Часть 1
10 октября 2024 г., 19:01
Как прекрасна любовь! Как высока и совершенна её сладостная наука! Посмотрите, зазнавшиеся неучи и святоши, на госпожу Флоренсу. Как совершенно в ней сочлись материя и форма! Сколько ангелов пляшет на кончиках её стройных пальцев! Не по её ли бедрам геометры вычитали совершенную пропорцию? Не меркнет ли диалектика перед влюблённым лепетом, предназначенным для её ушей? А если ты считаешь, доверчивый безумец, что хотя бы твой латинский алфавит будет хорошо смотреться выписанным язычком на её благоуханном луне, то одумайся немедля, не смеши народ и лижи спокойно, выбросив из головы весь этот вздор — зрелым девицам не по нраву такие выкрутасы. Так, примерно, и думал в умишке своём развратный паж Бартоломью, окрыленный мягкой победой над сердцем старшей кухарки Флоренсы (и тем, что у него начали расти первые настоящие волосики на теле), совсем перестав учить уроки. Его старый господин барон, сам, будучи, не очень силен во всяких науках и выучившийся читать по древним и современным светским книжкам, пребывал в ужасе — молодые должны стараться быть разумнее стариков, да и отцу Бартоломью он обещал вышколить мальчика благочестию, праву и латыни, как следует.
Благочестие и латынь ему пытался преподавать пожилой кардинал, давнишний друг барона, но, из-за высокого своего положения, ему часто приходилось отлучаться из имения. Так случилось и в тот знаменательный день, когда, по невозможности опустить сложную тему герундива, он оставил на замену своего любимого ученика Винфрида… Восхитительно способного, особенно, по части латыни, но скрытного мальчика, пылавшего большой любовью к своему пожилому учителю и бывшего всего на год постарше нашего Бартоломью. Вида он был очень красивого — высокий, темноволосый, с тонкими, восхитительно изогнутыми губами и бровками, хотя лисьи глаза его бывали то мрачны, то будто бы безумны, а под ними лежали синяки, какие бывают от недосыпа, вкупе с недоеданием и чрезмерным усердием угодить суровому возлюбленному. А до чего прелестный был у этого юноши носик — чистый, тонкий и с горбинкой! И, вот, на Винфрида легла очень тяжёлая ноша — объяснить Бартоломью герундив. А латынь он, надо сказать, любил менее всего, потому как молодой юрист, читающий ему право, ничего из себя, по мнению пажа, не представлял, и на его уроки можно было просто не являться, а на уроках благочестия кардинал частенько рассказывал о развратности женщин и о демоницах, которые душат всяких молодцев то своими грудями, то ляжками, то высасывают их душу через член. На латыни же такой потехи и в помине не было.
Паж был глубоко раздражен тем, что его поучает такая пигалица, как Винфрид. Они и до сего дня не сильно нравились друг другу, избегая даже переглянуться без надобности, но сейчас терпение Бартоломью было уже на пределе. Если ты, читатель, спросишь меня, что я обо всем этом думаю, то я отвечу, что, действительно, не очень правильно, когда учитель старше ученика всего на один год. Даже если такой юноша разумен в своем предмете, ему, во-первых, не хватает для учительства жизненного опыта, во-вторых, соки в его организме ещё не достаточно уравновешенны для такого ответственного дела, и, в третьих, ученик станет тогда или злиться из зависти на своего молодого учителя, или, напротив, если юноши не гордые по природе своей, они сдружатся и примутся хохотать и трепаться вместо положенных уроков, и оба отупеют. Скоро ты узнаешь, какое строгое поучение от барона досталось им обоим и пожилому кардиналу, беспечно оставившему своего Винфрида заместо себя.
Бартоломью весь уже извертелся во время урока, слова учителя пролетали мимо его ушей, он только и ждал возможности указать неприятелю, кого здесь стоит слушать. Винфрид, тем временем, закончил пояснение правила и деловито глотнул ягодного напитка из бокала, опустив реснички, лишь на половину сознательно подражая своему наставнику, пожилому кардиналу, как часто бывает у тех, кто влюблен без памяти. Бартоломью молча приподнялся с сидалища и легонько щёлкнул юношу по носу, отчего тот чуть не выронил свой бокал!
— Ты что себе позволяешь, Бартоломью! — Обиженно воскликнул покрасневший до ушек Винфрид и прикрыл носик.
— А ты?! Не слишком-то зазнавайся, Винфрид! — Разорался в ответ паж и схватил Винфрида за нос, больно потянув на себя, хотя тот ничего такого и не делал, — Ты выскочка похуже того ведьмака из Толедо, тот хоть сидел, читал свою сумму да помалкивал!
Из-за сего балагана, учиненного двумя прелестниками, бокал опрокинулся, и напиток залил записи юного учителя. Винфрид ахнул и, в отчаяньи, схватил свои вымокшие бумажки. Носик его нелепо покраснел, в истеричных карих глазах блеснули слезы, но мальчик не дал им вытечь.
— Ах, ты… — Вдохнул Винфрид, — А ты глупый, неспособный баловень! Бедный кардинал в ужасе от тебя! Тебе же, вообще, ничего не интересно кроме твоей грязной кухарки! Да что бы я ещё хоть раз согласился тебя чему-нибудь учить!
— Я скажу своему господину, что ты назвал меня глупым и не хочешь меня учить! А потом приду и проломлю тебе башку глефой за Флоренсу, когда тебя посадят в бочку с жабами!
Юнцы почти одновременно сорвались со своих мест и побежали искать барона, не потому, что Винфрид боялся, что ему проломят голову глефой (Бартоломью, очевидно, в жизни не поднимал ничего тяжелее кувшина вина), а потому, что у юноши тоже были претензии к Бартоломью, и он переживал, что паж соврет насчёт произошедшего между ними. Конечно, он более хотел бы переговорить с кардиналом, ведь они были способны понять друг друга с полуслова, но того, как ты помнишь, не было тогда на месте. Старый барон же, в это время, собирался на соколиную охоту с друзьями, и, будучи совсем не в настроении разбираться в претензиях двух разоравшихся юнцов, решил, на всякий случай, наказать обоих, когда они обнаружили его и принялись что-то наперебой вещать. Он схватил крикунов за воротники, оттащил в просторную кладовую, где быстро нашёл все, что ему потребно было для наказания, и начал грубо срывать пестрые одежки со своего пажа, приказав Винфриду заняться тем же самым, если тот не хочет, чтобы его тряпки тоже были порваны. Юноша не часто имел дело с хозяином имения, хотя он и его учитель были хорошими, старыми друзьями, поэтому пришёл в испуг от буйного норова благородного старика, и принялся поспешно избавляться от своего скромного платья. Когда на юнцах не осталось ничего, кроме беленьких брэ — у Бартоломью покороче, у Винфрида — подлиннее, до коленок, барон поставил их спина к спине, сплел нежные ручки в локтях и живо обмотал простой верёвкой, после чего завязал её в узел и ударил своего пажа по плечу, так, что оба резко опустились на задницы. Винфрид был в ужасе и прерывисто дышал — он и не представлял, что все может кончиться этим. Зад болел от удара об пол, верёвка больно впивалась в тонкую кожу, а близость разгоряченного тела Бартоломью приносила отвращение. Впрочем, он был не прав, потому что этим все не кончилось!
— Нет… — Протестующе замотал головкой Винфрид, — Нет! Ты не имеешь права, мессир! Где мой учитель?!
— Ну-ка! Не шуми, цыганенок. У него важный разговор с одним аббатом о… Да что я распинаться буду, ты же ещё мал и несмышлен для таких речей, мальчик, — Приказал старый барон и, с трудом подняв найденное им большое ведро, принялся поливать вздорных мальцов… Клеем!
Бартоломью тут же начал брыкаться и шуметь — благо, клейкое вещество на воде и муке было, в целом, пригодным для едания и не очень стойким, и, попадая в его открытый ротик, не приносило сильного ущерба. Однако, Винфрид, ещё менее приученный сносить такие унижения, сидел молча, хотя внутри у него все уже горело от обиды. Он не мог поверить, что с ним так обошелся хозяин имения, что он оказался связанным веревкой с этим недоучкой Бартоломью, что его назвали малым и несмышленым, да ещё и цыганенком — видимо, из-за носика… И что по всему его прекрасному телу и волосам течёт клей с комочками муки! Конечно, все это было сделано бароном для пущего унижения молодняка — такое вещество не склеет по-настоящему два юных горячих тела и смоется в бане за пару раз. Но Винфрид, скорее бы, предпочел, чтобы его господин кардинал, при помощи своей плетки, пустил немного сока из его ягодок, раз он, и впрямь, в чем-то провинился!
Старый барон устал держать ведро, бухнул его рядом с мальчишками и, прежде чем удалиться и запереть дверь, сообщил, что их рано или поздно кто-нибудь обнаружит, или же он сам вернётся за ними после охоты, а покамест они могут мириться и размышлять о своём прискорбном поведении, но специально не звать на помощь, иначе он задаст им трепку похуже. Ах, какую, единовременно, и жалкую, и умилительную картину они собой представляли! Два чудесных, но таких разных молодых человека в одних лишь исподних штанишках слипшимися губами мычали что-то невразумительное (и как здесь мириться!) и, не по своей воле прижавшись друг к дружке, беспомощно выгибались под несколькими мотками верёвки, лишь иногда брезгливо разлепляя спинки, насколько то было возможно, ведь и ручки их были переплетены. Их бедные волосики совсем слиплись от такого обильного поливания клейким веществом, а личики блестели, будто были мокрыми или заплаканными.
Пока Бартоломью стонал в отвращении и, все ещё, бил голенькими ножками по полу, внимание Винфрида стало острым от злости, он заприметил на полке хозяйственный ножик и решил спастись.
— Эй, Барт… А ну, затихни, дурак! — Громким шёпотом приказал Винфрид, — С твоей ли стороны узел?
— С моей, и что с того? Я не дотянусь до него, и у меня сил не хватит развязать за моим господином, — Шмыгнул носом Бартоломью.
— Слушай меня и не гундось. Я нашёл нож. Давай подползем к нему, как-нибудь уроним на пол, ты подденешь им узел и раскрутишь. Он достаточно длинный и узкий.
Паж согласился, и они поползли к полке с ножом, смешно отталкиваясь ножками от липкого пола. Когда Бартоломью поинтересовался, как сей умник собирается его доставать, Винфрид привстал, потянув за собой Бартоломью, но сам нагнул головку, а тот стукнулся ей об хлипкую полку, отчего ножик полетел на пол. Паж принялся орать оскорбления, но разумный Винфрид велел ему заткнуться, иначе барон потом сделает им дополнительный нагоняй за пренебрежение наказанием, и они оба завалились на пол, чтобы Бартоломью смог дотянуться до ножика. Пока мальчики елозили по полу, шипя друг на друга, они измазались в клее ещё сильнее, но паж, наконец, ухватил ножик, аккуратно воткнул его в узел и распустил, здорово при этом вспотев от напряжения всех своих душевных сил. Наши ловкачи, презревшие дисциплину, вместе расшатали путы, избавились от них и молча сели друг напротив друга, утирая клей с ресничек и разминая затекшие члены.
— Фу… Ты весь липкий! — Сказал Бартоломью, положив ладони на щёчки Винфрида и, затем, отлепив их, — Какая мерзость…
— Ну так отойди от меня! — Ответил Винфрид, покраснев, и толкнул Бартоломью в плечико, — Иди в тот угол сядь, а я сяду в другой. Когда твой господин придёт, скажем, что верёвка сама развязалась, и что нам очень стыдно за свое поведение.
— Никуда я не пойду. И мне не стыдно. Это все из-за тебя! — Закричал Бартоломью и набросился на Винфрида, повалив его на животик.
Тут-то и началось самое интересное! Развратный негодник тут же уселся сверху и схватил недоумевающего Винфрида за волосы. Грубо разделив длинные патлы зазнавшегося юнца на две половины, он по-очереди скрутил каждую в тугую колбаску и загнул кверху, черпанув полные руки клея, оставленного бароном, отчего некогда прекрасные локоны Винфрида стали похожи на рожки демона. Любимец кардинала оказался не очень слабым и, приложив должное усилие, сбросил с себя Бартоломью. Тот принял сидячее положение, но сразу согнулся от хохота.
— Теперь ты выглядишь как черт, Винфрид! У кардинала… — Надрывался со смеху этот бездельник, — У кардинала душа в пятки уйдёт, когда он тебя увидит… Подумает, во, черта на груди приласкал!..
Униженный мальчик схватил колбаски и дёрнул вниз, так, что они опустились, но клей по-прежнему стекал с них каплями, и даже дураку было ясно, что отмывать и распутывать эти волосики придётся долго! Бартоломью рассмеялся сильнее прежнего и хотел сказать Винфриду, что теперь он похож на лешего, но не договорил, потому что Винфрид совсем разозлился, схватил ведро клея и, вместе с остатками, надел на голову Бартоломью! После чего сам повалил того на спинку, откинул ведро в сторону и начал размазывать мучной клей руками, облепив волосами все его милое личико, говоря, что он сейчас будет похож просто на кусок клея. Ах, беспечная молодость! Она не знает меры ни в любви, ни в гневе… В ход пошли даже те остатки клея, которые они собрали со стенок ведра. Короче, юнцы очень скоро так вымазали друг дружку клеем, включая подмышки и ступни (которые Бартоломью пару раз, с удовольствием, склеил Винфриду между собой), что их тела сильно липли одно к другому, а тонкие белые брэ наших негодников, к этому времени, совсем напитались клеем и облепили их превосходные попки и ляжки. Все это очень возбудило развратного Бартоломью, похоть которого пробуждалась весьма легко — ему нравился и вид Винфрида, будто бы залитого семенем какого-то великана, и непривычное ощущение липкости своего же тела, и член его быстро напрягся.
Мальчик подполз на четвереньках к Винфриду, который обиженно пристроился под маленьким окошком. Паж встал на колени, молча взял его за плечики, поднял ручки и потрогал сначала его подмышки, а потом груди, с интересом отлепляя ладошки. Винфрид вздрогнул от непривычных ощущений — он не ведал таких ласк от своего немощного господина, и обхватил пажа за спинку, приклеившись к ней ручками. Бартоломью ощутил коленку Винфрида у себя между ног и начал неспеша тереться о неё сквозь брэ, плотнее прижавшись к белой груди юноши, потому что ласкать себя рукой, все равно, было бы невозможно, если тело такое липкое. Тот ощутил теплый член Бартоломью, испугался и попытался осторожно избавиться от его тела, но паж повалил приятеля на спину и, тут же, прилепился лицом к его животу, после чего принялся, как мог, вылизывать его милый пупочек, обхватив руками за талию.
Винфрид пискнул от приятного ощущения тёплого языка в своём пупке и кровь прилила к его члену. Он, по своей неопытности, не понял, отчего это произошло, устыдился и неуверенно попытался отстранить головку Бартоломью со своего животка, но передумал, ибо то, чем тот занимался, становилось все приятнее. Винфрид расслабился и откинул ручки, слегка выгибаясь, подставляя животик ласкам Бартоломью и негромко постанывая. Мальчик пояснил, что у того очень красивый пупок, но переместился на грудь и принялся за соски, чтобы не переусердствовать со столь нежной частью тела и не причинить приятелю боль, ведь и вода камень точит, не то, что язычок Бартоломью ласковую плоть Винфрида. Удивителен Божий мир! Бартоломью начал быстро касаться его сосков одними лишь указательными пальчиками, но этого было достаточно, чтобы вновь заставить юношу пищать, потому что нежные горошинки сосков хорошо липли к его пальцам и тянулись за ними, быстро твердея.
Так Бартоломью медленно ласкал все его липкое тело, и Винфрид начал входить во вкус и возбуждаться все сильнее, осторожно приобнимая Бартоломью и надеясь только на то, что никто об этом не узнает, потому что, все же, находил это унизительным и нечестным по отношению к кардиналу… Паж, вскоре, с необычным хлюпающим звуком стянул с себя и Винфрида их липкие брэ и швырнул их в угол. Их ножки и члены оказались не менее липкими, чем остальное тело, и юноши с интересом склеивались ляжками, улегшись рядышком и продолжая чудно ласкать друг друга. Бартоломью, получив несмелые ответные ласки Винфрида, пришёл в неистовство и принялся уже более грубо сжимать одной рукой его сосок, а второй — член, то просто обхватывая его, то отлепляя руку, и стараться сквозь клей покрыть поцелуями шейку.
От такого натиска нежностей непривычный к ним юноша начал совсем громко стонать и ерзать по полу, сжимая ножки и непреднамеренно уворачиваясь от рук Бартоломью! Развратный паж возмутился этому и ещё тому, что в голосе Винфрида, будто бы, слышалось какое-то отвращение от происходящего, хотя он прямо и не заявлял о нем, поэтому решил заткнуть его. Тогда Бартоломью взял Винфрида за голову, приклеил личиком к своей подмышке и приказал лизать, прижав локтем. Другой рукой он тёр то сосочек Винфрида, то свой. Тот же немного посопротивлялся, но потом сделал, как Бартоломью просил. Паж, тем временем, осторожно уткнул коленку в междуножие Винфрида, и юноша, постанывая от возбуждения, начал несмело о неё тереться, как это ранее делал его развратный ученик, теперь ставший его учителем, пока не кончил.
Бартоломью было очень приятно, что Винфрид излился первым, да ещё и уткнувшись своим премилым носиком в его подмышечку и сопроводив это чуть ли не жалобным стоном. После этого он быстро поднялся на колени, вложил член во впалый, аккуратный пупочек Винфрида и тоже вскорости излился, помогая себе рукой, и наполнил его пупочек своим семенем, а потом лёг на юношу, склеившись с ним всем телом и поцеловал его в носик. Возможно, именно это имел ввиду премудрый мудрец древности Сократ, великий муж из язычников, вещая о таинственном оплодотворении юношей. Не сомневаюсь, что такое обхождение зачало в душе Винфрида по-настоящему достойные и новые мысли о себе самом… Оба прерывисто дышали, отупев немного от возбуждения, потом раскрыли глазки и поцеловались в губы. Скользкие ласки языков показались в особенности прекрасными и свежими после продолжительной липкой игры, и они целовались достаточно долго для людей, которые час тому назад, не иначе, как собирались убить друг друга!
Бартоломью первым разорвал прекрасный поцелуй, потому что был сверху, а Винфрид открыл глазки и пришёл в трепет ужаса, ведь в кладовой стоял пожилой кардинал!
— …Ты закончил, юноша? — Спокойно спросил благочестивый старик.
Винфрид что-то забормотал, грубо столкнув с себя Бартоломью и вскочил, как был, голышом, чуть не плача и не зная, что ему делать и говорить!
— Мне придётся наказать тебя за твоё развратное поведение… — Назидательно покачал головой кардинал, не дождавшись от Винфрида объяснений.
Какое поучение ты, читатель, можешь извлечь из сего труда? Иногда два великовозрастных, премудрых мужа могут быть не согласны насчёт вида необходимого наказания, а также и осуществлять их несогласованно. Однако, это отнюдь не мешает им поддерживать тёплую дружбу, потому что с возрастом мы становимся терпимее и сговорчивее, наши умы зреют вместе с телами, в чем есть как положительные, так и отрицательные черты, пригодные, по милости Божьей, для лишь большего оттенения существующего добра. Положительные я тебе уже озвучил, а отрицательные состоят в том, что господа этих юнцов никогда уже не потешут друг друга таким прелестнейшим образом, как это сделали Бартоломью и Винфрид!
