будто джанки порошки

и казалось, будет проще, чем прямо так и сказать,

но я в лоб так и не смог,

и сердце ударит стук, оно лопнет, как кинескоп

Уже на подъезде к Калуге атмосфера в тачке начинает накаляться. Полина все стучит ногтями о сенсор, нервно косится на Серафима, в конце концов — достает из сумки парилку и напряженно дымит в окно минут с десять. — Ну что? — интересуется он устало, потому что именно это от него и требуется. — Андрей просит номера поменять на отдельные, — палит контору Полина, выдыхая ягодно-никотиновую струю дыма наискось. Он горьковато дергает уголком рта, не отрывая взгляда от дороги. — Меняй, хули. Может, так даже лучше. Может, им стоит отдохнуть друг от друга, потому что ситуация с каждым днем становится все шизовее и шизовее. В отель заселяются далеко заполночь. Он не различает ни обстановки, ни сервиса, настолько становится поебать на происходящее. Телефон пиликает очередным непрочитанным сообщением, но Серафим даже не поворачивает его экраном вверх, жмет кнопку на боковине, вырубая звук, заваливается спать прямо в одежде. Утром с ужасом замечает +50 в личке телеги и шесть пропущенных. Букер мертвого заебет, если питает к ситуации личный интерес. Сидорин заказывает пожрать в номер, на шведский стол в ресторане его не хватает, слишком заебан еще с ночи, чтобы выходить из комнаты раньше времени. И курит тоже в номере, в вытяжку ванной, забив на негласное правило по-человечески относиться к чужому труду. Докурив до фильтра, принимает завтрак у горничной. Вспоминает. — И еще фруктовую корзину в пятьсот пятый. Подумав, что таблеток от горла в приотельном ресторане точно не будет, заказывает Андрею еще и мед с надеждой, что тот не сочтет приступ вины за насмешку. Пишет записку, короткую, передает горничной, чтобы вложила в завтрак. «поешь. пожалуйста» Наконец, перезванивает Феде, закатывая глаза с молчаливого осуждения в трубке. — Ну че? Хочешь сказать, это я во всем виноват? — А ты нет? — хмыкает Игнатьев, впитывая неловкую паузу с мрачным удовлетворением. — Я не знаю, что с ним происходит, — раздраженно выдыхает Серафим, понимая, что Букер наверняка читал каждый коммент под постом с особой, сука, тщательностью. — Я расскажу. Обещал, что не буду, но расскажу. Иначе этот влюбленный ебанат сам себя в могилу загонит. На языке Серафим чувствует вкус металла, будто по зубам с разбегу прилетело чем-то особенно тяжелым. Осознанием, видно. Ебаным долгожданным осознанием. — Что? — глухо переспрашивает, опасаясь услышать на той стороне линии гомерический хохот, что-то вроде: «Ха! Шутка, додик. Кому ты упал-то такой», — даже не в духе Феди, но боязно все равно. — Влюблен. Он. В тебя, — как пятилетнему по буквам объясняет реальный Букер и, выждав театральную паузу, добавляет: — Закрой уже эту проблему. Я знаю, что у вас взаимно. — Откуда? — выдает очередную фантастическую емкость Серафим, на большее речевого аппарата в момент не хватает. — Ты на него смотришь как на сраную Сикстинскую капеллу. Было бы можно — на руках бы носил, — усмехается Федя по-доброму. И внезапно кладет трубку, однозначно показывая, что лимит дружеской искренности на ближайшие пару месяцев исчерпан. Прошивает до ногтевых пластин, до дурацкого нервного смеха, кривоватой искренней улыбки. Андрей влюблен. В него. И всего-то. Недостающий паззл наконец заканчивает печальную мозаику, и дышать с этого момента становится проще. Хочется объясниться сейчас же, к стенке прижать — поймал, наконец-то, не убежишь больше — шептать заполошно на ухо неприкрытую правду — ятожеятожеятоже, в тебя, давно, вдребезги — целовать, глубоко и по-настоящему, пока ноги не перестанут держать. В номере Андрея не оказывается. Он набирает Поле, но та со всем имеющимся в запасе ядом шипит в трубку: — Я че, нянька ему? Сходи спроси у Беседина. Влада в номере не оказывается тоже, из чего несложные выводы напрашиваются сами — гуляют. Недавно залитая в соцсети дебильная фотка с фонтаном догадки подтверждает. Серафим тушит запал до вечера. Сцена в клубе просто отвратительная, он понимает это еще на распевке, цепляется взглядом за мелькнувшую в сторону гримерки фигуру Андрея, хочет подойти сразу же, но звукарь просит помочь с порядком дорожек, и он задерживается в зале практически до начала концерта, мелькнув в каморку только когда начинают запускать первых людей. В гримерке Андрей занимается любимым делом — тщательно избегает зрительного контакта, предпочитая смотреть куда угодно, лишь бы не на Серафима. Теперь, с позиции знающего человека, ему даже кажется это трогательным. Как же сильно Федоровича по нему кроет, раз уж тот больше года избегает любого контакта, как же сильно хочет, раз решился на эту больную-ломаную херню прошлым вечером. Сидорин кусает губу, пряча улыбку. В голове маячит мыслишка. Глупая, влюбленная. Сделать заявление прямо на сцене. Фанаты наверняка сочтут за баловство, зато Андрею станет понятно. Очередностью меняются, в этот раз на сцену первым залетает Андрей. Поет фирменную «сигаретку», шутит насчет сцены, активно взаимодействует с публикой, принимая подарки и отвечая на рандомные выкрики. Выглядит живым и на удивление отвлеченным. Ровно до момента, пока на сцену не выходит Серафим. Он по глазам считывает начинающийся нервяк Федоровича, по тому, как он крепко держит микрофон и при любом удобном случае стукается башкой о перекладину. Пытается вести себя непринужденно, и эта нервозность лучше, чем вчерашний алкотрип, но у них все никак не получается действовать в резонансе. Потому что ситуация накалена до предела, потому что Серафим, блядь, знает и едва не забывает собственные тексты, думая о том, когда же подобрать лучший момент. Когда доходят до совместных треков, проиграв горькое «черное сердце», он решает поболтать с залом. — Знаете, в последнее время я часто думаю об Андрее Пирокинезисе, — вкидывает он привычную подводку, на что толпа одобрительно гудит и посвистывает, а Андрей ожидаемо тушуется, все же пытаясь отыгрывать на публику. — Думаю о нем днями, ночами… — скалится он, удовлетворяясь с еще более громких воплей. — И на этот раз я говорю серьезно. И откидывает микро на пол, чтобы, уклонившись от неудобной перекладины, поймать лицо растерянного Андрея в ладони. — Что ты… — предварительно убрав микрофон от рта, шепотом начинает тот, но договорить не успевает. Серафим прикладывается к его рту губами под раззадоренные крики толпы и охуенно подходящее к моменту истины вступление. Ловит сладкий выдох, подрагивающие ресницы, отбрасывающие причудливые тени на скулы в полумраке сцены. Андрей жмурится, вцепляется в его плечи пальцами до треска тонкой ткани на них, позволяет себе несмелую вольность — легкий укус за нижнюю губу. Коротит до звездочек. До острого желания обнять покрепче, языком небо вылизать, но в угоду начинающемуся куплету поцелуй приходится разорвать. Андрей, вопреки активному участию в фарсе, явно, абсолютно точно понимает что-то не так. Потому что в глазах его плещется отчаяние загнанного в угол животного, невысказанный вопрос и боли столько, что ком подкатывает к горлу уже у Серафима. Он держит лицо, одним только чудом, но держит. Заставляет себя с трудом проглотить ком, подбирает микро, промаргивается, пританцовывая под парт Андрея. Благо, его второй, и за это время он успевает восстановить дыхание и натянуть скалящуюся маску, чтобы завершить концерт красиво. Толпа довольно ревет, Андрей в очередной раз прикладывается головой о перекладину, и Серафим пытается придержать его за плечи, но тот вырывается, как ошпаренный. В голову закладывается дурацкая мысль, что Федя просто как-то хуево пошутил. Потому что из острых чувств у Андрея он сейчас улавливает только разочарование и оскорбленность. Как заканчивают — не помнит, спускается в каморку следом за Федоровичем, убитый наглухо его поведением, тут же лезет извиняться: — Прости, я… я все сделал не так, — лицо у него будто скорбью омытое, но Андрей не видит, лишь быстрее кидает шмотки в рюкзак, и в отражении зеркала Серафим видит, как по скулам у него катятся слезы. — Андрей, пожалуйста, я не хотел обидеть… Он не успевает ни за руку схватить, ни нормально объясниться. Андрей надевает хитин, хлопает дверью заднего входа, вылезая через охрану ко внутренней парковке. Серафим жмурится. Стукается затылком о картонную стенку, едва не оставляя вмятину. И еще раз, пока не приходит смутное понимание. Вдруг Андрей думает, что он издевается после того московского сумбура? Что мед, поцелуй, заигрывания — всего лишь насмешка. Просыпается желание въебать, ему или себе — непонятно, но приходится сублимировать, выкуривая полпачки в соло. Костяшки на руке — в мясо, охранник у черного входа смотрит на него как на буйного торча, когда он бессмысленно пиздит стену импровизированной курилки. Пишет сообщение онемевшей от боли рукой: «если считаешь, что я издеваюсь, подумай еще раз» «придурок» Спустя очередную сигарету праведный гнев слегка подотпускает, и он вновь снимает с блока экран, чтобы извиниться в очередной раз, уже за «придурка». Зависает над заблокированным чатом, основательно так, глазам не веря. В ЧС кинул. — Точно придурок, — выдыхает сам себе, устало уже, не зло. Тревога наступает на горло ближе к ночи, когда Андрей не является в номер. Не то чтобы Серафим караулит, после долгого бесполезного разговора о том, что ему надо показаться в травме, они с Полей бинтуют ему руку, болтают о всяком отвлеченном примерно до полуночи, пока Сидорин не начинает снова быть похожим на адекватного человека. Полина встает с гигантского кресла напротив кровати, прекращая выдыхать сизые кольца от электронки прямо на датчик дыма. Получасом раньше они поспорили, как быстро врубится сигнализация, и в итоге проиграли оба, потому что администрацию гостиницы явно не ебет техника пожарной безопасности. — Спасибо, — разрывает он затянувшееся молчание. — Что не спрашиваешь. Полина прохладно пожимает плечами и улыбается уголком губ. — Захотел бы — сам рассказал. И это правда, он и Феде-то до сих пор не отписался, хотя тот спрашивал за день уже не раз, поговорили ли они. Серафим с психотичным смешком отмечает — рот им обоим, видимо, нужен для другого. И, только когда провожает Полину, ментально стабильный хотя бы на четверть, он дошагивает до номера Андрея, но оного в нем не оказывается. Тревога лезет. Смутная пока, но разгорается от часа к часу, потому что он, блядь, заблочен по всем фронтам, а Андрей на нервах хуй пойми где и… Сидорин заставляет себя успокоиться. Не наебенивать хотя бы до утра — вернется, куда он денется. Загулял с психу, воспринял все по-идиотски, страдает где-нибудь показушно-трагично — все по методичке Андрея Пирокинезиса. И правда, сталкиваются поздним утром, до комичного в дверях лифта. Серафим как раз на завтрак спускается, а Андрей… видно, позавтракал алкоголем. Или поужинал поздно, тут как посмотреть. Разговаривать с ним в таком состоянии — что об стенку горох. На шее у него следы размазанной помады, Серафим цепляется за них особенно хищно, но тут же берет себя в руки. Андрея тоже, но под руку, несмотря на протесты. — Да хорош вырываться, бешеный, просто спать тебя отведу, — шипит, удерживая Андрея на месте за плечи, потому что тот то и дело пытается завалиться на бок под любопытными взорами зевак с этажа. — Сам дойду, — хрипло огрызается в ответ, слабо пытаясь вывернуться из твердой хватки, но скоро смиряется. После того, как чуть не целуется лбом со стеной, не вписавшись в поворот. До двери номера, благо, доходят без новых происшествий. Андрей шарится по карманам в поисках ключа-карты, с третьего раза вытаскивает ее пальцами, чтобы приложить к сенсору. Кое-как скинув с ног кеды, двигается сразу в сторону кровати. Вырубается моментально, забив на пропахшую сигаретами и чужими духами одежду. — О, вернулся, — комментирует из-за плеча Беседин, подкравшийся так тихо, что Серафим, глубоко задумавшийся о своем, подскакивает на месте, оборачиваясь на голос. — Это не мое дело, конечно, но… вам бы разобраться, знаешь. Потому что все движется, ну… сам понимаешь к какому периоду. И люди это тоже видят, правда, пока прощают. — Я не дам ему упасть туда… снова, — хмуро отвечает, скользя тревожным взглядом по спящей фигуре. — Поговорим, — соглашается почти обреченно, потому что знает — дальше тянуть некуда. Только если Андрей и дальше не захочет играть в «горячо-холодно». Серафим оставляет проспиртованное тело отсыпаться и дальше, спускается в ресторан, без аппетита поглощает четверть завтрака, идет в зал при отеле — в общем, коротает время как может до момента сборов. Ближе к вечеру снова стучится к Андрею, напомнить. Тот выглядит паршиво даже по меркам стандартного перепойного состояния. Сидорин на этот факт внимания старается не обращать, но получается херово. — Нам выезжать через час. Если ты закончил… — проглатывает колкость, — если тебе нужна помощь с чемоданом, дай знать. Поедем на каршеринге. — Справлюсь. Мы на двух? — отвиснув и прочистив горло, сипло интересуется Андрей. Снова ебло воротит, взгляд в пол, руки по швам. Видеть Андрея такого становится невыносимо, больно до неприличия, и Серафим понимает, что диалог здравый сейчас он не вывезет из-за очередного проклятущего кома, подкатившего к горлу. Он обещал Владу, обещал разобраться Полине, Феде, но усталость от всей этой вековой поеботы между ними берет свое прямо сейчас, от этого небрежного, почти лишенного эмоций «мы на двух?» Будто бы, блядь, и не было когда-то по-другому. — Как хочешь, — давит хрипло, сквозь зубы, так, что желваки на лице играют. Проглатывает обиду, но пелена на глазах выдает. Истеричкой в чужих глазах быть не хочется, хочется… выкурить пару. Достать из дорожной аптечки злоебучий «Атаракс», который таскает с собой на крайний случай от бессонницы, закинуться, чтобы ладони перестало колошматить от перенапряженки. Он отводит взгляд, когда Андрей тревожно поднимает на него глаза, отталкивается рукой от дверного косяка, заваливается к себе, льнет башкой к картонной стенке, удерживаясь от желания лупануть по ней что есть сил. Потому что рабочая рука еще перевязана, и обязанность перед поклонниками перекрывает острое желание к отрезвляющему самоповреждению. Понимает внезапно, садиться за руль — хуевая идея. Достает из кармана теху, набирает Полине. — Да? — Повести сможешь? Длинный выдох на той стороне провода звучит как молчаливое суждение. — Могу. — Хотя нет. Ладно, похуй, не надо. Поехали на такси. Только сейчас, — мелет в трубку заполошно, закидывая последнюю мелочь в чемодан. И через пятнадцать минут уже валится на заднее к безымянному водиле, пропадая в жужжащих наушниках прямо до конца поездки.