5 раз

не бечено

Третий раз он встречает Ходасевич, когда в конце августа идет прогуляться в парк после изнуряющего случая в больнице, где им удалось спасти ребенка почти перед самой смертью. Дети всегда вызывают у него особенно сложные чувства, поэтому он не находит в себе сил сесть на мотоцикл и поехать домой в одинокую квартиру. Итак он медленно бредет по аллее, размышляя обо всем понемногу, включая вернувшегося на прошлой неделе Калинина. Поскольку возвращение произошло как раз посреди очередного сложного случая и диагноз Володи оказался решающим, он так же, как и с Егоршиным, пропускает издевательства и унижение. Видимо, старение все-таки делает его мягким. С двумя нормальными врачами работать несказанно легче, но в этом есть и огромный минус — он очень часто думает о Ходасевич. Иногда посреди ожесточенного мозгового штурма он оговаривается, обращаясь к Оле, и это выводит его из себя. Еще больше выводит его из себя то, что Егоршин с Калининым делают вид, что не замечают оговорок, а потом поглядывают на него с сочувствием. На него. С чертовым сочувствием. Он ненавидит это. Ненавидит свои чувства по этому поводу. Задумавшись очередной раз, он не замечает огромную проволоку, торчащую из земли, зацепляется за нее и всем весом падает на свою трость, которая тут же с хрустом ломается пополам. Пару секунд он тупо таращится сначала на свой окровавленный локоть, потом на разорванную штанину и в конце-концов на два обрубка трости. Ситуация вызывает у него дикий приступ смеха. Он сидит на земле, посреди отдаленной от основной аллеи тропинки и хохочет, как ненормальный. Прекрасное завершение дня. Достойное серии в драматическом сериале. Или комедийном. Смотря с какой стороны посмотреть. Рассмеявшись на пару минут и не найдя в карманах штанов телефона, Рихтер пытается подняться, но обрубок трости недостаточно длинный, чтобы быть хорошей опорой, поэтому он снова падает на колено. Как только мужчина собирается попробовать встать с помощью рук и одной ноги, его парализует до боли знакомый обеспокоенный голос: — Вы в порядке? Вам нужна помощь? Перед ним сначала возникают стройные ноги в спортивных штанах и кроссовках, а потом на уровень его глаз опускается и лицо, по которому он так чертовски скучал, что даже не заметил эту дурацкую проволоку в земле. — Ходасевич, — протягивает он с улыбкой на все лицо, как блаженный. Лицо Оли отображает еще большее беспокойство, когда она понимает, что сидящий на земле мужчина не простой прохожий, нуждающийся в помощи. — Андрей Александрыч? — ее брови смешно ползут вверх аж до линии роста волос. — Андрей Александрыч, господи, вы в порядке? Что с вами? Вам плохо? На вас напали? Это кровь? — тараторит она, ощупывая его голову, плечи, ноги и останавливается на разбитом локте. — Вот она, моя жалостливая Ходасевич, — издевается он, не переставая улыбаться и даже не коря себя за слово «моя». Это немного охлаждает ее панику, и девушка смотрит ему в глаза с небольшим раздражением, как всегда, когда он делает ей подобные замечания: — Вот если бы не жалостливая Ходасевич, — перекривляет она его, — Сидели бы тут сейчас один. Рихтер оглядывается по сторонам. Он действительно находится в отдаленной части парка, где уже почти везде выключили фонари, то есть на часах около двенадцати ночи. Вокруг ни души, потому что кто в здравом уме гуляет в глуши парка ночью, кроме раскрасневшейся прекрасной Ходасевич в коротком топе и очень узких спортивных штанах? — Аргумент, — соглашается он с Олей, поджимая губы. — Вы можете встать? — уже совсем мягко спрашивает девушка, все еще поддерживая его за разбитый локоть. — Я просто споткнулся и сломал трость, — спокойно объясняет он. — Дай руку, — он протягивает ей противоположную ладонь. Оля поднимается и с усилием тянет его за собой. Когда он успешно стоит почти на обеих ногах, Рихтер понимает, что не может перестать смотреть на свою спасительницу. Он продолжает держать ее за руку и за плечо, якобы для опоры. — Андрей Александрыч, — склоняет она голову в сторону в этой сочувствующей манере, в которой разговаривает с капризными пациентами, — Ну что вы тут делаете один посреди ночи? — Что Я тут делаю посреди ночи? — внезапно злится он, потому что ненавидит, когда ее жалость направлена на него. — Я иду домой, Ходасевич. А вот что ТЫ делаешь ночью посреди темного парка одна? — Бегаю, — безразлично пожимает плечами паршивка. — Давайте присядем, — она слегка подталкивает его в сторону лавочки неподалеку, и он послушно ковыляет туда, значительно опираясь на ее плечо. Усаживаясь на скамейку под фонарем, он, наконец-то может рассмотреть ее всю. Она все так же потрясающе красива, даже с растрепанными волосами и раскрасневшимся лицом. У нее всегда была хорошая фигура, но сейчас она худая. Очень. Та широкая одежда, которую он видел на ней в прошлый раз, скрыла большинство из этого, но сейчас на ней все обтягивающее. Мысль о ее здоровье снова заставляет его тяжело сглотнуть. Видимо, его отрешенное состояние вызывает в ней беспокойство, и Ходасевич присаживается перед ним на корточки снова с обеспокоенным лицом: — Андрей Саныч, — тихо зовет она, кладя теплую ладошку на колено его больной ноги. — Ты очень похудела, — констатирует он, потому что больше не может держать эту мысль в голове. Слова сбивают ее с толку, и она краснеет еще больше, осознавая, что он ее рассматривал. — Много работы, — снова это странно безразличное пожимание плечами. Эта ее новая привычка ему не нравится. Ей это не подходит. Ничего безразличное не подходит Ходасевич. Он не отвечает. — Ну что вы на меня смотрите так… — Не по-симпатичному? — вспоминает он их старый разговор, который произошел почти что в прошлой жизни. Она в ответ улыбается, опуская глаза. Тоже вспомнила. Желание обнять ее возвращается с разрушительной силой, поэтому он решает срочно закончить это сюрреалистичное свидание, как бы не хотелось обратного. — Одолжишь телефон такси вызвать? — спрашивает он. — У меня нет телефона, — как будто пугается она. — Ваш разбился? — она начинает оглядываться по сторонам в поисках его мобильника. — Какого черта у тебя нет телефона?! — внезапно даже для самого себя рявкает он, вызывая эхо в парке. Ходасевич подпрыгивает с перепугу. — Пять минут первого ночи, — продолжает тираду он, взглянув на часы, — Богом забытый лес вокруг и ты тут одна без телефона! Идиотка почему-то улыбается ему во все лицо, что злит его еще больше. — Вы волнуетесь, — протягивает она. — Надо же. — Где твой чертов телефон? — пытается не поддаваться на ее мягкость он. — Дома. Он мне мешает. А ваш, кстати, где? Вы мне так и не ответили, — Оля выпрямляется перед ним и упирает руки в бока. — В больнице, — недовольно бурчит он и откидывается на спинку лавочки. Нога и спина тут же отзываются сильной болью, и он шипит. — Больно? — Ходасевич снова оказывается рядом. — Таблетки, я надеюсь, не в больнице? — На сегодня лимит исчерпан, — отвечает он сквозь зубы, пытаясь побороть приступ боли. Он никому не сказал об этом открыто, но после истории с ментом он действительно пытается себя ограничить. Не знает зачем, но старается. Возможно, как маленький повод для гордости, помимо своей врачебной деятельности. Сейчас он не видит лицо Ходасевич, но уверен, что на нем отобразилась гордость. — Тогда вам придется потерпеть меня еще немного, пока я поработаю вашей тростью и провожу вас домой, — Оля садится рядом и слегка потирает голые плечи. Какого черта она вообще бегает в конце августа полуголой? — У главного входа в парк должно быть такси. Буду благодарен, если поможешь дойти туда, — топчет он свою гордость. — Это дальше, чем до вашего дома через парк, — она указывает рукой в ту сторону, куда он шел до этого. На тропинке все еще валяется сломанная трость. Ему хочется смеяться снова и он смеется. Конечно, кто как не Ходасевич будет знать все пути к его дому? — Ну что вы смеетесь опять? — тоже улыбается она, но пытается играть обиженную. — Ладно, жалостливая Ходасевич, — сдается он. — Домой, так домой. Она тут же вскакивает со скамейки и протягивает ему руку. Делая глубокий вздох в очередной попытке унять боль, он опирается на ее ладонь и встает. Как только он оказывается в вертикальном положении, она протягивает его руку за свои плечи, вплотную приближается и обнимает его за талию. Они начинают медленно идти в сторону его дома. Близость вызывает в нем непристойную бурю эмоций, особенно когда ветерок доносит до его носа тот самый яблочно-мятный шампунь. На ум приходит воспоминание о его бреде после выстрела. Он упрекал Ходасевич, что она боится к нему прикоснуться, потому что возникнет дикое сексуальное напряжение. Боже, это было чертовой кармой. Кто бы знал, что она все-таки существует? — Осторожнее, камни, — нарушает долгую тишину Оля, пока он пытается бороться со своими неуместными чувствами. Она поправляет на своих плечах его руку и крепче обнимает за талию. Это действие стреляет все теми же неуместными чувствами прямо в низ живота.  — Похоже на третье свидание, — говорит он лишь бы что-то сказать. Оля фыркает. — Разве было второе? — спрашивает она странно спокойным голосом. Вот так вот, Рихтер. Кто-то действительно справляется со своими чувствами получше тебя. И не кто-то. Ходасевич! Мать ее! — Ты от него отказалась, забыла? «Вы мой начальник» и весь тот детский лепет, который ты назвала громким словом «отшить». — И это как раз говорит о том, что вы пропускаете цифры, — все так же спокойно говорит она. Его злит ее безэмоциональность. У Ходасевич ВСЕГДА есть эмоции. Именно поэтому он так любил ее дразнить. Она ВСЕГДА реагирует, даже когда сама этого не замечает. Поэтому он продолжает нажимать. Он всегда так делает. — То, что ты на него не пришла, не значит, что его не было. У меня очень живое воображение. Я выпил, поел, удобно устроился на кровати… — Андрей Александрыч! — вскрикивает она в возмущении и абсолютно прекрасно краснеет. — Я сейчас брошу вас тут, — угрожает она, хотя они оба знают, что она этого не сделает. Поэтому он просто смеется в ответ, забавляясь ее смущением. — Вы невыносимый, — фыркает она. — Калинин выносимый? — зачем-то продолжает он эту линию. Как будто он когда-то действительно мог остановиться. — При чем тут Калинин? — искренне удивляется она, снова поправляя его руку на своем плече. Если бы это была не Ходасевич, он бы решил, что она блефует. Но это Ходасевич. И она действительно не понимает. — Еще недавно ты утверждала, что ему ты нужнее, чем мне, — он напоминает ей еще один их разговор и сглатывает. Отчаяние, которое он почувствовал тогда, снова немного прокралось сквозь броню. — Нельзя полюбить человека только потому что он любит тебя, — снова это пожимание плечами. — Вам ли не знать, — наконец, огрызается она, но все равно безэмоционально. Внезапно ему любопытно, кто прекратил их отношения. Так ли сильно она не могла забыть его самого, что все-таки не вынесла Калинина рядом? Он уже готовит какое-то едкое замечание, но она внезапно убирает его с руку со своих плеч и отстраняется, кивая на подъезд его дома: — Спокойной ночи, — говорит она слегка обиженным тоном и уже собирается уйти, как он в последний момент приходит в себя и ловит ее локоть. — Куда ты собралась, Ходасевич? — возмущается он. — Андрей Александрыч, — она возвращает снисходительный тон для нерадивых пациентов, — это ваш подъезд. Я иду домой. — Как давно ты выжила из ума? — спрашивает он, не отпуская ее локоть. — Когда решила прийти к вам на собеседование? — поднимает она брови и улыбается. Снова, черт возьми. Он не может сдержать из-за этого свою улыбку. — Я не отпущу тебя одну в час ночи, — он начинает тащить ее к своему подъезду. — Я вызову тебе такси, а ты в это время будешь сидеть в квартире. — У вас нет телефона, забыли? — она все таки идет за ним, вернее, снова помогает идти ему. — У меня есть стационарный, — говорит он и пропускает ее вперед в подъезде. Когда они заходят в квартиру, он сразу отправляется к подставке с тростями и, вытаскивая оттуда одну, хромает к телефону. Вспоминая номер такси, он берет трубку, подносит ее к уху и внезапно понимает, что Ходасевич не следует за ним. В животе проскальзывает мимолетный страх ее ухода и он тут же оглядывается через плечо на дверь. Оля все еще там. Она стоит у самого порога, натянутая, как струна, и наблюдает за Анатолием в колесе. Это привлекает его внимание. — Ходасевич? — осторожно окликает он ее. Ольга в ответ просто обращает взгляд на него. — Почему ты все еще там? — спрашивает он, теряясь в ситуации. — Жду, пока вы позвоните, — видимо, тоже теряется она. — Раньше у тебя не было проблем с тем, чтобы чувствовать себя тут, как дома, — все еще удивлен ее поведением он. — Извините за это, — тихо говорит она и снова возвращает свое внимание к Анатолию. — Извинить за что? — совсем теряет нить он и, забыв о телефоне, возвращается к ней, но она не смотрит на него. — За то, что лезла в вашу жизнь. Это было неправильно. Мне очень стыдно. Блядь. Она действительно умирает. Родионов соврал ему. Наверное, он смотрит на нее как-то особенно странно, потому что Ходасевич начинает ерзать. — Ну звоните уже, звоните, — кивает она на телефон за его спиной. — Ты боишься меня? Вопрос слетает с языка так быстро, что он не успевает остановить себя. Ольга вскидывает на него свои комично расширенные глаза и удивленно говорит: — Что? С чего вы взяли? Я просто жду, пока вы позвоните, хотя могла бы просто уйти пешком, извиняюсь за то что доставала вас и мешала вам жить, вежливо жду в коридоре, а не вламываюсь в ваш дом, а вы… Вы нормальный вообще? Хотя о чем это я? Конечно, вы НЕ нормальный. Ну вот. Наконец-то эмоции от нее. Он с облегчением выдыхает. — Заходи, — демонстративно протягивает руку в сторону комнаты он. — Чувствуй себя здесь, как раньше. — Спасибо, — так же саркастично отвечает она. — Я подожду здесь. — У меня нет коврика, — говорит он, хромая на кухню. — Какого еще коврика? — кричит она. — На котором ты могла бы спать у двери. Только удобный диван, — отвечает он, начиная доставать из шкафа перекись, чтобы промыть локоть. — Какого хрена? — тихо шипит она, но он все равно слышит. Ольга сбрасывает кроссовки у двери, идет к телефону, поднимает трубку, но та не издает ни звука. Девушка пару раз наживает разные кнопки, проверяет, подключен ли шнур, и обреченно вздыхает. — Когда вы в последний раз платили за телефон? — спрашивает она, появляясь на кухне, где он сидит за столом и пытается разглядеть свой локоть. Чертовы очки тоже остались в клинике. — В прошлом году, возможно, — небрежно отвечает он. — Дайте сюда, — она садится на табурет рядом, отбирает у него перекись и начинает нежно, почти невесомо, прикасаться к его руке. Его всегда удивляло, как у нее получается, будучи в абсолютной ярости на него, продолжать заботиться и жалеть. Несколько минут они оба молчат, пока она не заклеивает его локоть небольшой повязкой и пластырем: — Андрей Александрыч, давайте я просто пойду? — она смотрит на него тем взглядом, из-за которого он ОЧЕНЬ часто сдавался и делал, что она его просила. Но в этот раз это не прокатит. Она может бродить ночами, где хочет, но ни когда он может запретить это. Он ни за что себя не простит, если с ней хоть что-то случится. Поэтому он просто смотрит ей в глаза и говорит: — Нет. Она вздыхает и опускает плечи в смирении: — Как мы сюда попали? — тихо говорит она, тоже глядя в его глаза. — Пришли через парк. У тебя что-то с памятью? — Идите к черту, — без злобы говорит она. — Лучше вы к нам, — парирует он и тут же решает сменить тему. — Есть хочешь? — Мне нельзя есть в такое время, — отвечает она, забрасывая обе ноги на стул и обнимая колени. Ей неуютно и он не понимает почему. Да, он часто смущал ее, но она всегда нормально чувствовала себя в его присутствии. С ней что-то произошло за то время, что они не виделись, и он, надеется, что ее хотя бы никто не обидел физически. — Я не об этом спросил, — он загоняет свое новое беспокойство в глубь. — Я же говорила вам, что была толстой. Жирнюком, — улыбается она во все лицо, цитируя еще одну его фразу. — Я не ем ночами. Он слегка улыбается в ответ, потому что что? Правильно. Он никогда не сможет удержаться от ответной улыбки. Но пока отпускает ситуацию. — В коридоре в шкафу на верхней полке чистые полотенца, футболки и штаны. Выбери себе что-то. Душ по коридору направо. Пару секунд она колеблется, но потом покорно встает и уходит из кухни. Когда дверь в ванной закрывается, он ставит на плиту кастрюлю с водой, а позже забрасывает туда остатки пельменей. Уксус у него закончился, но есть какой-то майонезный грибной соус. Ей не помешает набрать хоть одну лишнюю калорию. Она возвращается довольно быстро, что его слегка удивляет, потому что все женщины, которых ему приходилось ждать из ванной, были там не менее получаса. Тем не менее, пельмени уже давно сварились, он разложил их по тарелкам и даже вскипятил чай, предполагая, что коньяк она пить не будет. Когда она входит на кухню, он еле сдерживается, чтобы не открыть рот в изумлении, потому что домашняя Ходасевич с влажными, вьющимися волосами в его одежде — это не то, что он забудет в ближайшее время. Вернее, забудет когда-либо вообще. Он хочет ее такую на каждый день. И эта мысль пугает его больше, чем то, что она может быть смертельно больна. — Пора бы выучить, что вы всегда делаете все по-своему, — кивает она на накрытый стол, но все-таки возвращается на табурет и снова садится на него, забрасывая под себя обе ноги. — Андрей Саныч, я не ем столько, — ее глаза снова расширяются, когда она видит, сколько пельменей в тарелке. — Ты можешь называть меня по имени. Я больше не твой начальник, — зачем-то открывает ворота на опасную территорию он. — Ешь, сколько съешь, я доем остальное, — добавляет он и наливает две рюмки коньяка, не спрашивая, хочет ли она выпить. — За мою жалостливую Ходасевич, — произносит он тост и чокается со стоящей рядом рюмкой. Неожиданно для него она берет ее и тоже салютует ему. Ха. Он не должен был удивляться. В конце-концов она пила с ним водку на их странном свидании. Разрешение называть его по имени она игнорирует. — Перестаньте, — говорит она через пару минуту молчания между ними. Он смотрит на нее с непониманием. Он ничего не делал, кроме как есть и смотреть, как ест она. — Вы думаете, что я чем-то больна, — говорит она, подперев ладонью голову и поставив локоть на стол. — Можете не отрицать, я знаю, как вы выглядите, когда ищете диагноз. Но я здорова, все нормально. — Ты ходила к Родионову, — тоже констатирует он, не опровергая ее заявление, потому что она полностью права. — Моя сестра умерла от рака три недели назад, — тихо говорит она, передвигая по тарелке оставшиеся пельмени. Он молчит, потому что она явно не закончила. — Нужно было много денег, поэтому я взяла все дополнительные смены, которые могла. Сегодня мой первый выходной, не считая дней, которые я провела с ней. — И сразу такая жопа, — пытается вызвать ее улыбку он, намекая на себя. У него получается. Она смотрит на него блестящими от непролитых слез глазами, но улыбается. — Я рада вас видеть, Андрей Саныч. — Я тоже рад тебе, Ходасевич, — признается он, но не смотрит ей в глаза, наливая еще по рюмке коньяка и сразу выпивает свою, не чокаясь. Она следует его примеру и сильно вздрагивает от крепости напитка. — Больше не могу, — Ходасевич отодвигает от себя тарелку и ложится на сложенные на столе локти. — Расскажите что-то нибудь про работу. Много новых загадок разгадали? Он пересыпает ее пельмени в свою тарелку и наливает себе еще коньяка. — Егоршин разве не докладывает? — спрашивает он перед тем, как выпить. Он давно догадался, что они общаются, хоть Руслан упорно пытается сделать вид, что это не так. Чтобы парень не говорил, а у него с ним самим очень много общего. Рихтеру тоже мало кто верит, когда он говорит, что у него есть друзья. Ольгу это заявление никак не смущает: — Он говорит, что ему Рихтера и на работе хватает, — фыркает она. Как только он собирается ответить, из комнаты звучит грохот. Сигнал того, что Анатолий сбросил свое колесо, напоминая нерадивому хозяину, что не помешало бы поделиться едой и с ним. Поскольку Ходасевич пугается, он объясняет: — Это Анатолий жрать просит. — Где его корм? — спрашивает она, тут же вставая из-за стола. — Рядом с клеткой, — не удивляется он. Ничего нового. Ходасевич спешит на помощь. Она удаляется в комнату, и он очередной раз думает о том, насколько она прекрасна в его клетчатых штанах и футболке с лягушкой. Через пару секунд он слышит, как она тихо о чем-то разговаривает с крысой. Доедая последний пельмень, он сваливает грязную посуду в раковину, берет бутылку с коньяком, стакан и идет в комнату к ней, где замечает, что она просматривает его пластинки. Он хочет саркастически заметить, что рад, что она снова делает в его доме, что хочет, но почему-то сдерживается. Мягкий старик. — Это же Гарибов, — говорит она с детским восторгом, показывая ему пластинку их бывшего пациента. — Я хотела купить себе такую же после того случая, но не смогла найти даже в интернете. Можно я включу? — все с тем же восторгом продолжает она. В ответ он просто кивает, пытаясь не выдать своего удивления, и усаживается на диван, забрасывая ноги на табурет, который служит ему кофейным столиком. Ходасевич слушает винил? Он внимательно следит за ее движениями над запуском проигрывателя, убеждаясь, что у нее точно есть свой, потому что это не вызывает у нее никакого замешательства. Через минуту в его квартире тихо звучит дудук. Тоскливая мелодия, хранящая всю боль Армении, одновременно успокаивает его и рвет душу. Оля присоединяется к нему на диване, но какое-то время ерзает, пытаясь найти нормальное положение. Он не знает, зачем это делает, но берет подушку, кладет ее на одно свое бедро и тянет ее за руку к себе: — Ложись, — тихо предлагает он. На пару секунд он видит ее борьбу с самой собой, но в итоге она ложится, как он предложил, и протягивает ноги вдоль дивана. Она такая маленькая, что, несмотря на занимаемое им место, она все равно помещается на диване полностью. — Почему вы нашли эту пластинку, а я нет? — хмурится она через несколько минут. — Потому что тебе не пятьдесят четыре года? — слегка кривится он, снова ясно осознавая пропасть между ними. Тем не менее, он не сожалеет о сегодняшнем вечере ни на одну секунду. Как и о всех тех других мгновениях наедине с ней. Особенно о том поцелуе, когда все они думали, что он болен раком мозга. — Я купил ее в Армении тридцать два года назад. Фраза звучит страшно, учитывая, что это было за 7 лет до ее рождения. Он залпом допивает коньяк в стакане. В лучших традициях Ходасевич она не замечает в этом заявлении ничего плохого. — Вы там отдыхали с Королевым? — искренне интересуется она. — Да, — отвечает он и тут же переводит тему. — Все еще хочешь знать последние новости из диагностического отделения? Это более знакомая территория их общения. Безопасная. Поэтому он малодушно съезжает на нее. — Ага, — ее глаза блестят энтузиазмом, которого ему так не хватает после ее ухода. Итак, он начинает рассказывать про последний, сегодняшний случай, выдавая ей факты по мере того, как они с Калининым и Егоршиным получали их сами. На ее третьем предположении болезни он понимает, что эта мысль моментально натолкнула бы его на правильный диагноз, и им бы не пришлось пытать бедного ребенка два дня, прежде чем он понял, в чем дело. — Возвращайся, — говорит он, прежде чем успевает обдумать это предложение.  Ходасевич замолкает на середине фразы. В комнате звучит лишь мелодия Гарибова и поставленное назад колесо Анатолия. — Разве комплект имбецилов не полон? — наконец спрашивает она, поворачиваясь со спины на бок и складывая руки между ногами. — Имбецилов полон. Хорошего врача не хватает. Он серьезно сейчас. Он хочет, чтобы она вернулась. Он хочет видеть ее каждый день. Ходасевич поднимается в сидячее положение, подгибая под себя одну ногу и смотрит на него, видимо, проверяя серьезность предложения. Он смотрит в ответ. Он полностью серьезен. — Хочешь второе свидание? Третье? Пятое? Восхитительные пельмени каждую пятницу? Дудук Гарибова? Это ее смешит. Его нет. Ему, блядь, страшно, потому что он серьезно. Чтобы она не попросила сейчас, он согласится. — Я хорошо сработалась с Болдаревым, — начинает она, отводя от него взгляд. — Лучше чем со мной? — нажимает он. — Обычные болезни тоже должен кто-то лечить, Андрей Саныч. Давайте оставим все, как есть, — она, наконец, смотрит ему в глаза. Решительно. Окончательно. Сердце больно колет один раз. Впервые за очень много лет. Анатолий перестает бегать в колесе. Они продолжают смотреть друг на друга. Он отворачивается. У ее ухода была причина. Он очень хорошо ее помнит. И пусть для него ситуация изменилась, она не должна знать этого. Не должна знать, что нужна ему не только как хороший врач. Поэтому, опираясь на трость, он встает и стоит пару секунд рядом с диваном. Ходасевич сидит, опустив глаза. Игнорируя рассудок, требующий немедленно уйти к себе в спальню, он наклоняется и целует ее макушку долгим поцелуем. — Спокойно ночи, -— шепчет он ей в голову в итоге и хромает в свою спальню. — Постельное и одеяло в том же шкафу, — бросает он ей, уже удаляясь по коридору. В квартире продолжает жалобно звучать дудук. Ходасевич исчезает из его квартиры до того, как он проснется, но на столе обнаруживается стопка блинов, в клетке Анатолия — порезанная соломкой морковь, которую крыса уплетает с бешеной скоростью, а в раковине нет ни одной грязной тарелки. Он не понимает, где она взяла муку и морковь, потому что точно не покупал ни то, ни другое. Возможно, оставил Родионов? В котором часу она, черт возьми, проснулась? Чуть позже он находит на холодильнике стикер: «В верхнем ящике в рисе завелась моль. Хорошего дня:)». Он улыбается записке так долго, что в итоге опаздывает на работу и ходит с идиотской улыбкой целый день, вызывая подозрительные взгляды команды и Родионова. В следующую пятницу он отправляет ей курьером на работу пачку пельменей и пластинку Гарибова, которую ей так хотелось. Половину дня от нее не приходит никакой реакции, но ближе к вечеру ему звонит с истерикой Болдарев и кричит, чтобы он катился к черту, потому что второй раз он ему Ходасевич не отдаст. Это поднимает ему настроение на месяц вперед. — Успокойся, Болдарев, -— смеется он в трубку, пока Калинин с Егоршиным снова подозрительно на него поглядывают из ординаторской, — Она не уйдет от тебя. Она любит ущербных. У меня ей делать нечего. В ответ следует очередная истерика, но он не слушает и с самодовольным лицом возвращается к просмотру «Народного целителя». Перед тем, как идти домой, он получает от Ходасевич фото кипящей кастрюли с пельменями, а затем ту самую фотку, где ей около десяти лет и она довольно полная, но не настолько, как представлял он и думает она сама. Последующее сообщение гласит: «Посмотрите на этот ужас и перестаньте присылать мне еду». Он снова громко смеется на весь кабинет, теперь уже не удивляя, а пугая своих подопечных, и пишет в ответ: «Теперь это мое любимое фото. Я поставлю его в кабинете рядом с трамадолом». «Не смейте», — приходит тут же, но он не отвечает до самого утра, когда отправляет ей фото рабочего стола, где прямо по центру стоит фото полной девочки в золотой рамке. «Божееее, я ненавижу вас!» — приходит тут же. «Я тоже очень люблю тебя, Ходасевич», — отвечает он и с диким страхом понимает, что не врет.