5 раз

не бечено

В четвертый раз он встречает Ходасевич, когда сам едет к ней на работу. С их последней встречи в августе прошло больше месяца. И с их последней встречи в августе он звонил или писал ей минимум два раза в неделю. В моменты отчаяния на работе, когда просто не хотел ничего, кроме как услышать ее голос, когда ссорился с Родионовым, когда его доставал Егоршин, когда в поликлинике встречал очередного чудика, когда не мог уснуть от боли. За все время он ни разу не позволил себе увидеться с ней, потому что это было неправильно. Это бы снова всколыхнуло то, что он так усердно закапывает каждый день. Но в этот раз он не может терпеть. В клинике безнадежный случай, и все, о чем он может думать, — это лишняя таблетка трамадола. Единственная альтернатива этому сейчас далеко от него. И ему просто НЕОБХОДИМО увидеть ее.  На дворе довольно теплый октябрь, поэтому он все еще не отказался от мотоцикла, чему несказанно рад. Ее больница на другом конце города. Переться туда на метро было бы еще одним лишним страданием. Он не предупреждает о своем визите и не идет в ее кабинет. Просто узнает в регистратуре, до которого часа она работает, и остается ждать на улице, наблюдая за прохожими. Никогда не знаешь, что натолкнет тебя на правильную мысль в тупиковой ситуации. Часто ему даже чудики из поликлиники подсказывали идею лечения. Ходасевич не приходится долго ждать. Через двадцать минут после его приезда она выходит из здания больницы в компании какого-то очкастого чуда, которое, судя по всему, пытается отобрать ее рюкзак. Надо же, думает он. У нее появился ухажер похуже Калинина. Бывает и такое. Ему снова хочется пошутить на тему того, что она уже должна была закончить школу, но вместо этого он просто громко кричит: — Ходасевич! Она моментально оглядывается на него, взмахивая отросшими волосами и с удивлением, а потом и с радостью смотрит на него. Он сидит на мотоцикле в своей привычной зеленой куртке поверх теплой толстовки с капюшоном, которой он заменил футболки. — Андрей Александрович, — шепчет она себе под нос, но он читает по губам. Девушка тут же окончательно выдергивает рюкзак из лап очкарика и быстро идет к нему улыбаясь. Он улыбается в ответ. Он больше не сопротивляется этому, но это единственная уступка его чувствам. — Здравствуйте, — тепло протягивает она. — Привет, — коротко отвечает он. — Что-то случилось? — внезапно осознает ситуацию Оля. Он никогда не приходил к ней на работу раньше. — Да, — кивает с серьезным видом он. — Утром я проснулся и понял, что хочу прокатиться с тобой по солнечной октябрьской Москве. Ты хочешь прокатиться со мной? По солнечной октябрьской Москве. Оля смотрит на него пару секунд, просто улыбаясь, а потом утвердительно кивает. — Да, — говорит она. — Хочу. Он протягивает ей второй шлем, купленный по дороге сюда. — Вы подготовились, — смеется она. — И как всегда, самоуверенны, — Ходасевич качает головой, намекая, что он был уверен в ее согласии. — Ничего нового для тебя, правда? — пожимает он плечами. — Ну почему же, — протягивает она, усаживаясь за его спину и крепко обнимая за талию. — Рихтер, следующий правилам, — это ново. — Не обманывайся, Ходасевич. Я просто не хочу, чтобы мне снова начал сниться Рязанцев. В своих снах я предпочитаю только женщин. На это она смеется, прижимаясь к нему еще крепче. Он откидывает подножку и опускает стекло своего шлема, заводя мотор. Напоследок Рихтер бросает самодовольный взгляд на одинокого обиженного очкарика на крыльце больницы. Они катаются по городу больше часа. Он везет ее в свои любимые места, где любит проезжать после работы. Они красивы в любое время дня. И на рассвете, когда его срочно вызывают в больницу, и на закате, как сейчас, и ночью, когда он не может заснуть или возвращается домой после сложного случая. На одном из светофоров он чувствует, как ее руки на его животе сжимаются сильнее в кулаки. Принимая это за внезапный страх езды на мотоцикле, он прикрывает их одной своей и понимает, что причина в другом. Ее руки ледяные. Он не подумал, что она может быть слишком легко одета для таких прогулок. Поэтому, когда зажигается зеленый, он сворачивает на другую дорогу, которая ведет к набережной. Там есть кафе, где она сможет согреться. Еще не хватало стать причиной ее болезни. Он останавливается на парковке и снимает шлем, поворачиваясь к Ходасевич, чтобы предложить погреться, и замирает, сглатывая. Оля тоже сняла шлем и смотрит на него с детским восторгом. Глаза блестят от радости, волосы растрепались после шлема: — Вы водите, как сумасшедший, — говорит она с упреком, но не перестает улыбаться. — Но этот закат на окружной! Вы видели, как красиво? — продолжает она, убирая с лица волосы. — Да, красиво, — говорит он, не сводя глаз с ее лица. Так невероятно красиво. Прямо перед ним. Он так ошеломлен ею, что даже не кривится от банальности ситуации. Если Бог есть, то он ужасно ненавидит Рихтера, подсовывая в его возрасте такую сильную любовь к такой прекрасной девушке. Он должен прямо сейчас оставить ее и больше никогда не приближаться. Но он слабак. Какой же он слабак! Поскольку он очевидно на нее пялился, Ходасевич моментально краснеет, прячет глаза, откашливается и слезает с мотоцикла, поправляя рюкзак. Что угодно, лишь бы избавиться от неловкости. Она несомненно принимает это за его подначивания. Раньше он бы посмеялся над этим, но сейчас ему не смешно, потому что теперь его единственная мечта — поцеловать ее. — Почему мы здесь? — спрашивает она после нескольких секунд, изо всех сил не глядя на него. — Погреться, — хрипит он. Рихтер тут же откашливается и осторожно встает с мотоцикла, держась за него, пока нога не привыкнет к новому положению. — Ага, не помешает, — все-таки вздрагивает она и, наконец, смотрит на него. — Где ваша трость? — удивляется она. — Оставил в больнице, — бурчит он. Ему не хотелось привлекать к этому внимание, потому что причина, по которой он может какое-то время в течение дня обходиться без трости — Ходасевич. Это она в начале сентября прислала ему ссылку на новое исследование в области лечения последствий инфаркта мышц. Несколько дней он просто игнорировал это, но потом все же прочел. Хотя потом снова игнорировал, потом злился на нее за то, что она опять лезет, куда ее не просят. Позже в один из вечеров нога разболелась так, что даже морфин не помог, и от безысходности он попытался выполнить упражнения, медитировать… В общем, теперь в случае чего он вполне может дойти домой сам, если снова сломает трость. Ходасевич молчит, наблюдая за тем, как он платит за парковку, ставит мотоцикл на сигнализацию, а когда он поворачивается к ней, на ее лице такое выражение, как будто она выиграла Нобелевскую премию. Его злит ее самодовольство. Такое поведение разрешено только ему. — Убери это с лица, тебе не идет, — кривится он и начинает идти в сторону кафе. Ему не нужно оглядываться, чтобы понять, что она улыбается во весь рот. Дойдя до его любимого заведения с видом на реку, он пропускает Ходасевич вперед. Естественно, девушка выбирает столик у окна и присаживается, зябко потирая руки. Он сбрасывает куртку и садится напротив. Поскольку в кафе почти нет посетителей, перед ними сразу появляется официант. — Здрасьте, дядя Андрей, — лыбится сын его однокурсника и с любопытством рассматривает Олю. — Как всегда, плюс бомжацкую шаурму и, — он бросает взгляд на Ходасевич, — черный чай без сахара? — Да, — говорит она потрясенно, видимо, так реагируя на то, что он помнит, какой чай она пьет. Ему хочется закатить глаза. Нужно быть абсолютно слепым и глухим, чтобы не обратить внимание, какой чай пьет человек, с которым ты пил его на протяжении трех лет минимум два раза в день. — Как дела, Саша? — имитирует голос Рихтера официант. — Хорошо, дядя Андрей, я тоже рад вас видеть.  Ходасевич предательски хихикает. — Ты еще здесь? — спрашивает он Саню. Паршивец показывает ему язык и уходит на кухню. — Итак, — Оля сложила руки на столе, как ученица. — Какие симптомы? — Чего? — искренне удивляется он. — Вашего пациента, — говорит Ходасевич. — Вы же приехали не для того, чтобы напоить меня чаем и покатать по Москве. Сначала это сбивает его с толка, но через пару секунд он ловит в этом выход из ситуации. Честно говоря, он понятия не имел, как говорить с ней сейчас, когда она прямо перед его глазами на расстоянии небольшого столика. — Я рад, что ты не отупела от работы с Болдаревым, — привычно грубит он, не зная, что делать со своими эмоциями. Оля хладнокровно пропускает это мимо ушей. Она натягивает рукава своего свитшота на руки и немного выдвигается вперед: — Ну, так какие симптомы? Рихтер откидывается на спинку стула и какое-то время смотрит на собеседницу. Оля начинает ерзать под его взглядом. Ему не хочется признаваться, что он сдался с тем случаем и больше нет смысла говорить об этом. Но признаваться, что просто хотел ее видеть, ему тоже не хочется. Пока Рихтер думает, а Оля, как всегда, приняв его странности, смотрит в окно на реку, Сашка приносит их заказ. — Я так понимаю, бомжацкая шаурма для вас? — все с той же дебильной улыбочкой спрашивает он. Оля вопросительно смотрит на бывшего начальника. — Бедная, — объясняет он, продолжая смотреть на девушку. — То есть только курица и овощи. Даже без соуса. — Значит, мне, — улыбается Оля и с благодарностью смотрит на него. Ну, почему она все еще такая неуверенная в себе? Почему думает, что никто никогда не обращает на нее внимания, на ее предпочтения и желания? Уже не в первый раз он задумывается, заботился ли кто-то когда-то о ней. Это плохой путь мыслей, поэтому Андрей опускает глаза и вздыхает: — Множественное язвенное поражение, увеличение лимфатических узлов, пневмония, интоксикация, — Рихтер малодушно сворачивает на рабочие рельсы и начинает пересказывать симптомы. — А батя удивляется, что вы до сих пор не женатый, — качает головой Саня и сразу сливается. Оля открывает рот, чтобы предложить диагноз, но Рихтер ее перебивает и называет все, что они испробовали. Новых идей у Оли нет. За столом также появляется и его заказ. Какое-то время они молча едят. Рихтер замечает, что Оля очень задумчива и явно расстроена, что не смогла помочь. Вот она снова, жалостливая Ходасевич. Ее грусть вызывает у него чувство вины. Больше всего на свете ему хочется, чтобы она снова улыбалась. — Я просто хотел тебя увидеть, — вырывается у Андрея, прежде чем он успел подумать. Оля снова краснеет, но улыбается ему. — Я тоже скучала по вам, — пожимает она плечами. — Думала о вас с утра, — признается она со смехом. — В душе? — играет он бровями. Это знакомая тропа поддразниваний. — В рабочем туалете, — не ведется она на это и снова смеется. Он действительно ошарашен, и она это видит. — Сходите со мной в одно место сегодня? Тут недалеко, — без объяснений спрашивает девушка, все еще посмеиваясь, и забрасывает в рот последний кусочек лаваша. — Ходасевич, что с тобой сделал Болдарев? Я не мог добиться такого результата за 3 года, — Рихтер ближе подвинулся к Оле и опер подбородок на кулак. Надо же, Ходасевич и инсинуации. Это уже было интересно. В ответ Оля показала ему язык, что насмешило его еще больше. Он не помнил, когда в последний раз искренне смеялся. Боже, ему нужно бежать, он превращается рядом с ней в идиота. В клинике его отвлекала от нее хотя бы работа и строгое табу на отношения с подчиненными, но теперь… — Вот, смотрите, — Ходасевич положила перед ним на столе какой-то буклет. — Этот кролик тааак похож на вас, — указывает она на картинку. — Коллега отдала мне сегодня в туалете билеты сюда. Как только я увидела этого кролика, сразу подумала о вас, — улыбается девушка. — Это выставка кроликов. Пойдете со мной? Он смотрит на буклет. Чертов лохматый рыжий грызун в центре действительно очень похож на него, когда он игнорирует стрижку. Поэтому Рихтер хмыкает. Он должен отказаться. Прямо сейчас. Он не ходит на выставки животных. Он не пошел бы на такое даже со Стасей. Почему он не заметил, как медленно и уверенно Ходасевич забралась под его толстую кожу, куда не удалось добраться никому? — Все нормально, Андрей Саныч. Я знаю, что вам это не интересно, просто подшучиваю, — наклоняет она в сторону голову. Снова этот взгляд для капризных пациентов. — Вам не надо соглашаться. — Сначала ты подделываешь мои подписи, а теперь еще принимаешь за меня решения? — смотрит он на нее из-подо лба. — Вообще-то я бы хотел познакомиться со своим потерянным братом-близнецом, — он подставляет буклет к своему лицу для сравнения. — Правда? — Оля в таком же восторге, как когда он опубликовал ее статью в журнале. — Пойдемте прямо сейчас? — вскакивает она из-за стола. — А, только я сейчас заплачу за заказ, — девушка начинает рыться в рюкзаке. — Перестань, Ходасевич, — он осторожно встает со своего места и через стол накрывает ее руки своей одной. — Не позорь меня. Думаешь я привел бы тебя в заведение, где я ем не бесплатно? В ответ Оля просто опускает рюкзак и смиренно вздыхает. Почему она каждый раз удивляется его выходкам? — Идем, пока я не передумал или мы не опоздали, — он отворачивается и идет к выходу, прихватив куртку. Ходасевич привычно идет следом. Открыв двери, он встает на входе, чтобы заставить ее пройти впритык к нему. Ходасевич колеблется две секунды, но все-таки протискивается. Пока она проходит, он накидывает на нее свою куртку. — Да не надо, я согрелась, Андрей Саныч, — пытается отмахнуться она. — Надевай, Ходасевич, меня то хоть любовь греет. Это ты у нас бесчувственная хладнокровная врачиха. Я помню, как ты сломала аппарат МРТ из-за своего эгоизма, — указывает он на нее пальцем. — Так вы определитесь уже — жалостливая Ходасевич или хладнокровная, — парирует она, но все-таки просовывает руки в рукава куртки. — А вообще, идите к черту, Андрей Александрыч, — склоняет она голову с улыбкой. Он не знал, как давно отключился его мозг. Возможно, когда впервые увидел, как она работает, какой острый у нее ум и какое мягкое сердце. Или когда рассказывал ей, что взял на работу, потому что она красивая. Или во время их разговора по душам в лаборатории, когда он пытался объяснить ей, что влюбиться в него — плохая идея. Или когда она бинтовала его руку на кухне во время ломки. Или, что самое вероятное, когда она только пришла к нему на собеседование. Сейчас это уже не было важно, потому что мозг в любом случае был отключен слишком долго. Непоправимый урон нанесен. Не думая больше ни о чем, он дергает ее за полы куртки к себе так близко, что Оля упирается лбом в его подбородок, а руками в грудь. Явно от неожиданности ее сердце сильно колотится, но она не пытается отойти. — Я уже говорил тебе, Ходасевич, лучше вы к нам, — шепчет Рихтер, прикрыв глаза. Господи, он снова был наркоманом. Только теперь не из-за таблеток. Сначала Оля абсолютно неподвижна в его руках, но потом он чувствует, как ее тело расслабилось и немного придвинулось ближе. Ему кажется, что он сейчас сгорит от желания. Но кто бы мог подумать, что, в отличие от него, Ходасевич помнит о самообладании. — Андрей Саныч, — тоже шепчет она и после паузы добавляет — нам нельзя… Вы… и я приняли решение, что нам нельзя… опоздать на выставку. Она запрокидывает голову, чтобы увидеть его лицо, и смотрит очень блестящими глазами с какой-то обреченной мольбой. Правильно. Это же он сам постоянно твердил, что ей не место рядом с таким убогим, как он. Какой же сволочью он был. По еще более страдающему виду Ходасевич он понимает, что его собственные глаза тоже начинают краснеть. Расплавленный мозг не сразу вспоминает главное правило про защиту и нападение, но он справляется. — Ты сама меня тут держишь, я лично тороплюсь увидеть своего давно потерянного близнеца, — откашливается он и видит, как его грубость приносит ей облегчение. Привычная дорога в их отношениях. Оля отпускает толстовку, которую сжимала в кулак на его груди, шмыгает носом и слезливо улыбается: — Давайте, — кивает она в сторону. — Это всего лишь через дорогу. Больше они не говорят, но ему нравится их молчание. Наверное, за всю жизнь у него никогда не было человека, с которым можно было вот так ничего не говорить и быть очень довольным. Стася всегда спрашивала, о чем он думает, когда молчалив, а Родионов беспокоился, что он на что-то обижен. Никольская просто закрывала любое молчание своей болтовней. Поэтому сейчас он наслаждается. Кролики и правда выглядят забавно. То что было нужно для его уставшего мозга и сердца сегодня. До этого момента он даже не понимал, насколько сильно устал. Когда он спал? Позавчера? Доживет ли сегодняшняя пациентка до утра? — Вот такой же был у меня в детстве, — все-таки прерывает тишину Оля. Она указывает на черно-белого животного с торчащими вверх ушами. Рихтер подходит еще ближе, пока не упирается грудью в ее спину, якобы чтобы лучше рассмотреть. — Что с ним было не так? — спрашивает он над ее макушкой и незаметно вдыхает запах шампуня. Чертов наркоман. — Почему вы думаете, чтобы было что-то не так? — искренне удивляется девушка и хмурится в замешательстве. — Мы же говорим о тебе, Ходасевич. С ним точно было что-то не так. Ты его спасла от живодеров? У него была неизлечимая болезнь? Он был хромой? Слабоумный? — перечисляет он ее привязанности, о которых знает. Две женщины за сорок рядом хмыкают, услышав его замечание. — Ну почему вы всегда такой… недобрый? — Оля оборачивается к нему и слегка толкает его в грудь кулаком. Рихтера это смешит. Ходасевич снова ведется на его подначивания, и он счастлив от этого. На самом деле счастлив. И очень напуган из-за того, что счастлив. Но она, слава Богу, не видит ни того, ни другого. — Он был полностью обычным. Правда, сгрызал иногда какие-то вещи, которые оставляли на полу, — говорит Оля и начинает медленно идти к другим кролям. — Он разве жил не в клетке? — не понимает он. — Нет. Кроликов не всегда держат в клетках. Иногда они просто ходят по квартире… Ходасевич продолжает говорить что-то дальше, но в его голове уже формируется диагноз сегодняшней пациентки. Они даже не подумали о грызунах, потому что квартира была в идеальной чистоте, и не было никаких клеток. Но Егоршин что-то пошутил о проводах в изоленте и странно порванных уголках нескольких книг. И то, и другое они списали на нервозность. Что девушка была неаккуратна с проводами, неосознанно рвала страницы, пока читала. Какая несусветная чушь! — Андрей Саныч? — Ходасевич вырывает его из мыслей, когда замечает, что он стоит посреди комнаты и не идет следом. Люди его недовольно обходят. — Туляремия, — говорит он ей. — Это туляремия. И просто уходит к выходу. Немного отвыкшая от его выходок Оля не сразу понимает, в чем дело. Но когда через секунду осознает, что произошло, улыбается и качает головой, глядя ему в спину. Она рада, что все-таки натолкнула его на диагноз. Несмотря на то, что осталась одна, Оля решает досмотреть оставшихся животных и поворачивается в глубь зала. Но внезапно ее хватают за локоть, разворачивают и снова прижимают к груди. Тут же следует длительный поцелуй в лоб. Она прикрывает глаза, чтобы запомнить ощущение теплых сухих губ и колючей щетины. Рихтер отпускает ее также быстро, как обнял, и снова быстро хромает к выходу. — С меня ужин из тушеного кролика! — кричит он на всю выставку, даже не оборачиваясь. — Подбери подходящего! Люди в ужасе пялятся на Ходасевич. Что ж, она уже достаточно посмотрела, пора было выдвигаться домой. Как бы неловко ей не было сейчас, она бы не променяла сегодняшний день ни на что.