Устами младенца

and if you're ever tired of being known for who you know, you know, you'll always know me, Dorothea

Бабушка Бетси должна была забрать Дороти после занятия по изобразительному искусству прямо со школы. Они с Анной ждали на скамейке, разглядывая раскраски, которые Анне купили родители за то, что она не плакала после приёма у зубного. Когда Дора на выходных рассказала об этом Грейс, из динамиков телефона раздался такой смех, что ей пришлось резко отодвинуть его от уха, чтобы вдруг не оглохнуть, как иногда делали в мультиках или смешных фильмах, которые дядя Эндрю и мама любили смотреть по телевизору. Там непременно обсуждались какие-то очень важные темы — «кардинально переворачивающие жизнь с ног на голову», как нравилось думать Дороти после того, как она вычитала эту фразу в одной из книг. Казалось очень забавным то, как жизнь может кардинально переворачиваться с ног на голову, будто кто-то резко крутанул планету так, чтобы потолок оказался полом, а пол потолком. Так вот в кино непременно обсуждали чью-то свадьбу, разбитые сердца, возможность сходить на свидание с самым крутым мальчиком в школе или беременность — от нее всегда шуму в трубке было преувеличенно много. Дороти, например, не слышала, чтобы мама пораженно ахала в трубку, когда родители Анны рассказали о том, что у нее скоро будет брат. Только радостное «ну надо же!», и «поздравляем», и «когда их двое, им хотя бы не так скучно рисовать на обоях, пока ты прячешься в подсобке», сказанное приглушенным шепотом. В любом случае реакция Грейс показалась Дороти странной, пока сестра не добавила со знанием дела: — Нам же уже по двенадцать, в этом возрасте никто не боится врачей всерьез! Анна обвела предков вокруг пальца. Дороти была уверена, что врачей не боятся только двенадцатилетки, у которых родители — эти самые врачи или супергерои, что примерно одно и то же, но не решилась возразить, потому что Грейс, наверное, и правда ничего на свете не боялась. Или очень хорошо делала вид. Ее вдруг захватила идея обзавестись фобией окулистов, чтобы родители купили ей новую фигурку с Марсупилами, под которыми уже ломилась полка в их комнате. Раскраска была очень интересная, с героями из «Как приручить дракона», и Дороти могла живо представить, как запестрят черно-белые страницы, когда они с Анной возьмутся за фломастеры. Но у нее не получалось полностью сосредоточиться на словах подруги, потому что мысли то и дело разбегались по сторонам, прятались за цветочными кустами и высокими деревьями, которыми был засажен школьный двор, а в груди было немного тесно и волнительно, словно как бы глубоко она ни дышала, воздуха все равно не хватало. Нога ее отбивала нестройный ритм, и коленка дергалась. — Ты чего? — Анна схватила ее за руку, которой Дороти ковыряла кожу вокруг ногтя на большом пальце. Она сразу же стыдливо спрятала его под бедро, обтирая о джинсовые шорты, чтобы редкие капельки крови не измазали новую раскраску. Анна на нее никогда не злилась, но она очень любила драконов, поэтому Дороти бы сама на себя разобиделась, если бы испортила такую ценную вещь. — Я скоро увижусь с Грейс, — ответила Дора, хотя вопрос был вовсе не о том. Просто она не знала, как обозвать странное чувство в центре груди, которое одновременно было приятным как легкая щекотка, и одновременно укалывало что-то в горле, словно сжимая его. Наверное, ей нужно было позвонить дяде Эндрю и описать это новое явление, ведь он очень много знал о чувствах, эмоциях и ощущениях. Обо всём, на самом деле — он читал почти столько же, сколько папа, и смотрел фильмы, суть которых Дора не понимала, но они оставляли теплое мягкое послевкусие, когда она засыпала после них, и слушал песни на немецком, которые потом весь день крутились в голове; они с Грейс взяли его дополнительным языком, как только пошли в среднюю школу. В общем, к кому можно было обратиться по вопросам чувств, так это к дяде Эндрю. Но Дороти и так должна была скоро увидеться с ним, поэтому звонить казалось глупым. К тому же она надеялась, что к моменту их встречи новое ощущение пропадет — ей не нравилось, какой рассеянной и неуклюжей она становилась из-за него. По правде говоря, в последнее время она такой становилась из-за всего на свете. Ее расстраивали самые нелепые вещи — дождливые дни, когда она собиралась покататься на велосипеде, дурацкая привычка Сэма дергать девчонок за волосы, новые учителя, которые пусть и хвалили ее, казались слишком строгими и грозными, совсем не похожими на тех, что были в младшей школе. На уроках ей приходилось прикладывать кучу сил и сосредотачивать весь свой мир на материале в учебнике или словах учителя, хотя порой это казалось просто невозможно. И тоже пугало — как легко теперь она отвлекалась, как долго приходилось сидеть над примерами по математике, пока папа терпеливо расписывал одно и то же уравнение, как устало она чувствовала себя, если задерживалась допоздна, читая или болтая по телефону с Анной. «Переходный возраст, переходный возраст», твердили все вокруг, но Дора и понятия не имела, что это такой кошмар — проснуться однажды утром и почувствовать, что твое тело слушается тебя как-то нехотя и словно бы частично, и руки вдруг кажутся слишком длинными, а ноги — просто огромными неподъемными бревнами. И что твоя голова внезапно может решить, что вам нужно заплакать вот прямо сейчас, по дороге домой, пока мама обеспокоенно смотрит с водительского кресла, стараясь одновременно успокоить тебя и не сбить парня в наушниках на пешеходном переходе. В общем, в последнее время она чувствовала себя неважно. И Грейс, разумеется тоже. Просто, когда Дороти, выползая из ванны с опухшим, зареванным лицом, призналась, что ей постоянно грустно, Грейс, колотящая дверь с требованием немедленно выйти, в свою очередь сказала, что она постоянно злится. Дороти, всхлипнув, кивнула, забралась к ней в постель, подождала, пока сестра потушит свет, и тут же заснула, ютясь на узком отрезке между стеной и Грейс, которая тут же спихнула на нее одеяло, иначе бы к утру оно оказалось на полу. А на следующее утро начались летние каникулы, и Грейс уехала в лагерь. И Дороти, которая сама не захотела ехать вместе с ней, весь день ревела в чужую подушку, пока папа не вернулся с работы и не повел их в парк, есть мороженое. — Ты же моя рёвушка, — ворковала мама, ведя ее за руку к колесу обозрения. Мама всё умела говорить и делать так, чтобы это не ощущалось плохим или стыдным, и Дороти тогда даже не подумала, что «рёва» — это то же самое, что плакса, как ее потом однажды обозвали мальчишки в школе, когда она не сдержала слез во время просмотра фильма о собаке, которая любила крушить все на своем пути. Но сегодня она еще не плакала. Первым делом утром она подумала о том, что после обеда вернется Грейс, и они встретятся с дядями, а потом у нее были занятия по изобразительному искусству вместе с Анной, и реветь совсем не хотелось. Но теперь казалось, что уж лучше бы она разрыдалась из-за некрасивого рисунка, или брошенного котенка по дороге в школу, или опоздания бабушки Бетси, потому что после слез всегда становилось немного всё равно и легче дышалось, а когда у тебя дергается коленка и колотится сердце, всё наоборот ощущается каким-то огромным, шумным и вообще — слишком. — И что, не хочется снова делить комнату с этой надоедой? — усмехнулась Анна, убирая раскраску в рюкзак. Всем почему-то казалось, что Грейс прямо-таки невозможно терпеть в одном доме — что она ужас какая громкая, резкая и хаотичная. Дороти же не могла дождаться, когда их спальня вновь перестанет ощущаться как пустая коробка с игрушками. — Ты первая полезешь к ней обниматься, — вяло уличила она подругу. У Грейс и Анны отношения в последнее время не ладились — они много спорили, порой просто из вредности, и соперничали даже в безобидном поедании картошки фри. Однако прожить день друг без друга и взаимных подначек для них было пыткой, поэтому Дороти не сомневалась, что девочки по-прежнему подруги. Скорее бы только они разобрались с тем, что никак не могут поделить, чтобы ее перестали втягивать в глупые споры из-за всякой ерунды. — Твоя бабушка, — Дора бросила разглядывать яркие браслеты на чужом запястье и поднялась со скамейки. — До завтра? — Не забудь свою копию-балбеску. Анна сжала ее руку на прощание и, закинув увешанный брелоками рюкзак на плечо, побежала к переходу. Среди зелени, в которой утопала улица, макушка ее черных блестящих волос казалась ослепительной. — Прости, моя дорогая, — бабушка распахнула перед ней дверь с извиняющейся улыбкой, — я не могла закончить сессию раньше, клиент слишком перенервничал. Как только она оказалась на водительском сидении, Дороти развела руки, и бабушка тут же заключила ее в объятия. Бабушка всегда сначала ждала, когда они сами протянут к ней ладони или подставят щеку для поцелуя, и когда объятия были желанными, они получались в сотню раз приятнее. Тревожный узел у Дороти в животе ослаб, как только бабушка тронулась, а громоздкие ноги, минуту назад сотрясающие лавку нервным дерганьем, спокойно уместились под бардачком. — Грейс уже там? — Дороти включила станцию, которую обычно нравилось слушать бабушке — ретро-песни популярных исполнителей, их обычно крутили в старых фильмах или подборке музыкальных клипов из 80-х. — Нил забрал ее полчаса назад, — ответила бабушка, тепло улыбаясь и заправляя светлую прядь из челки ей за ухо. Дороти прислонилась к ее руке, пока пальцы не начали мягко массировать кожу на виске, слегка натянутом из-за тугой косички. — Как тебе это нравится? — осторожно спросила бабушка, когда Дора ничего не ответила. Бабушка часто так спрашивала. От нее ничего нельзя было скрыть: она замечала, как Дороти поджимала губы, если ее что-то расстраивало, и как Грейси сжимала кулаки, если ее что-то злило, и как папа устало потирал переносицу, если у него был плохой день на работе, и как мама улыбалась натянуто и неловко, если ей грубили по телефону, и как взгляд у дяди Эндрю становился пустым и мрачным, если ему не нравилась тема разговора, и как движения Нила казались слишком резкими и поспешными, если ему мерещились в толпе страшные лица. Но бабушка никогда не говорила об этом вслух, просто Дороти тоже это всё замечала. И, как и бабушка, ни о чем не спрашивала напрямую — по крайней мере, теперь. Но если у бабушки был кодовый вопрос, секретный шифр, который люди могли использовать как возможность заговорить о том, почему у них колется в горле или сжимается в животе, то Дора пока такой не придумала. Было бы странно воровать у бабушки «как тебе это нравится?», хотя она уверена, что ей бы разрешили. — Очень нравится, — медленно взвешивая слова, ответила Дороти. И кивнула для собственной уверенности. — Правда, последние несколько дней мы мало говорили, поэтому я немного боюсь. — У Грейс наверняка теперь было много новых друзей и увлечений, а времени общаться с Дорой — мало. Она не стала говорить про это, потому что не хотела плакать перед встречей с сестрой и дядями, но бабушка и так раскусила её. — Разлучаться на столь долгий срок, когда вы всегда были вместе, действительно может показаться страшным, — серьезно сказала бабушка, заботливо погладив ее плечо, — но вы не потеряете друг друга, если сами не захотите. Дороти знала, что иногда люди хотят этого. Дядя Эндрю уехал из Америки до их рождения, хотя они с папой тоже были близнецами. Он приезжал на праздники, привозил подарки, которым дружно завидовал весь детский сад, потом начал звонить, присылать видео и фотографии, предназначавшиеся только для них с Грейс — родителям строго запрещалось их комментировать. В детстве сестёр ужасно забавляла эта маленькая секретная переписка, ведь они искренне считали, что папа, на чей телефон приходили послания, не подглядывает за ними. Потом начались видеозвонки, и с ними двумя дядя Эндрю обычно разговаривал куда дольше, чем с папой и тем более с мамой. Сначала Дороти это приводило в восторг, а потом она поняла — папа и дядя Эндрю захотели друг друга потерять. Бывали дни, когда папа даже не пытался спрашивать ничего кроме дежурного «как дела?» или «забронировать тебе гостиницу на рождественские каникулы?». Он сразу передавал телефон им, а потом долго смотрел телевизор, почти не моргая, или читал книгу, не перелистывая, или слушал, как мама рассказывает про работу, глядя в окно. Иногда он звонил бабушке и говорил странным голосом, который Дороти могла описать только как детский. Когда Грейс пыталась сдержать слезы, если ей прилетало мячом прямо в затылок, она звучала точь-в-точь как он — сипло, высоко, совсем не похоже на себя. Дороти всё это иногда казалось лишь страшным сном, про который она старалась вспоминать как можно реже, но теперь, когда они с Грейс росли и менялись, она дико боялась, что сестре в голову вдруг тоже придет идея, что быть в единственном экземпляре — лучше. Если у них не окажется своего Нила, Дора здорово намучается. — Откуда же мне знать, чего она захочет, если мы почти не говорим, — пробормотала Дороти, отказываясь оторвать мутный взгляд от наблюдения за пустой дорогой, где и примерно не происходило ничего настолько интересного, чтобы она так долго пялилась. — А ты попробуй обратить внимание на другой язык, — предложила бабушка, тактично делая вид, что не замечает ее мокрых глаз, — как она улыбнется, когда увидит тебя, как крепко обнимет. Не всё, что мы чувствуем, порой можно выразить словами, хотя попытаться всё же стоит. Дядя Эндрю говорил похожее — слова редко стоят больше, чем действия. Дора кивнула, позволив взять себя за руку, и сжала ладонь в ответ. Бабушка улыбнулась и подмигнула ей, словно они делили между собой чрезвычайно важную тайну. Бабушка хорошо умела это делать — создавать атмосферу, будто они секретничали вдали от посторонних глаз, скрытые от мира мистическим пространством ее небольшой белой машины, в которой часто приходилось тесно ютиться, но никто никогда не жаловался, взгромождаясь друг другу на коленки; или за кухонным столом, который всегда был накрыт выпечкой, печеньем и горячим чаем. Мама не уставала твердить, что бабушке Бетси невозможно не довериться, и Дора, даже будучи ребенком, кивала с полным пониманием. Ведь тогда, в недалеком детстве самым важным казалось то, что от бабушки всегда сладко пахнет полевыми цветами и медовыми пирожными, а на ощупь кожа у нее как мягкое воздушное покрывало, которым мама накрывает вечером воскресенья, когда квартира пышет свежестью и чистотой. Дороти не помнила и дня, когда бабушки не было рядом, хотя она с ранних лет знала, что та не приходится папе и дяде Эндрю настоящим родителем. Оттого сравнения, которые между ними проводили знакомые и друзья, приговаривая, как сильно Дороти похожа на Бетси, казались ужасно забавными. — Это не про внешность, — объяснил папа, когда Дора в очередной раз задалась вопросом, почему же тогда с бабушкой не сравнивают Грейс. — Просто у людей есть… энергетика. Это как бы… — папа на мгновенье задумался и сделался очень серьезным, как когда говорил с коллегами по телефону. — Это как будто в стакан налили вкусный чай, но ты пока не пробовала его. Просто если ты поднесешь к чашке руку или принюхаешься, то почувствуешь тепло и приятный запах. У бабули, дяди Эндрю и тебя очень похожие чашки. Так понятно? — папа взволнованно поглядел на нее. У него иногда были проблемы со словами. Будто он очень хотел что-то сказать, но не всегда получалось. Мама обычно улыбалась и ждала, слушая, или просто кивала, когда продолжения так и не следовало. Они с сестрой приучились делать так же, потому что окончание оборванной фразы можно было угадать или придумать, чтобы точно остаться довольной. Но в тот раз Доре понравилось, как папа объяснил энергетику. Правда, в последнее время она сомневалась, что ее постоянно грустное и задумчивое выражение лица имеет что-то общее с ласковой бабушкиной улыбкой. — Провожу тебя, — сказала она, когда они остановились у высокого кирпичного здания, разукрашенного солнечными бликами на панорамных окнах. Бабушка взяла с собой коробку с пирогом, приобняла ее за плечи и повела внутрь. Они зашли в лифт и посмеялись над листовками с рекламой зоомагазина по соседству, потому что их мисс Киттенс никогда бы не смогла выглядеть на фотографии такой спокойной и умиротворенной, пока ее одновременно вычесывают, подстригают и подпиливают ей когти. Лифт щелкнул, на табло загорелась отметка «13», и Дороти, не сумев обуздать нетерпение, побежала к знакомой двери. Она постучала по крепкой металлической поверхности три раза с одинаково выдержанной паузой между ударами — как они договорились четыре года назад, когда дядя Эндрю и Нил съехались. Дороти хорошо помнила тот день, потому что с детства обычно запоминаются самые яркие, пронзительные моменты, и тем вечером их было так много, что ей казалось, словно они происходили прямо друг за другом, с расстоянием в несколько секунд: вот они с родителями сидят на широком диване, укрытом пледом, который привезла бабушка, и возятся с двумя котятами, подобранными возле подъезда. Это Нил их притащил, когда бегал сегодня утром, рассказал папа по дороге. — И, Эндрю, естественно, не смог ему возразить. Дороти не видела в этом ничего плохого — она бы была в восторге, если бы кто-то беспрекословно выполнял все ее желания и позволил оставить в квартире еще двоих котят, но папа вздохнул так тяжело и драматично, будто котята волновали его в последнюю очередь, и дело здесь было совсем в другом. Грейс кинула на нее хитрый взгляд, отрываясь от разрисовывания запотевших окон. Дора ее сразу поняла: в последнее время они приучились выпрашивать желаемое одной короткой фразой «А дядя Эндрю бы нам разрешил!». Дороти использовала ее только в крайних случаях, например, когда понимала, что жить не может без мастерской на чердаке, а Грейс — в любых ситуациях, включая покупку чипсов и просмотр телевизора после десяти. Папа, кажется, начал догадываться, что они обижаются на него не всерьез и в последнее время поддавался все меньше, в чем, естественно, была виновата Грейс. Когда котята были вдоволь наглажены, Дора облокотилась на мамино плечо и прикрыла глаза, а когда открыла их вновь, за окном уже темнело, и за столом к ним присоединились дядя Кевин и тётя Элисон. Грейс пододвинула к ней оставшийся кусок пирога и отдала свою газировку, чтобы никому не пришлось идти на кухню, но едва Дороти приступила к еде, аппетит пропал. Нил говорил о том, что перестал работать в детском саду таким беззаботным и легкомысленным тоном, будто в этом не было ничего страшного и все те дети, что останутся без его присмотра, не сотрясались в рыданиях в объятиях родителей дома. — Но я уже выпустил вашу группу, — растерянно ответил Нил, когда Дора, шмыгая носом, оповестила гостей о том, что это настоящее предательство. — С другими детьми останется Робин, Мэтт и Дэн, — авторитетно пообещала Грейс, тыркая ее локтем, мол, не реви ты так. — А вы будете видеть Нила на тренировках, — добавил папа, вытирая ей щеки салфетками, пахнувшими апельсиновым тестом. — Может, пойдём к вам в комнату? — предложил Нил, и лицо у него приняло это особенное лукавое выражение, как бы говорящее: давайте сбежим от этих зануд. Дороти, подумав, кивнула и в одно торопливое движение запихала в себя остатки пирога — слезы, знаете ли, очень выматывают и пробуждают зверский аппетит. Они с Грейс подхватили котят и потопали за Нилом вглубь квартиры, в коридор, из которого вели две двери — в спальню с гигантской кроватью из тех, где в кино все взрослые непременно просыпались в обнимку, и детскую, где у них с Грейс были две постели, письменные столы, платяной шкаф и проектор с огромным набором дисков с диснеевскими мультиками. На тумбе между их кроватями повесили рамку с фотографией из поездки в Германию — близняшки обнимали Чарли, дядя Эндрю отказывался смотреть в камеру, прикрывшись стаканом с кофе, хотя Дора помнила, как дядя Ники упрашивал его «ну хоть на полшишечки улыбнуться», а Нил пытался смахнуть с растрепанного хвоста Грейс здоровенного шмеля. Дороти не призналась бы вслух, но их комната в новой квартире дяди Эндрю и Нила нравилась ей больше, чем дома, и дело было даже не в том, что дядя Эндрю позволял им чуть дольше смотреть телевизор и смешно хмурился, если Грейс липла к Нилу, будто банный лист, с разговорами об экси; просто здесь всё ощущалось по-другому: дни казались короче, пролетая со скоростью света, но были насыщеннее и ярче, будто каждый из них походил на кадр из мультфильма — один из тех, что по вечерам транслировался в их спальне на стене или потолке. Обычно на ночевках они набирали сладостей, Нил с торжественным видом запускал проектор, и они втроем устраивались на мягком пушистом ковре, наблюдая за старыми героями и их новыми приключениями, пока дядя Эндрю не возвращался с вечерней тренировки и не начинал бухтеть о том, что они снова начали без него. Просто если бы они ждали, то засыпали бы уже к середине мультика — и первым был бы Нил, который обычно дремал у дяди на груди до самых титров, пока близняшки ютились у них под боком. Дора в такие моменты старалась быть тихой и почти незаметной, чтобы не спугнуть это ощущение — чистой магии, бегущей на кончиках пальцев, которые она укладывала рядом с рукой сестры, стараясь запомнить в мелочах, как яркая картинка с потолка бросает на лицо спящего Нила разноцветные блики, как шелест дыхания дяди Эндрю щекочет волосы на ее лбу, как колено упирается в теплую спину Грейс. Но случались и дни, когда у дяди Эндрю был выходной — тогда они весь день проводили вместе, и порой Дороти казалось, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, поэтому она держалась за его руку чуть крепче, прислонилась к его боку чуть плотнее, смотрела на него чуть пронзительнее, чтобы точно убедиться, что она не забудет об этом чувстве, если проснется и его вдруг не окажется рядом. Дядя Эндрю не так много знал о мультиках и коллекциях популярных игрушек в киосках, он не любил прыгать на скакалке и по классикам, не умел придумывать новые игры сходу, как делал Нил. Грейс частенько юлила, пытаясь уговорить его выбраться в парк или принять участие в затее, которую даже Дороти находила нелепой, тоскливо приговаривая «А вот Нил бы…», но дядя Эндрю был куда умнее папы, поэтому только щелкал ее по носу и таскал по квартире вверх ногами, пока она не начинала задыхаться от смеха. У Дороти в эти моменты тоже была ответственная миссия — защекотать сестру до смерти. Она бы променяла хоть тысячу дней в парке, на батутах или у озера на один, с утра до ночи проведенный рядом с дядей Эндрю. В тот самый первый вечер в новой квартире Нил не стал включать мультики; проектор разукрасил потолок небесными созвездиями, и они с сестрой вглядывались в блестящие крапинки, пока Нил называл их красивыми именами, рассказывая истории такие невероятные, что с первого раза даже не верилось — неужели дочь, так сильно любившая отца, действительно вознеслась на небо вместе со своим псом, превратившись в звездную пыль? Грейс сказала, что ради папы непременно бы сделала то же самое, ведь быть звездой наверняка очень интересно и даже как-то почетно — можно наблюдать за всем, чем пожелаешь, находясь так высоко на небе. — Всё-то тебе нужно про всех знать, — усмехнулся Нил, перебирая ее волосы, раскинувшиеся вокруг лица золотистым ореолом. Доре было интересно, что бы на месте Эригоны сделал он, но к тому возрасту она уже потихоньку начинала понимать, что Нил был из тех, чьи отношения с родителями сильно отличались от царящих в их семье. — Я бы тоже стала звездой ради тебя или дяди Эндрю, — в итоге сказала она, когда история закончилась. Нил вдруг растерянно заморгал, глядя на нее, а потом резко перевел взгляд на потолок, и отразившаяся в нем синева показалась Дороти такой же бескрайней и неисчерпаемой, как небо над ними. Может, она сказала что-то не то, если они все вдруг замолчали? Грейс хмурилась, вглядываясь в созвездие Большого Пса, и наверняка составляла в голове список, ради кого она бы пожертвовала земными радостями. Перечень, видимо, получался внушительный, если она умудрилась не открывать рот целых десять минут. — Я бы ради тебя тоже, — в итоге ответил Нил, будто опомнившись. — Нил знает та-а-ак много всего, — расстроено протянула Грейс, — как только я думаю, что догнала тебя по какой-то теме, ты начинаешь увлекаться другим, — капризно обвинила она. Мама тоже часто говорила об этом: что Нил, наверное, очень хорошо учился в школе, раз ориентировался в таком объёме информации. Дороти подозревала, что это был способ заставить Грейс усидеть за уроками дольше пятнадцати минут, хотя она тоже восхищалась тем, что Нил мог без запинки перечислить все имена кутят из «Щенячьего патруля». На ее памяти никто из взрослых не мог похвастаться этой способностью, хотя дядя Эндрю вот-вот грозился догнать. — Я гораздо старше тебя, — успокоил он Грейс, — ты успеешь узнать кучу всего, когда тебе исполнится столько же. В детстве я был не шибко-то умным. — Я хочу всё знать сейчас, — упрямо сказала Грейси, грозно складывая руки на груди. — Тогда нужно много учиться, — услужливо сообщила Дора, вспоминая мамины слова. — Я бы лучше вместо уроков играла в экси, — застонала сестра, — вот бы играть в экси, пока у тебя в голове кто-то читает учебники. Я бы так точно лучше запоминала, чем когда сидишь и ничего не делаешь, пялясь в книгу. Нил попытался предложить купить ей наушники и подписку на популярный сайт с аудиокнигами, но Грейс нашла тысячу причин, почему это не сработает, и им обоим быстро стало понятно, что идея с прослушиванием заумных учебников во время тренировок была высказана только ради приличия — чтоб Грейси хотя бы в собственных глазах не слыла ужасной лентяйкой, когда дело касалось уроков. Когда самые интересные созвездия были изучены вдоль и поперек, а еще втянуты в обсуждение о прямой взаимосвязи Большого Пса с Сириусом Блэком из просмотренного накануне Гарри Поттера, было решено почтить взрослых своим присутствием вновь. К этому моменту Дора уже смирилась с тем, что следующие поколения детсадовцев не узнают, каково это — скакать с Нилом по лужам и рисовать пальчиками на чужих фартуках, поэтому с удовольствием умяла черничное пирожное, которое им предложила тетя Элисон. В конце концов, теперь компанией Нила будут наслаждаться ребята из их юниорской команды по экси, а это тоже чего-то стоит, справедливо рассудила она, запивая сладкую начинку остуженным чаем, на который папа дул последние пять минут. Дядя Кевин озабоченно нахмурился и спросил, не вредно ли им будет на ночь столько сладкого, на что Грейс тут же постаралась отдавить ему ногу, якобы оступившись при попытке взобраться на его колени. Тетя Элисон рассмеялась, подмигнув Грейс, и в утешительном жесте похлопала дядю Кевина по плечу, потому что, наверное, было очень обидно для взрослого так громко завопить из-за того, что девчонка наступила тебе на ногу. Дора подумала, что он так густо покраснел именно из-за этого. После черничного пирожного воспоминания немного смазывались, и можно было бы подумать, что ничего более стоящего в тот вечер так и не случилось, но как бы не так. Дороти помнила, как бабушка помогала дяде Эндрю и Нилу собирать со стола, как родители обсуждали, что им стоит купить похожий диван, ведь тот, что сейчас стоит на кухне, совсем износился, как дядя Кевин и тётя Элисон вместе собирались домой, пытаясь докричаться до дяди Эндрю на кухне. Он ведь явится завтра на утреннюю тренировку? Пусть не забудет джерси, завтра обещают всего тринадцать градусов. А что он думает о том рекламном предложении мужских кроссовок? Компания ждет от них ответа уже в четверг. Дядя Эндрю очень убедительно делал вид, что ничего не слышит, гремя посудой даже громче, чем мама, когда была недовольна, что папа не помыл ее заранее. Проводив гостей, девочки вернулись в гостиную, и только тогда Дора заметила на кресле, где сидел дядя Кевин, связку ключей. Грейс расстроено ахнула, а папа разрешил им выбежать в подъезд, пока еще не поздно, и с кряхтением, которое обычно было свойственно дедушке Питу, маминому папе, поднялся с дивана следом. Дороти уже приготовилась бежать к лифту, но когда они распахнули тяжелую дверь, едва не вывалившись в подъезд, с другой стороны металл резко о что-то стукнулся, и в подъезде раздалось противное скрежетание. Близняшки окончательно выглянули наружу, но дядя Кевин, и тётя Элисон оказались вовсе не у лифта, а совсем рядом с квартирой, выглядя растерянно и даже немного испуганно. Тетя Элисон держала его за локти, волосы ее растрепались и рассыпались по плечам звездным мерцанием, а губы распухли так, словно их покусали дикие пчелы. Дядя Кевин покраснел еще сильнее, чем когда Грейс отдавила ему ногу. — Ты забыл ключи, — сказала Дороти, чтоб вывести взрослых из тягостного оцепенения, и протянула связку дяде Кевину. — Точно, — хрипло выдохнул он, забирая пропажу, о которой, видимо, и не имел понятия. — Спасибо, крошки, — тетя Элисон опомнилась и улыбнулась своей привычной довольной улыбкой, словно она единственная во всем мире знала все его секреты. — До свидания, — пропищала Грейс, едва сдерживая смех. Когда папа вразвалочку добрался до коридора, они уже захлопнули дверь. — Что вы натворили? — тут же напрягся он, заметив самодовольные выражения их лиц. — И вовсе ничего! — тут же разыграла смертельную обиду Грейс. — Тетя Элисон поцарапала дверь ручкой сумки, — гордо сообщила сестра, проходя мимо папы, мол, кто здесь еще что натворил. Событий в тот день действительно было много. Грейс вгляделась в миниатюрную царапину на двери. Если не знать, что она здесь есть, то и не заметишь. Они с тетей Элисон однажды здорово над ней посмеялись. Тогда уже все знали, что они с дядей Кевином вместе, но Дороти было приятно думать, что они с сестрой какое-то время были первыми и единственными, пусть и неохотно доверенными лицами. Они хорошо сохранили тайну, хотя Грейс однажды и выклянчила у тети Элисон новые брендовые ролики за молчание. Дверь распахнулась, и дядя Нил широко улыбнулся, завидев их с бабушкой на пороге. Обнимая его, Дороти в тысячный раз задалась вопросом, как кто-то может быть таким завораживающе красивым. Тетя Элисон и дядя Кевин тоже были красивыми и походили на моделей с обложек журнала; иногда сложно было смотреть на них, не щурясь от ослепительного свечения, проникающегося сквозь блестящую кожу и шелковистые волосы. Но Нил был красивым по-другому — случайно красивым. Ей не хотелось жмуриться, смотря на него, хотелось шире распахнуть глаза и прикоснуться к непослушным волосам или длинным узким пальцам, как будто все в нем приглашало быть ближе, влезть к нему в подмышку и слушать про то, как в морозы лисицы прячут лисят в пушистом мехе на своем хвосте. Раньше, когда она была немного влюблена и считала его похожим на каждого принца из детской сказки, ей было непонятно, почему такой завораживающе красивый Нил всегда старается казаться как можно менее заметным, а на улице держится в тени, которую отбрасывают многоэтажки. Сейчас, когда ее кости вытягивались на полметра за одну ночь, а лицо принимало разные формы почти ежедневно, она осознала, что бывают дни, когда даже в теле их мамы, которую Дороти по праву считала самой красивой женщиной в мире, ты будешь чувствовать себя слоном в посудной лавке. — Не может быть, чтобы ты стала выше за те два дня, что мы не виделись, — поразился Нил, когда она отстранилась. — Я каждую ночь расту на десять сантиметров, — уверила его Дора, потому что ломота в костях именно так и ощущалась. — Иди встреть сестру, а потом подумаем над согревающим массажем, — пообещал он, подталкивая ее к гостиной. Нил делал самый лучший массаж — она точно знала, что Сара Байерс из их команды по экси часто притворяется, будто потянула лодыжку, только чтобы побалдеть на скамейке, пока остальные наматывают круги по спортивному залу. — Ну как ты, дорогой? — донесся до Доры голос бабушки, пока она шагала по коридору. В последнее время всем только дай повод спросить, как у Нила дела. Его старшая группа участвовала в штатском турнире, и он жутко переживал из-за каждого матча, поэтому пропадал на корте с утра до ночи. Дядя Эндрю наоборот был в отпуске и заявлял, что ни за что не вернется к игре в следующем сезоне, но Дора подозревала, что он говорил это только чтобы вывести из себя дядю Кевина. — Он сойдет с ума, если уйдет на пенсию раньше срока. Или Кевин, — покачал головой дедушка Ваймак, когда близняшки поделились с ним своими опасениями. Дедушка Ваймак теперь часто подменял Нила, когда он ездил со старшими детьми на игры. Поэтому Дора немного удивилась, застав у входа не дядю Эндрю. Она уже хотела вернуться и спросить, где он, потому что толкнуть дверь в гостиную первой вдруг показалось невыносимо сложным, но ей не пришлось этого делать: Грейс выскочила на порог и кинулась ей на шею, все повторяя «Дора-Дора-Дора», как будто боялась забыть ее имя. Дороти две бесконечные недели представляла, каково будет встретиться с сестрой после разлуки. Ей виделось, как Грейс приедет из лагеря другим человеком — сменит цвет волос, окажется на голову выше, ее лицо вытянется и станет похоже на мамино больше, чем пухлощекая курносая мордочка Доры. Но когда она разомкнула руки, под которыми точно должно было треснуть пару рёбер, на нее смотрела ее копия, родная и знакомая, правда, немного более загорелая и веснушчатая. Единственное, что поменялось — кончики светлых волос теперь стали розовыми. Дороти с удивлением перебирала их пальцами, пока Грейс трещала, как здорово ей было в лагере, утягивая их в сторону дивана. — Я сохранила номера всех своих друзей, — хвасталась сестра, сжимая ее за локти. Неудобно было сидеть, подогнув под себя одну ногу, с изогнутой спиной и запутавшимися в чужих волосах руками, но Дороти бы скорее заработала искривление позвоночника, чем попросила Грейс размокнуть пальцы. — Всех? А их много? — осторожно спросила Дора, стараясь не показывать страха перед ответом. Много друзей обычно требовали много времени, и ей не очень-то хотелось делить Грейс с людьми, о которых она не имела малейшего понятия. — Целая куча! — рассыпалась в восторгах сестра. — В нашем отряде не было таких снобов, как в школе, а никто из вожатых ни разу не сделал мне замечание! На завтрак почти каждый день давали сырники в качестве десерта, и они были такими же вкусными, как у бабушки Элизы! А после сонного часа мы проходили квесты и… — Грейс еще много чего говорила, и со временем хватка ее ослабла, но Дороти так и не рискнула принять более удобное положение, переживая, что если ее голова сдвинется хотя бы на сантиметр, все ужасные мысли в ней рассыплются, словно ведро с попкорном, и тогда она уже не сможет игнорировать убеждение в том, что вдали от нее, с новыми друзьями Грейс чувствовала себя куда счастливее, чем со своей занудной копией под боком. — А где дядя Эндрю? — перебила она очередную историю про поход на озеро. Грейс растерянно захлопала глазами, так и оставшись с открытым на полуслове ртом. Дороти тут же ощутила себя последней мерзавкой и добавила: — У тебя очень красивые волосы. Тебе идет. Сможешь и мне так сделать? — Если Грейс вдруг откажется, Дороти точно убедится, что она больше не хочет иметь с ней ничего общего. Интересно, сколько времени понадобилось дяде Эндрю, чтобы понять, что без папы ему будет лучше? — Ну конечно, — улыбнулась Грейс, перекидывая ее косу за плечо и играя с блондинистым хвостиком на конце, — можем покрасить его в голубой или фиолетовый, чтобы было прикольнее. — Лучше, чем категоричный отказ, но что не прикольного в одинаковых розовых кончиках? — Дядя Эндрю пошел в магазин, они с Нилом ничего не успели приготовить, — закатила глаза сестра, — а я жутко хочу ризотто. — Могла бы и сама сходить, юная леди, — они обернулись на голос Нила, несущего в гостиную две кружки. Бабушка Бетси шла следом, захватив поднос с пирогом, и Грейс тут же подорвалась с дивана, чтобы броситься ей навстречу. Нил кинул в сторону Доры вопросительно-обеспокоенный взгляд, наверняка заметив мимолетную тень уныния на ее лице, но она только отрицательно покачала головой, вымученно улыбнувшись. — Это эксплуатация детского труда! — возмущенно заявила Грейс, не желая отпускать бабушку. Они в обнимку прошли до кресла и так и сели вместе — бабушка на мягкое сидение, а Грейс — устроившись на подлокотнике, обвивая загорелыми руками чужие плечи. — Начинается, — заворчал Нил, накрывая на стол, — мы думали, в лагере тебя перевоспитают, а ты принялась качать права в два раза усерднее. — Мне еще играть в твоих турнирах, надо приберечь силы, а из вас с дядей уже песок сыпется, — Грейс показала ему язык, — только бабушка будет вечно молодой, потому что она никогда не заставляет меня ничего делать. — Они все делают сами, — беспомощно развела руками бабушка с виноватой улыбкой, когда Нил с наигранным изумлением ахнул. — Ну и что у вас нового? — требовательно поинтересовалась Грейс, смотря при этом так, словно Дороти должна была магическим образом затмить ее потрясающую лагерную смену из классического подросткового сериала на Никелодеон историей о том, как она две недели шаталась без дела и портила всем настроение своим кислым видом. К счастью, ей не пришлось отвечать, потому что Нил пустился в рассказы о том, что подростки — сущее зло, и если эти бугаи его не пошлют к чертовой матери до конца турнира, их первые серьезные соревнования уже можно будет считать успешными. Дороти принялась усердно запихивать в себя пирог, лишь бы только не пришлось говорить. Грейс хоть и болтала с Нилом как ни в чем не бывало, постоянно кидала в ее сторону подозрительные взгляды. Еще не хватало, чтобы она посмотрела на свою скучную молчаливую сестру и решила, что им нужны раздельные спальни — вдруг занудство заразно. — Мы на выходных ездили в заповедник с родителями Анны, — наконец нашла она что ляпнуть, когда от отчаяния впору было выть. Неужели ничего стоящего так и не случилось за эти две недели? Поездка, поначалу казавшаяся ей дурацкой затеей, теперь стала спасительным крючком, который подцепил интерес сестры на ура. — А почему ты мне не позвонила?! И как там эта прилипала? — тут же оживилась Грейс. Говорить про Анну, Сэма, папино повышение в больнице и их команду по экси оказалось куда проще, чем о себе. На секунду ей и самой перестало мерещиться, что без сестры она ничего из себя не представляет. Пока Дора трещала с преувеличенным интересом обо всем что угодно кроме себя, Нил вышел, чтобы ответить на звонок, а когда вернулся, сообщил, что родители приедут вечером после работы, поэтому ризотто будут заниматься они все, а не только дядя Эндрю. — Все? И что, даже ты? — удивилась Грейс. — И тебе совсем не жалко относительно новую кухню? — подхватила Дора под одобрительную усмешку сестры. — Нет, я точно сдам вашу команду Ваймаку, — пригрозил им Нил, мягко дергая ее за косичку. В коридоре хлопнула дверь, и Дороти тут же воспользовалась возможностью скрыться от проницательного взгляда Грейс. — Я помогу с продуктами, — бросила она, вылетая из гостиной почти бегом. Дядя Эндрю уже был на кухне, разбирая пакеты, когда она зашла. При виде родных плеч, на которых она столько времени провела, будучи ребенком, ей вдруг захотелось разрыдаться и попросить, чтобы он как в детстве долго спрашивал, почему она расстроена, держал ее за руку и терпеливо ждал, пока пик истерики пройдет, и на месте кораблекрушения останутся только усталость и принятие. Ну почему, почему ты уехал тогда, так и тянуло ее спросить. Почему вернулся, почему остался, о чем ты думаешь, когда говоришь с папой, хочешь ли уехать вновь, а сделаешь ли это? Он позволил молча обнять его за пояс и поцеловал ее в макушку. — Что, уже устала от нашей гостьи? — тихий голос окутал ее знакомым теплом и спокойствием, всё за пределами их объятий показалось до ужаса глупым и незначительным. Каждый раз, когда он позволял ей цепляться за себя чуть дольше и чуть крепче, она едва сдерживала щемящий порыв благодарности. Вряд ли бы кто-то оценил, начни она бесконечно бормотать «спасибо» за то, что ее хмурый, едва выносящий прикосновения дядя разрешает искать в нем утешение. — Я никогда не устаю от нее, — с грустью ответила она, потому что, по-видимому, эта взаимная привилегия теперь распространялась лишь на нее одну. Дядя посмотрел с легким удивлением. — А чего тогда сбежала? — Может, я просто захотела тебя увидеть, — она выпуталась из его рук и понесла бочонок мороженого в морозильник. — Не очень убедительно. Следующий вариант. Дора невольно рассмеялась, облокотившись о дверь холодильника. — Мне сложно слушать, как ей было весело, пока здесь ничего не происходило, — в итоге пожала она плечами, словно бы легко и беззаботно признавая поражение. В битве, которую вела она одна — и против кого, против своего же близнеца, последнего человека, с которым вступали в бой. — Ее опыт не превосходит твой. Он просто другой. Она ехала туда веселиться и выплескивать энергию, которой для этой пигалицы становится слишком много. Ты осталась, потому что комфортнее чувствуешь себя в знакомом месте. В следующем году поедете вместе, если захочешь. И переживешь то же, что и она. — Она считает меня скучной. — Она сама это сказала? Дороти молчала, наблюдая за тем, как дядя разбирает продукты и промывает рис. — Значит, не считает. — Но будет так считать, когда узнает, что я все две недели просто ждала её, что я даже не занималась ничем интересным. Со мной ей станет тоскливо уже сегодня. — Ты не обязана ее развлекать. — Дядя Эндрю обернулся, смотря на нее серьезно и внимательно, совсем как на взрослую. — Или подражать ей. Вы самостоятельные личности. Какое громкое слово, личность, подумала Дороти. У Грейс-то она точно имелась. Личность, которая была яркой, и любила спорт, и красила волосы в необычные цвета, и не боялась спорить с учителями, и дралась с мальчишками на тренировках. Дора вздохнула, словно перед прыжком на самом краю ледяной пропасти, и кивнула, а затем дядя потрепал ее по голове, и они вернулись в гостиную, где бабушка Бетси уже собиралась уезжать. — Я подъеду на ужин, привезу десерт, — пообещала она, целуя их всех в щеки по очереди. Дядя Эндрю сам наклонился навстречу, и она мягко провела ладонью по его лицу на прощание. — А пока время решать чей-то жизненный кризис! Дядя Эндрю проводил бабушку до двери, а Грейс все пыталась втолковать Нилу, что дедушка Ваймак точно-преточно добьется у спортивной ассоциации повышения его зарплаты, если он попытается спихнуть младшую команду на старика, да и вообще выполнит любой каприз Нила, лишь бы только тот больше никогда не заикался о долгосрочном тренерстве «Тигрят». — Эй, а давай лучше построением этих дармоедов, которых вы зовёте сокомандниками, будешь заниматься ты? — с преувеличенным воодушевлением предложил Нил, задирая ноги на спинку дивана и закидывая руки за голову — знак, что ему в голову пришла великолепная идея. — Уверен, у такой командирши всё получится. — Мне всего двенадцать, — напомнила ему Грейс. — И как долго ты собираешься этим прикрываться? — Пока мне не исполнится тринадцать! Грейс, завидев Дору на пороге, тут же протянула руку ей навстречу, утягивая сестру в кресло, где они вдвоем теперь помещались с большим трудом, переплетаясь угловатыми ногами и длинными руками, будто нити в бабушкином клубке пряжи. — Фу-у-у, — протянула Грейс, как только дядя Эндрю вернулся и наклонился, чтобы поцеловать Нила, нависая над его мечтательной улыбочкой, которая сразу создавала впечатление, будто это не он гоняет их ровесников по корту, а они его. Дороти подавила смешок в чужом плече — всегда было немного волнительно-трепетно видеть их такими… искренними друг с другом. Прошло столько лет, но она все еще слишком хорошо помнила, как они с Грейс поздними ночами разрабатывали план по завоеванию сердца Нила, который в подробностях пересказывали дяде Эндрю наутро. Он слушал так старательно и послушно, что у Дороти не оставалось сомнений — вот сегодня всё случится! А потом они приезжали в сад, и дядя Эндрю начинал говорить о скучной взрослой ерунде, невежливо хмуриться и переводить скрупулезно продуманный флирт в шутки. Для человека столь умного он был жутким глупцом, если дело касалось любви! Они уж боялись, что пройдет целая вечность, прежде чем дядя Эндрю и Нил опомнятся, но всё как назло случилось резко и в один момент — а еще без участия близняшек! Дороти могла бы всерьез обидеться, но радость едва ли не валила из ушей разноцветными конфетти, оставшимися после их дня рождения. И несмотря на то, что дядя Эндрю так и не переехал обратно в их квартиру, они виделись почти каждый день, он больше не грубил маме и не ругался с папой, как в тот ужасный вечер, когда им казалось, что с его отъездом небо рухнет на землю. И все в нем начало казаться чуть более мягким, чуть менее резким. Дороти проследила за движением его руки, погладившей чужую шею. Сэр, разлегшаяся на груди Нила, недовольно отодвинула морду, чтобы ее не задели внезапной лавиной нежности, что очевидно была продемонстрирована только с целью еще больше возмутить Грейс, которая теперь издавала противные рвотные позывы на всю квартиру. Конечно, за ризотто так никто и не взялся: они вчетвером развалились на диване, сначала пятнадцать минут пытаясь решить, в какую настолку поиграть, а потом еще полчаса слушая рассказы Грейс о том, как в лагере устраивали посвящения. С ней еще обошлись по-божески и всего лишь вылили на голову ведро скисшего молока, а потом заставили перепрыгнуть через костер и впихнули в рот целую ложку холодного бульона от перловой каши. Дору замутило от одного только упоминания. Дядя Эндрю посоветовал не рассказывать папе, как условия антисанитарии взрастили в сестре несгибаемую стойкость — от упоминания того, как ложка до нее побывала во рту как минимум десятерых ребят, которые чистят зубы исключительно по велению сердца, его мог и удар хватить. Нил вдруг вскинулся, когда они принялись делиться новостями из дома. Дороти, слушая его, к собственному стыду поняла, что совсем забыла рассказать сестре о недавней своей победе. Грейс не шибко интересовало рисование — ее воротило от занятий, которые требовали сидеть на месте дольше десяти минут, но стремление сестры стать художницей она поддерживала со всей страстью, правда, не забывая добавить, что это сущая скука. — А наша идеальная Дора, конечно, собрала все овации? — поинтересовалась Грейс, когда дядя Эндрю показал им фотографию диплома, которую сделал в школе, забирая ее с занятия по искусству — Дороти уже и не помнила, куда его сунула, а дядя Эндрю, что, ходил и всем показывал этот ужасный кадр, где она держала мятую бумажку, криво улыбаясь?! — Ты мне не говорила о конкурсе. — Ты тоже много чего не говорила мне, хотелось обиженно заявить в ответ. — Он был онлайн, это мама с учительницей всё отправили, — неохотно поделилась Дора. Она думать забыла об этом «художественном состязании», как его гордо обозвала Анна, да и рисунки выбирала как в тумане, потому что все мысли были заняты разъедающим чувством тоски, на фоне которого померкли бы даже самые блистательные победы. — И я не идеальная, — почему-то ощутила она необходимость добавить. И хотя слово это не несло в себе никакой негативной окраски, от Грейс оно прозвучало почти оскорблением. — А какая? — с холодной насмешкой спросила сестра, и это новое выражение на ее лице — острое и мрачное, — заставило встревоженное сердце ухнуть в область сжимающегося желудка. — Обычная, — недовольно ответила Дора, отодвигаясь, как будто в местах соприкосновения их кожи теперь чувствовалось не приятное согревающее тепло, а сплошной болезненный ожог. — «Обычная» это какая? — с вызовом вскинув бровь, продолжила гнуть свою линию Грейс. Дора всерьез запереживала, что если откроет рот, из него непременно посыплются чудовищные обвинения, а то и хуже — уязвленные рыдания. — Ты язык проглотила? — Ну, хватит, — строго одернул Нил, поднимаясь следом за ними. — Господи, ну что ты опять такая кислая? — грубо вцепилась в нее Грейс, видимо, окончательно оставляя попытки в язвительный сарказм. — Извини, что нарушила твой идеальный мир и вернулась! — вдруг гневно выпалила она. Ее злость была куда более знакомой и привычной, почти родной — она легко заводилась и легко остывала, куда страшнее была эта равнодушная маска, которая продержалась на родном лице несколько бесконечно ужасных мгновений. И все же ощущать себя объектом этой неожиданной вспышки ярости казалось почти предательством, едва ли не пострашнее факта, что Грейс пыталась заменить ее новыми друзьями из лагеря целых две недели! — Ты что, спятила? — пораженно закачала головой Дороти, словно если бы она потрясла ей достаточно сильно, эта нелепая картинка перед глазами размылась, растеклась прозрачной акварелью и смешалась бы во что-то столь же яркое и блестящее, как пряди розовых волос. — Ну и что снова реветь? — все сильнее заводилась Грейс, теперь уже сама не зная куда деть себя от обиды. — Ты мне сказала за всю встречу два слова! А перед этим бросила! — Это ты меня бросила! — закричала Дороти, больше даже не пытаясь сдержать хлынувший из горящих глаз водопад на щеках. И так весь день продержалась, а когда на тебя кидается с обвинениями родная сестра, которая раньше всегда была на твоей стороне, выбора особо не остается, и за свои слезы Доре даже не было стыдно — потому что некогда глубоко, с расстановкой дышать, как учила бабушка, и потому что если вся эта крокодилья горечь из нее не выльется, она просто взорвется от ужасного чувства несправедливости. — Да ну? То есть, это ты оказалась в лагере среди чужих людей, пока я болталась под ручку с Анной и ездила по гостям? — взъелась Грейс, обиженно раскрасневшись. Дороти растерянно замерла. Уличение ее в плохом настроении или молчании были хотя бы справедливыми, а внезапный упрек в том, что она посмела проводить время с друзьями, был до того нелепым, что она даже перестала нервно заламывать руки. Грейс хотела гулять с Анной? Все разговоры с которой она начинала с фразы «Ну и что там сегодня твой папа предпринимает?», потому что отец Анны работал предпринимателем, а за столько лет дружбы они так и не поняли, что именно это означает? Или собиралась две недели напрашиваться в гости к бабушкам, где ее частенько корили детскими замечаниями вроде «Не облизывай пальцы!»? «Но это же вкусно!», возмущенно отвечала Грейс, пока тетя Дэн, не скрывая презрения, передавала ей влажные салфетки, чтобы утереть следы праздничного мороженого после очередной победы в матче. — Не говори так с сестрой, — вмешался дядя Эндрю, когда стало очевидно, что это не просто семейная перепалка. — Ты говоришь с отцом гораздо хуже, и что же? — огрызнулась Грейс и тут же спрятала взгляд под лохматой челкой, съеживаясь под осуждающим молчанием, повисшим в гостиной. Дороти ощущала себя так, словно кто-то на всей скорости раскружил ее на карусели, затем посадил на качели, пару раз провернул солнышко, а в конце схватил ее за голову и тряс до тех пор, пока там не остался только гулкий, тяжелый шум. — Я хочу домой, — попросила она и сама поразилась, как слабо и тихо звучит ее голос. Дядя Эндрю увел ее умыться, а потом в их с Грейс спальню. Они сидели на ковре перед ее кроватью, разглядывая стену, увешанную постерами с детскими мультфильмами. Недавно некоторые из них начали заменять другие плакаты — с популярными музыкантами, сериалами и видео-играми, ведь на прошлый день рождения дядя Эндрю и Нил подарили им новую игровую приставку. Дороти каждый раз с нетерпением ждала, когда на стене появится новый постер, но всякий раз цепляясь за него взглядом, не могла отделаться от воспоминаний, когда на его месте висела картинка гораздо более простая и по-детски яркая. Ей всегда казалось, что у Грейс таких проблем нет — она легко заталкивала надоевшие игрушки в дальний ящик, расставалась с наскучившими привычками, просила маму не звать ее Грейси при друзьях. И Дороти не представляла, почему сестру так волновало то, что она захотела остаться дома, а не ехать в лагерь с кучей незнакомых детей. Ведь это Грейс нравилось быть в центре внимания и заводить новые знакомства, а Дороти нравилось быть с Грейс. Как будто именно она в этой ситуации оставалась ни с чем. Раньше это распределение казалось самой простой и понятной вещью в мире, но чем сильнее у нее ныли кости в ногах после сна и чем больше красных пятнистых воспалений выскакивало на лбу, тем сложнее становилось понимать даже самые очевидные истины. — Она меня ненавидит, — пробормотала Дора, и ладонь дяди Эндрю вокруг ее руки слегка сжалась. — Вовсе нет. Дороти знала, что нет, но ощущалось будто да. Ощущалось, будто Грейс так обиделась на нее из-за этого глупого лагеря, что решила не звонить, и не рассказывать самого главного, и называть ее этим ужасным «безупречная Дора», что было даже хуже какого-нибудь обидного «придурошная Дора». — Я молчала, потому что расстроилась, что теперь у нее будут новые друзья лучше меня. — Я это знаю. — Я не хотела, чтобы она подумала, что я не рада ее видеть. — Ясное дело. Она не смогла сдержать короткой улыбки. Приятно поговорить с человеком, который всегда на твоей стороне. — Но это не всё… — И мне так кажется. Дядя Эндрю скосил на нее задумчивый взгляд. — Ты не можешь просто соглашаться со всем, что я говорю, — надулась Дороти. — Почему это? — он выглядел почти оскорбленным. — Ты наверняка знаешь и понимаешь больше меня и можешь посоветовать что-то дельное, а не просто кивать головой, — упрекнула она таким тоном, словно все-таки знала и понимала куда больше, чем он. Дядя Эндрю постарался скрыть улыбку, но безуспешно — она ведь знала и понимала, что означает подрагивающий правый уголок его губ. — Рад, что ты обо мне лучшего мнения, чем твоя сестра, — заметил он. — Это она сгоряча ляпнула, — попыталась защитить ее Дора, — на самом деле она так не думает. Ну, точнее, иногда вы с папой, наверное, и правда странно общаетесь, и всем от этого немного не по себе, но мы слишком рады, что вы вообще общаетесь, поэтому это не так важно, — протараторила она. Дядя Эндрю молчал некоторое время, и ей уже начало казаться, что она снова выпалила что-то не то. Не лучше ли и правда держать рот на замке, чем вываливать все без раздумий? Если он вдруг расстроится, поможет ли ему простое сжатие руки, которое всегда срабатывало на ней, обеспокоенно размышляла Дора. Или стоит сразу позвать Нила, который всегда казался беспроигрышным вариантом среди способов поднять дяде Эндрю настроение. — Вы слишком много переживаете об этом, — в итоге беспечно пожал он плечами, переводя на нее теплый взгляд. Раньше это словосочетание казалось странным — взгляд ведь нельзя пощупать, как угадать его температуру? Но дядя Эндрю, бывало, смотрел по-особенному, немного прищурившись, как Король, когда ей очень нравились поглаживания за ушами, и глаза у него становились светлые-светлые, почти прозрачные, с блестящими лучистыми вкраплениями, напоминающими солнечных зайчиков на стене в золотой час. И тогда Дороти становилось тепло и спокойно, как под одеялом, которым папа накрывает после того, как несет тебя из машины до постели в своих руках. — Не надо так сильно бояться, что я расстанусь с Нилом, или мы с отцом поругаемся, или я вдруг решу исчезнуть ни с того ни с сего. Этого не произойдет. Я больше не буду через это проходить. «Проходить» звучало так, будто они говорили об очень сложном испытании, из которого выбраться целым и невредимым почти невозможно, и Дороти вспомнилось, как после приезда дяди Эндрю в Америку все только и делали, что упоминали с его именем в одном предложении слово «одиночество». Больше всего про это говорил папа, который бесконечно висел на телефоне с бабушкой Бетси. Он все повторял, как не хочет, чтобы дядя Эндрю «снова чувствовал себя один на один против всего мира». Дороти это казалось сущей глупостью — дядя Эндрю не один, у него есть близняшки, папа с мамой, бабушка Бетси, дядя Ники и Эрик, а иногда уже был и Нил. Но оказалось, что можно чувствовать себя одной даже вовсе не находясь в одиночестве, это Дороти хорошо усвоила за прошедшие две недели. — И даже если что-то… плохое произойдет, в этом не будет вашей с Грейс вины. И никак не повлияет на наши отношения. Дороти серьезно кивнула, благодарная за пусть и немного опасную, но правду. Никто не хочет, чтобы с ним случилось «что-то плохое», но всегда приятно знать, что это хотя бы не станет концом света. — Я не хочу извиняться, — призналась Дора, когда ссора с сестрой стала ощущаться чуть меньше как тотальная катастрофа и чуть больше как еще один неприятный побочный эффект взросления бок о бок. — Уверен, она тоже, — усмехнулся дядя Эндрю, — но топор войны можно зарыть совместной готовкой. Например, ризотто… Она легко стукнула его по ладони, и он коротко рассмеялся, обнимая ее за плечи. — Твоя сестра две недели провела среди чужих людей, совсем одна. Почти не расставаясь с тобой до этого момента. Думаю, ей тоже пришлось непросто, — в итоге осторожно заметил дядя Эндрю. Конечно, уж теперь Дора кое-что сообразила и понимала, что не она одна стала жертвой ужасного лагеря. Точнее, наверное, она стала его меньшей жертвой. Она с грустью задумалась, чувствовала ли Грейс себя так же досадно одна среди чужих ребят, как когда строгие учителя ставили ей в пример прилежную Дору или как когда напыщенные девчонки из их класса прекращали говорить сразу же, как только Грейс появлялась в поле зрения? Грейс всегда повторяла, что терпеть не может думать о всяких грустных и скучных вещах, что ее утомляет тоска и тревоги. Дороти была уверена, что ее сестра может решить любую проблему в два счета, лишь бы только думать о ней как можно меньше. Но, наверное, иногда размышлять о плохом все же приходилось, хотела она этого или нет. Дороти подумала, что стоит непременно сказать сестре об этом — пусть думает о самых страшных и грустных вещах в ее присутствии, Дора никому-никому не скажет. — А ты слышала про одну девочку, которая была до того умная, что от большого ума померла? Нил и Грейс возились на кухне, пытаясь разобраться с рецептом ризотто из интернета. Дядя Эндрю мягко схватил его за пояс и сдвинул в сторону, чтоб пробраться к подозрительно пахнущей гарью кастрюле. Дора неловко остановилась в дверях, поймав подбадривающую улыбку Нила. Он всегда улыбался, когда на кухне стоял переполох. — Нет, я только слышала про ту, что жила долго и счастливо, — невозмутимо ответила Грейс, старательно нарезая грибы. Когда она чувствовала себя виноватой, то сразу становилась паинькой. Дора подошла к столешнице, и Грейс осторожно, словно подбираясь к пугливому щенку их соседей, приблизилась к ней, неуверенно касаясь плечом. — Господи, я уже боялась, что из-за Нила мы сейчас взлетим на воздух, — с преувеличенным облегчением зашептала Грейс. Дороти, хмыкнув, несильно пихнула ее бедром и приняла из рук дяди Эндрю второй нож, чтоб нарезать перец. Грейс тут же разулыбалась и прижалась ближе, щекоча ее локти розовыми прядками. И больше не упоминала ни лагерь, ни своих новых друзей, пока они не оказались в гостиной в компании кошек. Нилу недавно позвонили, и он тут же принялся суетиться, а затем ушел на балкон, успокаивать чью-то маму по телефону. Потом вернулся, тревожно бегая глазами по комнате и прикусывая губы, словно все никак не мог что-то решить. — Езжай, мы сами справимся, — дядя Эндрю накрыл его затылок ладонью и погладил короткие рыжие волоски, чтобы из каменных плеч Нила вытекло напряжение — он всегда словно сдувался, когда дядя Эндрю касался его там. Оказалось, что кто-то из старших ребят ужасно волнуется перед матчем, его мама просила Нила приехать и немного потренироваться с ним на корте. Они упаковали мальчику кусок пирога, который принесла бабушка Бетси, и проводили Нила в коридоре, заручившись обещанием явиться через полтора часа к ужину. Потом дядя Эндрю поручил им кормить кошек, а сам позвонил дяде Кевину, тут же меняя свой обычный спокойный голос на капризный и сердитый. — Я, наверное, больше не поеду в лагерь, — вдруг заявила Грейс, нахмурившись. Даже Сэр на ее коленях удивленно вскинулась. Или это из-за того, что Дора случайно присела на ее хвост? — Но тебе же там понравилось, — Грейс пожала плечами, будто бы не в таком уж и восторге она была от возможности спать в палатках с еще пятью девчонками. — Если хочешь, можем поехать вместе, — сразу же предложила Дора, всерьез опасаясь, что спонтанное решение было вызвано их недавней ссорой. — Не нужно заставлять себя, — с укором заметила Грейс. Нечасто лицо ее принимало такое суровое выражение. — Я так мучилась эти две недели. Уверена, в лагере у меня бы просто не было на это времени, — призналась Дора, накрывая чужое колено своей ладонью. — Прости, что странно вела себя. Тебя долго не было, и я переживала, как бы ты не забыла обо мне. — Ты шутишь? — удивленно вскинулась Грейс. — Я только и думала о том, что ты бы точно согласилась со мной в том споре и поддержала вот эту шутку… И помогла бы мне подложить червяков в комнату мальчишек, — довольно ухмыльнулась она. — Мальчи-ишки, — протянула Дора, сморщив нос. Она уже подумала в потоке искренности сознаться, что девчонки с темными волосами вроде Анны нравятся ей гораздо больше этих ошибок природы, но мало ли, как Грейс на это отреагирует: вдруг не сдержится и выпалит какую-то дразнилку прямо перед общими друзьями. Вот когда Дора будет точно уверена, то сразу с ней поговорит. — Хочешь, покажу кое-что? — Грейс достала телефон и открыла галерею. С фотографии на Дору смотрел заспанный, испуганный Нил, с которым сестра говорила по видеосвязи — внизу светился маленький прямоугольник с ее обеспокоенным лицом. — За день до отъезда я проснулась вся в крови и жутко испугалась. У папы была операция, а у дяди Эндрю — фотосессия. Вы с мамой спали, поэтому я позвонила Нилу, он ведь рано встает. Вопила ему в трубку из туалета, что у меня вся простынь как из фильма ужасов. А он так перепугался, что принялся спрашивать, не порезалась ли я, не упала ли с кровати. А потом вдруг покраснел как помидор и сказал, что это, наверное, ну… месячные, — Грейс захохотала, приблизив его растерянное, помятое лицо. — Ты испугалась месячных? — недоверчиво вскинув брови, спросила Дора, когда от смеха у нее разболелся живот и щеки стали ощущаться как раскаленное донышко сковородки. — Я просто не думала, что они придут там! — возмущенно всплеснула руками Грейс. — Тем более, ты знаешь, как я сплю. Кровь каким-то образом оказалась не под моей задницей, а у самого изголовья кровати! — Было больно? — осторожно поинтересовалась Дора; у нее-то месячных еще не было, а их приход казался кошмарной точкой невозврата, после которой ты собираешь все любимые игрушки в коробку и несешь сдавать на благотворительность. — Совсем нет, просто… мокро, — задумавшись, поделилась Грейс. Дядя Эндрю завозился в коридоре, а через несколько минут в гостиную ворвались родители. «Ворвались», потому что приход их произошел очень спешно, резко и сопровождался умилительным воркованием мамы, словно она их обеих не видела как минимум лет пять. Папа крепко обнял их и на секунду поднял в воздух, позволяя восторженно завизжать ему в уши, цепляясь за крепкую шею. А затем дядя Эндрю заставил их накрывать стол и принялся ворчать из-за того, что папа «приперся в кроссовках в гостиную», хотя Дора постоянно видела, как Нил делает то же самое и не получает ни единого упрека. — Если ты не будешь учиться, то никогда не найдешь работу, родная, — пожурила мама Грейс, когда та принялась стенать при одном упоминании дополнительных по математике на каникулах — им удалось наконец отыскать учителя, который проводил занятия летом. Маме нравилось водить их по кружкам и заниматься с ними «саморазвитием» — это когда у них не было времени валяться в кровати и просиживать компьютерный стул пятой точкой, ведь движение — это жизнь, радостно приговаривала мама, записывая их на фигурное катание. Грейс была полностью согласна, пока ее не тащили играть на скрипке или в музей, а Дороти не особо нравилось плавать и играть в теннис. — Мне не нужна работа! — решительно заявила Грейс. — Я найду богатого мужа и буду заниматься всем, чем только пожелаю, как Нил. — Ах, ну разумеется, — засмеялась мама, помогая папе раскладывать печенье. — Но Нил не замужем. И у него вполне приличная работа. — Пока нет, — вдруг тихо прошептала сестра Доре на ухо и толкнула ее в бок, чтобы переключить на тайный язык, который знают только они. У всех приличных сестер он есть, иначе как скрывать свои секреты от дотошных родителей или вездесущей Анны, удивлялась Грейс. Выучить его было несложно: одно сильное моргание — приготовься бежать, два слабых — говори правду, два сильных — соври, три сильных — сейчас такое узнаешь! Использовав последний шифр, Грейс потянула ее за руку в сторону хозяйской спальни, завела внутрь, плотно закрыла дверь и полезла за батареи. Дороти не представляла, зачем сестре может понадобиться копошиться там, пока она не выудила на поверхность маленькую бархатную коробочку. — Кольцо! — тут же догадалась она, потому что зря что ли они все детство провели за просмотром романтических комедий с дядей Эндрю и мамой? — Дядя сделает Нилу предложение, и мы объедимся вкусностей на их свадьбе. И еще теперь им гораздо сложнее будет избавиться друг от друга, — довольно заявила Грейс, аккуратно вертя коробочку из стороны в сторону. Открывать ее они не решились. — Дядя Эндрю сам послал меня искать ключ от машины, когда собирался в магазин. Я подумала, вдруг он упал с подоконника и проскользнул между стеной и батареей? Оказалось, он валялся под пузом Короля на тумбе с телеком. Дороти заворожено переняла коробку из рук сестры, разглядывая пушистые алые ворсинки. Интересно, что внутри? Выглядит ли кольцо похожим на широкий золотой обруч, как тот, что носит папа, или это тонкий венок с маленьким камнем посередине? — Надо помочь ему сделать предложение, а то опять ерунду придумает, — заметила Грейс, заглядывая ей через плечо. Дернулась дверь, издав оглушительный скрип, и коробочка выпала из рук Дороти, чудом не открывшись. Она успела только поднять ее и спрятать за спину, прежде чем дядя Эндрю появился на пороге. — Ужин готов, чего шкеритесь тут? — спросил он, с подозрением разглядывая их преувеличенно невинный вид. — А ну доставай. Дороти пристыжено разомкнула руки и протянула ему коробочку. — Прятать лучше надо! — тут же воспользовалась стратегией «лучшая защита — это нападение» Грейс, потому что вот еще их будут отчитывать за то, что обручальные кольца распихивают по самым очевидным местам! Дороти уже приготовилась поддакивать, но дядя Эндрю почему-то не спешил читать лекцию по соблюдению личных границ. Заметив выражение полного шока на его лице, Дороти вдруг поняла. Она сомкнула руку, вновь пряча коробочку за спиной, и испуганно посмотрела на Грейс. Та выглядела так, словно вот-вот провалится сквозь землю. — Положите обратно, — в итоге пробормотал дядя Эндрю с таким лицом, будто его контузило ударной волной ора, который поднимает Грейс, когда учителя пытаются заставить ее «вести себя прилично», а она ведь просто заступилась за подругу, огрев пацана из параллели учебником по английскому! Когда он вышел, они засунули коробочку обратно и еще долго не могли собраться с силами, чтобы вернуться за стол. — Получилось даже более неловко, чем когда мы узнали, что Нил знает немецкий, — пролепетала Грейс. Да, переплюнуть тот ужас в глазах дяди Эндрю казалось чем-то из области фантастики. — Мы испортили сюрприз, — печально протянула Дора. — Да ладно тебе, — быстро вернув боевой настрой, отмахнулась сестра, — так он хотя бы не сделает это пришибленное лицо, когда предложение будет настоящим. Они закрыли за собой дверь, упорно делая вид, что ничего сверхъестественного не произошло, и уселись за общий стол, куда уже присоединился Нил, с улыбками такими честными и наивными, что никому кроме дяди Эндрю и в голову бы не пришло о чем-то спрашивать. Активно заталкивая в рот рис, Дороти не могла перестать пялиться на Нила. Она так хорошо помнила, как пять лет назад он походил на пойманного в свете фар оленя, если дело заходило о романтике, а затем и вовсе приучился сводить все к несерьезным шуткам. Теперь он хранил в их с дядей Эндрю квартире кольцо, которое обещало сделать их… еще одной семьей? Просто более официальной парой? Узаконенными супругами? Дороти терялась в догадках — в кино свадьба была признаком вечной любви, а в жизни многих воротило от одного ее упоминания. Да это было и не особо важным. Просто мысль о том, что их Нил, который возился с ними в детском саду, отказывался от приглашений довезти его до дома и настойчиво повторял, что вовсе в него никто не влюблен, сам купил это кольцо и собирался делать предложение, почему-то наполнило сердце Дороти такой легкостью, что будущее взросление вмиг перестало казаться тягостной неизбежностью. Она посмотрела на радостную сестру, раскалывающую печенье с предсказанием от бабушки Бетси, и подумала, что этот день тоже запомнится ей до каждой мелочи на долгие-долгие годы.