5 раз

не бечено

Первый раз он встречает Ходасевич, когда через месяц после увольнения она появляется в ординаторской посреди мозгового штурма с его новой командой. Ну как командой… С тремя совершенно неподходящими идиотами, которых он терпел, потому что поспорил с Никольской на поликлинику, что сможет вынести их целый месяц. Оля возникает в дверном проеме так тихо, что сначала он думает, что она видение. С этой прекрасной улыбкой, теплым взглядом, зарезервированным только для него, мило вьющимися волосами и совершенными ногами, обтянутыми узкими джинсами. Со всей своей добротой и потрясающей красотой. Первые пару минут он не реагирует на ее присутствие, опасаясь, что та четвертая таблетка трамадола все-таки была лишней, пока она таким знакомым тихим, но уверенным голосом говорит: — Хроническая тромбоэмболическая легочная гипертензия. Это объясняет каждый симптом, — Оля кивает на доску, исписанную черным маркером, — Кроме насморка, — добавляет она под оглушающую тишину. Его новые подопечные пялятся на бывшую подопечную, как на Христа. Еще бы, с такими пустыми мозгами, даже Ходасевич сойдет за Бога. — Но иногда насморк — это просто насморк, — пожимает она плечами. — Вы согласны, Андрей Александрыч? И вот оно. Андрей Александрыч. Это приводит его в чувства, потому что ТАК его имя не произносит никто. Никто, кроме нее. И так он понимает, что скучал по ней до одурения, до скрежета зубов. Его губы непроизвольно растягиваются в легкую улыбку, потому что он никогда не мог удержаться от этого, когда она улыбалась ему. Какое бы поганое у него не было настроение и как бы больно ему не было. Он безумно хочет обнять ее. Почувствовать ее маленькие хрупкие руки на своих плечах, ощутить запах яблочно-мятного шампуня на ее волосах, ее теплые губы на своей скуле. Эта мысль отрезвляет его полностью. Она пугает его до чертиков и стирает идиотскую улыбку с лица. Так нельзя, это неправильно, он не реагирует так на Ходасевич. — Ой ли? — интересуется гаденький внутренний голос. — А вы кто? — внезапно звучит в ординаторской сквозь странный туман его мыслей. Хоть размышления длились всего пару секунд и никто не заметил, что он застыл, Рихтер все равно благодарен, что кто-то из его подчиненных очнулся вовремя, чтобы дать ему шанс засунуть все эти сопли глубоко в могилу. Там где они были все время работы с ней. — Это доктор Ходасевич, — перебивает он, открывшую рот, чтобы ответить, Олю. — Не обращайте внимание. Она всегда лезет куда ее не просят, — добавляет он в своей привычной для всех манере. Это моментально стирает улыбку с лица Оли, и он ловит мимолетную вспышку боли в ее глазах, за что тут же себя ненавидит, но не сдается: — Тебе чего Ходасевич? Назад не возьму, комплект имбецилов полон, — разводит он руками в стороны, откидываясь на спинку стула. В ответ он ожидает чего угодно, но только не этого. Оля просто кивает, закрывает дверь и уходит по коридору. В очередном ступоре он пялится на ее стройную фигуру, удаляющуюся все дальше, пока не видит, как она врезается в Родионова, быстро отмахивается от него, видимо, в извинении, нажимает кнопку лифта и проводит тыльной стороной ладони по лицу. Она плачет. Это всколыхивает в нем что-то наподобие паники. Он слишком резко вскакивает с кресла, отчего нога стреляет ослепительной болью по всему телу. Он чуть не падает, пугая этих троих олухов, имена которых не может запомнить до сих пор, но мчит к двери так быстро, как может. Но когда он поворачивает ручку и набирает в грудь воздух, чтобы окликнуть ее, Ходасевич заходит в лифт, и дверь закрывается. Ему остается только глубоко осуждающее лицо проходящего мимо Родионова. — Это на самом деле похоже на хроническую тромбоэмболическую легочную гипертензию, — вырывает его из тупого рассматривания пустого коридора голос имбецила номер один. Парень стоит у стеклянной доски со справочником и сравнивает симптомы. Господи, почему он до сих пор терпит их? Никакое освобождение от поликлиники не стоит этой пытки. — Потому что это она и есть, идиоты, — тихо говорит он, хромая в свой кабинет. — Сообщите пациенту прискорбную новость и начните лечение. Меня ни для кого нет, пока кто-то не начнет умирать. Он захлопывает дверь прямо перед носом имбецила номер два и садится в кресло за столом, отворачиваясь к книжным полкам. Нога печет адской болью, но он лишь слегка потирает ладонью бедро. Черт возьми, он не хотел обижать Ходасевич. Только вернуть себе здравый смысл и самообладание. Что он вообще сказал такого, чего она не слышала раньше? За месяц отвыкла от его издевательств? Нереально, если учесть, что до этого она три года выслушивала их каждый день. Значит, она была расстроена до этого, а он просто нажал спусковой крючок. Эта мысль окатывает его новой волной паники. Зачем она приходила к нему? Ей нужна помощь? Она больна? — Поздравляю, ты окончательно избавился от единственной женщины, которая видела в тебе нормального человека, — вывел его из размышлений осуждающий голос Родионова. — Зайдите к нему, Олечка, он будет рад вас видеть, - перекривил самого себя онколог. — Сколько лет наступаю на одни и те же грабли. Пора уже привыкнуть, что ты не рад видеть никого. Родионов был сегодня в ударе обид и обвинений, что еще больше подтверждало теорию. Друг был зол на него из-за Ходасевич, которую сам послал к нему. Рихтер тяжело сглотнул. — Она больна? — спросил он, как надеялся, ровным безразличным тоном, загоняя вглубь страх. — С чего ты взял? — немного подпрыгнул от неожиданного вопроса онколог и отвел глаза. Сглотнуть стало еще сложнее. — Если ты надоумил ее зайти сюда, значит, к тебе она зашла первому. С учетом того, что вы не закадычные друзья и не любовники, она вряд ли пришла просто поболтать. Могла разведать обстановку прежде чем идти ко мне, но чтобы я не говорил, трусость — не черта Ходасевич. Она бы просто пришла сюда. Это оставляет последнее предположение. Итак. Она больна? — впился он взглядом в Родионова, который сидел в кресле и рассматривал свои ботинки. — Не она, — тихо ответил он, и Рихтер еле сдержал судорожный вздох облегчения. — Но больше я тебе ничего не скажу. Я дал слово. — Калинин? — не унимался Рихтер. — Андрей, — устало вздохнул Родионов. — Нет, не Калинин. Если хочешь узнать больше, позвони ей сам и спроси. Можешь даже не извиняться, она все равно всегда тебя прощает. Я ухожу домой, — буркнул он на прощание и скрылся на балконе.        Рихтер снова осталтся в тишине. Пару раз он открывает и закрывает контакт Ходасевич в телефоне и в итоге просто убирает мобильник в карман. Она здорова, а больше его не волнует никто. Она ушла отсюда, чтобы избавиться от этой глупой влюбленности в него, вот пусть и продолжает. Он не влезет в ее жизнь самостоятельно, а обиды она как-то переживет. Не в первый раз.