будто джанки порошки

гулом сотен городов передам тебе привет

если это не любовь, значит бога больше нет

По приезде на точку не разговаривают до вечера, и, хотя у Серафима в какой-то момент и возникает желание написать пару ласковых, банально не выходит, потому что Андрюша, придурочный, до сих пор не вытащил его из ЧС. На распевку приезжает заранее почему-то только он, Андрей появляется часом позже и проплывает мимо с напускным безразличием, хотя Сидорин, горьким опытом наученный, считывает его нервозность с дистанции в десять метров. Что-то не так, — понимает. Что-то не так побольше прежнего. Закончив очередной трек, он отдает микро Владу и спускается со сцены, чтобы аккуратно заглянуть в гримерку. Андрей, прислонившись поясницей к столу, неуверенно таращится в раскрытую ладонь, с горкой украшенную россыпью какой-то подозрительной хуйни. Явно не БАДы. Поняв, что спалился, растерянно зажимает «витаминки» в кулак, по-детски отводит руку за спину, тушуется, пока Серафим, наконец, не отмирает от молчаливого ахуя. Успевает вовремя, в два шага, руку чужую перехватить, встряхнуть за запястье так, что вся фарма — одна, вторая, третья — вмиг на пол сыпется. Андрей хлопает глазами совсем зашуганно, Серафим сжимает запястье крепче, чувствуя, как собственные ладони начинают дрожать. — Ты какого хера творишь?! — шипит, чтобы не сорваться на возмущенный крик, иначе сбегутся ненужные свидетели. — Ты ведь бросил. Блядь, еще и трешку, ты в своем уме? — Да потому что, блядь, я не могу так больше, — выходит жалко и неубедительно. — Пусти. Это все, что было, — Андрей дергается, но вырваться не получается. Судорожно тянет носом воздух. Так, будто вот-вот заплачет, потому что голос дрожит, а руки бьет нервной дрожью. За праведным гневом приходит страх. Осознание — это из-за него. Из-за них и тупости этой затянувшейся, которую давно уже пора решить, достав из жопы проклятые языки. Андрей, шумно сглотнув, обращает внимание на дверь, откуда доносится приближающийся голос Беседина. Серафим разжимает руку только когда тот показывается в проеме. — Ребят, все нормально? У вас первые митки через полчаса, — тон у Влада очевидно настороженный от одного вида забитого Андрея, и мрачность Сидорина плюсом к ситуации явно не идет. — Да, — врет Серафим по-прежнему смотря только на Андрея. — Нормально, до миток разберемся. Ловит спиной очередной тяжелый вздох Беседина, который, постояв над душой еще с некоторое время, выходит из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. — Я не спалил тебя только потому, что это из-за меня, — опережает скомканную благодарность Серафим, заламывая брови до хмурой морщины между ними. — Я знаю, — говорит, наблюдая, как Андрея конкретно дергает, как паника съедает зрачок, сужая его похлеще экстази. — И если твои чувства ко мне настолько тебе ненавистны, что ты решаешь закинуться посреди тура колесами, то нам пора заканчивать. Все это. Возвращать бабло за билеты, а тебя, блядь, отправлять к психиатру, потому что это уже не кретинизм, а дурка, — шипит сквозь зубы так, что желваки на лице ходуном ходят. Андрей так и пялится на него, и взгляд этот пронзительный выносить становится трудно, поэтому Сидорин отводит взгляд в пол, на разбросанные под ногами таблетки. Хрустит носком, вдавливая каждую по-очереди в стыки ламината, растирает для убедительности. Андрей молчит. Только моргает прибито, вяло, а потом уходит на распевку перед митками, обходя по дуге как в старые добрые. Как ебучего прокаженного. Концерт отыгрывают слабенько, без должных шуток и общения с публикой, и, хотя оба пытаются сделать все возможное, чтобы фаны чувствовали себя комфортно, получается хило. Сложно создать дружескую атмосферу, когда шарахаетесь друг от друга по разным концам сцены. Благо, Андрей остается трезвым и не портит впечатление хотя бы своей невменяемостью. Лучше всего получается выть свое родное-депрессивное, но на нем весь спектакль не вывезешь. После поклона приходится сразу же накатать извиняющийся пост на канале, сославшись на то, что они с Федоровичем подхватили какую-то болячку. Серафим уныло усмехается сам себе. Вроде того, ага. Что-то из лирики Антона Молодости, «это вирус и болезни, лизни, мы, походу, заразились, прости». Кинув телефон в карман штанов, принимается искать Андрея, который в дверях гримерки так и не появляется. Влад только разводит руками, Полина устало вздыхает и говорит, что видела его возле стафф-румки с какой-то бабой. В голове информация усваивается слабо. Какая, нахуй, баба. Фанатка, может? По горячим следам идет в начало коридора, и действительно сталкивается там с Андреем, натянуто хихикающим с миниатюрной кучерявой девчонкой. — Ладно, мне вещи забрать надо, и поедем, — делится кучерявая, не переставая кокетливо улыбаться. — Поедем, да? — тянет елейно Серафим из-за плеча Андрея, пытаясь опустить взлетевшие брови на место. Андрей вздрагивает и, повернув голову, едва не мажет кончиком носа по подбородку Сидорина. — Ты занят. Забыл? — уточняет, с удовольствием отмечая, как Андрей в очередной раз вспыхивает, то ли от близости, то ли от стыда, то ли от формулировки. — Твой кавалер едет со мной. Прости, подруга. Улыбочка откровенно фальшивит, готовая сорваться на оскал. Он хватает Андрея за запястье, на ходу к бэку вызывая тачку до отеля. — В смысле, блядь, занят? Зачем ты ей это ляпнул? — Андрей, в очередной раз за вечер бесполезно дернув рукой, раздраженно шипит, всматриваясь в напряженные черты лица. — Затем, что ты, ебанушка, снова пропадешь с кем-то левым до утра, и вся эта хуйня пойдет по накатанной, — в тон же шипит в ответ Серафим, ослабляя хватку только когда Андрей начинает откровенно морщиться. — Я обещал Владу, что не дам тебе упасть. И что мы поговорим. Ртами, знаешь. Ради разнообразия, — фыркает досадливо и хлопает дверью черного входа, когда на экране начинает высвечиваться плашка бесплатного ожидания. Закидывает Андрея в салон, как вяло возмущающийся мешок картошки, после — падает рядом сам. Федорович откровенно куксится, напоминая недовольного подростка, которому запретили выходить на свиданку с «той девчонкой» после девяти. Серафиму впервые в жизни хочется дать ему подзатыльник. Крикнуть: прием, дурачина. Ты в меня влюблен. В ме-ня. Правда ведь? Уверенности в этом с каждой секундой все меньше. Сидорин раздраженно пихает острую коленку своей, провоцируя детскую почти перепалку на задних сиденьях новенькой «бэхи». Андрей отсаживается дальше и слепо пялится в окно. Серафим — на него. И так до конца поездки. Выходят из машины оба мрачнее тучи, в лифте поднимаются до смешного комично, с кислыми ебальниками под классическую музыку. Первый номер на пути — Серафима, так что вваливаются в него и тут же замирают на входе, не зная, куда себя деть. Дверь захлопывается, мир за стенами перестает иметь значение. Теперь только два человека и проблема, нуждающаяся в решении. Вряд ли подобные разговоры получится вести в креслах напротив искусственного камина. Резко, до удушливого чувства в глотке, хочется выпить хотя бы пару глотков. А еще — поймать прячущийся светлый взгляд. С него Серафим и начинает, двигает Андрея к стенке, загоняя в ловушку из тел, мягко обхватывает многострадальное запястье, привлекая внимание. — Посмотри на меня, а? — просит вполголоса, и, когда Андрей глаза все-таки неуверенно поднимает, выдыхает рвано, чувствуя, как злое напряжение постепенно сходит на нет. — Не знаю, что в твоей башке дурной происходит, но никаких больше таблеток, слышишь? И алкоголя перед концертами, и… — запинается, чувствуя, как жаром заливает кончики ушей и скулы, видя, как у Андрея зрачок расширяется от этой позорной картинки. — Та девчонка. Она же случайная. Не надо… со случайными. Бери меня. Язык немеет, кажется, окончательно. Но взгляда Серафим не опускает. Во взгляде — тотальная усталость от всей этой ебатни, слабая, колючая надежда. Он тянет Андрея за запястье к себе под футболку, пока подрагивающая от напряжения прохладная ладонь не накрывает наконец поджарый горячий бок. — Прости. За всю хуйню, — выдыхает мальчик, который любит все усложнять. — Я испугался. Сначала, когда понял, что вообще чувствую, но еще сильнее после… — плечом дергает, не решаясь продолжить, но Сидорин понимает без слов. Андрей ладонью двигать словно опасается, впитывает тепло чужого тела, только подушечкой большого пальца невесомо ведет вверх, и сразу же хочется под руку плотнее подлезть, ластиться как кот дворовой, носом в шею уткнуться, слушать. Серафим себя за минутную слабость не корит, теперь можно, когда разобрались, когда почти… Он подается чуть ближе, ртом влажную кожу у виска пробует, так, что волосы выбеленные о мелкие ранки на губах цепляются. Улыбается внезапно, как дурак. — А что чувствуешь? — хрипит у самого уха, жмурится тоже, потому что сердце заполошное вот-вот разорвет так, что из глаз брызнет. Хочется вслух услышать, в себе заклеймить глубоко и надолго. — Что хочется… ближе. Ты мне нужен был, — отвечает Андрей сквозь ком в горле на грани слышимости, притирается щекой в ответ. — В смысле, и сейчас… нужен, — поправляется нервно. — А я боялся, что ты уйдешь, если вдруг узнаешь, поэтому и шарахался. По глазам ведь все видно. Огромный пузырчатый шар где-то под диафрагмой готов вот-вот разорвать грудную клетку на сраное конфетти, стоит Андрею тихонько выдохнуть это скомканное «нужен». Идиоты, действительно, и кроме как откровенной хуйней эти их догонялки назвать по-другому не получается. Андрея хочется ближе сейчас (всегда), поэтому Серафим подставляется под прикосновение в ответ, слегка прогибаясь в спине, улавливая разогревшейся кожей дрожь музыкальных пальцев. Будто Андрей все еще стесняется взять, что его по праву, или поверить до конца не может, что можно. Серафим фыркает, отпускает себя: — Мне видно не было. Я у тебя тупица. Немножко, — руки вперед тянет, чтобы за спиной чужой сомкнуть крепко, в объятии говорящем: Скучал. Пиздец как. Без подтекста, больного вожделения — скучал по Андрею прежнему, другу, близкому. — Фим, все нормально. Мы оба тупорезы, — качнув головой, Андрей коротко касается губами скулы. — Если хочешь, я… я останусь. Наверное. Кидается фразочкой дурацкой, этим неуверенным «если хочешь», еще более неловким «наверное». На глаза пелена желания липнет третьим кошачьим веком, так жаждет показать. — Хочу, — сипит за секунду севшим голосом. — Чтобы остался. Ладони, беспорядочно скользящие по спине и лопаткам до этого, синхронно поднимаются выше, мажут по шее, заключают опаленное румянцем лицо в нежный капкан. Щетина Андрея колет пальцы, напоминает о том, неправильном, но ярком случае в гримерке. Андрею шло быть использованным, но быть любимым — больше. Серафим мягко гладит скулу, линию челюсти, проскальзывает пальцами за уши, в светлые пряди. — А еще, — сглатывает, чувствуя, как взгляд темнеет, как радужку съедает зрачок, — хочу тебя целовать. И жадно ловит ответную тьму в зрачках напротив. Андрей тормозит ровно полсекунды, заполняющейся судорожным вздохом, прежде чем рывком приложиться ко рту Серафима. Жмурятся оба, сладко, до мучительного надлома бровей, и ноги — совсем вата, подкашиваются предательски, только стена за спиной Андрея и держит ветхое равновесие. Сидорин запоздало вспоминает о взаимности, отвечает, языка чужого касается на пробу. Андрей пропускает — глубже, в себя, до сердца, стонет тихонько на выдохе, и тормоза от этого звука срывает окончательно. Серафим, как долбанная тележка роллеркостера, зависает на мертвой петле в последний раз, прежде чем сорваться с грохотом вниз, вылетев из пазов со всеми комплектующими. Андрей стукается затылком о стену, смазано шипит в поцелуй, льнет ближе, руки по локоть сует под футболку, совсем осмелев. Голодный до прикосновений, до Серафима, до одури. Пробирает мурашками по затылку, как притирается, как колено меж ног пускает, запутавшись, и губы ото рта разорвать не получается даже на секунду — нахуй кислород. Им друг друга хватает сполна, чтоб дышать и медленно плавиться. Серафим, спустившись ладонями до ремня, дергает Андрея на себя, не оставив и миллиметра пространства. Чувствует бедром внушительный, категоричный стояк, ведет ногой чуть вверх, надавливая, выбивая из Андрея продолжительный звук, похожий на сдавленное мычание. — Фим… пожалуйста, — не просьба, мольба почти, аж до пелены слезливой пробивает. — Пошли, — хрипит на выдохе, за ладонь хватает для уверенности — теперь не отпустит. Андрей совсем дурным взглядом смотрит, вмазало до бензиновых разводов на днище радужки. Молча и тормознуто кивает болванчиком, следует вглубь номера, пока Серафим умудряется на ходу одной рукой скидывать с себя шмотки. Замирает в одних трусах перед кроватью и возмутительно одетым Андреем, послушно позволяет облизать себя взглядом, знает — Андрею нравится. Тогда, в гримерке, с этого и сорвался, наверное. Думать о таком лестно. Но думать о раздетом Андрее — стократ упоительнее. Он делает полшага вперед, сокращая дистанцию. Спрашивает, робко касаясь подола канареечной рубашки: — Как ты хочешь? Андрей нервно выдыхает, дергает плечом, треморящими пальцами одну за одной начинает расстегивать пуговицы. И поднимает взгляд, скользнув уголком губ в бледной, смущенной улыбке. — С тобой. Я хочу с тобой. Серафим внезапно смеется — коротко, облегченно. И надо ли было большего.

00:37

Вы: [отправить вложение] Букер: и нахуя мне затылок пиро Букер: а Букер: А Букер: кароч анекдот слышал? Букер: ебутся как-то два клоуна Вы: *заблокировать контакт*