ведет тоже — от ускользающего контроля, влажного рта, от того, что сейчас Андрей наконец не прячется. Он пьяный в сопли с членом во рту выглядит до смешного роднее, чем тот, которого Серафим обхаживал целый год. Потому что теперь не увиливает, не ускользает от малейшего прикосновения, а требует больше, ластясь под руку, легшую на светлый затылок. Выдох, перетекающий в слабый стон, заполняет пространство прокуренной комнаты, когда Андрей насаживается глубже, неумело примеряясь. Серафим прикрывает глаза. Похоже, это самый худший минет в его жизни. И самый лучший одновременно. Андрей отстраняется, оставляя нить слюны, слабо дует на покрасневшую головку, наблюдая за тем, как Серафима выламывает, короткие ногти царапают кожу шеи. Широким мазком языка слизывает каплю предэякулята, шумно сглатывает. Ведет себя как закинувшаяся блядь, и из романтики в этом только пальцы Серафима, бережно скользящие по спутавшемуся затылку, да взгляд Андрея, изредка вскидываемый наверх. Оба на ноль делятся, когда Сидорин выбеленные волосы сжимает жестче, толкаясь в податливый рот до абсолютно пошлейшего захлебывающегося звука. Когда Андрей прикрывает глаза и тяжело тянет носом воздух, пытаясь принять глубже. В башке что-то щелкает, красновато-яростным. Так хочется, чтобы Андрей запомнил, чтобы от воспоминаний этих — в краску, чтобы таблетки от горла на завтрак еще неделю ел, держал в голове пометку перманентно — его брали в рот. Впервые, грязно, он. Серафим бы с удовольствием заклеймил бы и другими способами, но пользуется доступными под руку. Царапает скользкую от пота кожу на затылке, не давая опомниться, снова двигается, каждый раз размашистей, до кончика носа в поросль на лобке. Челюсть от этого наверняка уже ноет, но Андрей не жалуется, вырваться не пытается, только ладонь с бедра опускает, между собственных ног пристраивает. Серафим дергает за волосы — не сильно, но ощутимо. — Не смей, — то ли просьба, то ли команда, на слух с первого раза и не разберешь. — Не трогай себя. Я хочу… потом… тебе, — Сидорин дергает головой, губу закусывает. Тот глядит из-под опущенных век, неохотно убирает руку от себя в сторону, подчинившись безумию, заразительному и противоестественному. Дав Андрею пару секунд на вдох, насаживает снова, в ебанутой смехотворной ласке откидывая падающие на лицо высветленные пряди. Прикрывает глаза, чувствуя, что с минуты на минуту выломает. Вспышки на обратной стороне век путают в пространстве, заставляя свободной рукой схватиться за край напомаженного столика. Андрей сглатывает, блядь, как последняя портовая шлюха, немного придя в себя, выпускает обмякшую плоть из теплого плена рта, блестит потерявшими форму раскрасневшимися губами. Серафим запоздало отцепляет пальцы от влажного затылка, путается в слипшихся волосах, залипает откровенно на смазанный, заплаканный видок Андрея. Тому идет. Быть использованным. Не говорить о таком вслух хватает остатков мозга. Сидорин застегивается наспех, тянет Андрея на себя, помогая подняться — все-таки двадцатилетняя прыть осталась далеко позади, и Серафим понимает, что сам бы охуел столько времени покорно стоять коленями на жестком полу. Меняются местами, Андрей — задницей на край будуара, Серафим напротив, замирая в растерянности в жалких сантиметрах, потому что Пиро снова, сука, на него не смотрит. Смотрит в стыки паркета, затравленно. — Эй, — зовет тихо у самого уха, лицо красивое в ладони берет. — Я сделал больно? — спрашивает, потому что сердце щемит снова с силой такой, что вдыхать через раз получается. И целует скулы, красным залитые. Кончик носа, что почти щекотно. Уголок рта, робко, будто разрешения спрашивая. — Прости. Прости, Андрюш, мне от тебя крышу сорвало. «Давно еще», — проглатывает. Тянется пальцами к чужой ширинке, ловко минуя ткань, сжимает бархатную кожу, поглаживает подушечкой головку, ловя губами короткий всхлип. Это на грани зубодробительной похоти и кариозной нежности, сначала несдержанно толкаться в рот до хриплого сипения, а теперь — спускаться губами к щекам по миллиметрам взмокшей кожи. Андрей близко невыносимо, опускает глаза, пялится на чужие губы внимательно, пьяно, но, стоит потянуться к ним, чуть поворачивает голову в сторону. Громко выдыхает, поскуливает почти, когда Серафим поступательными движениями проходится по всей длине, снова задерживаясь пальцами близ головки. Андрей под ним хрупкий настолько, что вот-вот испещрится трещинами. Хочется от всего мира спрятать, но получается только от входной двери. Серафим темп набирает медленно, нежничает, всхлипы чужие лицом ловит, целует, куда дотянуться может, потому что в губы Андрей не дает. Еби, но в душу не лезь — между строк читается. Обидно до горечи, будто и не было нихера, будто расстояние от содеянного между ними только шире и вглубь. Андрей под ним дергается с тихим, коротким стоном, губы потресканные кусает до крови, будто те и так не в мясо. Серафим бережно целует в открытую шею. Словно на прощание. Влагу теплую с пальцев слизывает подчистую под горящим взглядом, отстраняется, застегнуться помогает как раз вовремя. Полина заходит в гримерку без стука, с вопросом, так и не сорвавшимся с губ. Замирает на входе, глазами хлопает, рот закрывает, тактично отмалчиваясь. Потому что очевидно — вид их позорный, запах секса, полуголый, блядь, Серафим, застрявший между ног Андрея. — Так мы едем? — спрашивает она, справляясь с молчаливым ахуем. — Пять минут, — в тон, ровно отвечает Сидорин, нихера не смущаясь. Полина кивает, уходит первой. Андрей — сразу за ней, кинув что-то оборонительное про уборную. Серафим и не нападает. Стоит двери хлопнуть второй раз — поднимает с пола посеревшую майку, напяливает, сталкивается в громадном зеркале с отражением. И хохочет внезапно — нервно, ебануто. Пока на глаза не наворачиваются слезы. Заебись, поговорили. Серафим нарочно просит менеджера покататься по городу лишний час, чтобы проветрить мозги и дать Андрею… ну, протрезветь. Не факт, что диалог от этого пойдет лучше, но им обоим нужна нихуевая такая пауза, разгрузиться, подумать. Он добавляет пару постов с благодарностями фанам Москвы, с сожалением замечает, что треть рождающихся на глазах комментариев вовсе не восторженные. Встревоженные и разочарованные состоянием Андрея. Под постом разгорается спор, приплетают и ситуацию со Стэдом, и надуманное возвращение к аддикциям (со скрипом, но приходится признать, что в чем-то правда все же есть). Он заносит палец над экраном, собираясь удалить пост, но Полина, внимательно глазеющая из-за плеча на активные дебаты, его останавливает. — Только внимание лишний раз привлечешь. Было и было, он сам извинится завтра, если посчитает нужным. Серафим кисло кивает, соглашаясь. — Прости, — выталкивает непослушным ртом, потому что извиниться стоило бы. — За сцену. — Хуйня вопрос, похуже видела, — улыбается уголком рта коллега, смеряет Сидорина прищуром. — Что-то ты не выглядишь, знаешь, счастливым. Хочешь сказать, не хотел? — Да нет, — мотает башкой Серафим. — В смысле… там сложно, Поль. Ебанически, и легче сейчас вот ни разу не стало. Полина в душу не лезет, ей за это не платят. Доезжают в тишине, в тишине же поднимаются на одиннадцатый, разбегаясь по разным номерам. Андрей в люксе шуршит едва разобранными вещами, дверь в его комнату плотно прикрыта, Сидорин это воспринимает за знак. Значит, диалоги о важном откладываются до Калуги. В тачки прыгают часом позже, по негласному решению — в разные. Серафим хочет повести, Полина не возражает, поэтому едут на каршеринге. Из колонок надрывается сладким голосом Дорочка, в личку строчит десятое сообщение Букер. Трасса М-3 охуенна в глухую весеннюю ночь.