Последний раз

Иногда одного желания может быть недостаточно.

***

      Промозглый ветер кружил в студеном воздухе золотистую листву, так шуршащую под подошвой старых кроссовок. Оксана зарывалась носом в край легкой ветровки, стараясь хоть как-то укрыться от ненавистной сырости повсюду – она оседала на поверхности размякшей от щедрых дождей земли; чувствовалась вязким привкусом на самом кончике языка. Хотелось в очередной раз сплюнуть, но от этого не было бы никакого толку – нельзя избавиться от того, что уже стало твоей приевшейся частью.        Она лениво плелась по асфальту, пустившему по себе совокупность небольших трещин, пинала камни, вставшие мизерной преградой на ее пути, и только сильнее стискивала зубы от переполняющей злобы, которую выместить наружу просто-напросто не могла.        Оксана ощущала на себе пристальный взор вышедшей прямо за ней девицы, чувствовала, как по ее спине расползается невидимая дыра впоследствии и как сжимаются сильнее собственные кулаки.        Снова.        Да, она подралась с самой крутой и понтовой девкой этой проклятой школы. Да, получила от нее значительно – та, несомненно, была более точна в ударах. Да, выслушивала с целый час нотации директрисы, от которых краснели даже кончики ушей, подобно тому, как безвозвратно рдели сквозь зелень многочисленные листья.        Такой наглости она себе никогда не позволяла.        Но если бы ей предложили еще раз вернуться в недавнее прошлое, она менять ничего бы не стала. Опять полезла бы в драку первая, несмотря на все опасения и прочую незначительную ересь. Ей было не стыдно и даже не страшно. Оказалось, что бороться за свое было куда приятнее нахождения в тени.        Пускай и «своим» причину их потасовки назвать было нельзя. То лишь оставалось отголоском размытых фантазий и вряд ли когда-то вообще смогло бы принять сторону реальности.        — Еще раз пронюхаю о том, что ты рядом с Лейлой трешься… — Маф шепчет куда-то в область уха, с Оксаной поравнявшись. Горячий пар обжигает щеки, и брови оттого хмурятся сильнее. — Места живого на тебе не оставлю, усекла, подруженька? — выплевывает крайне ядовито, пускает гадкую усмешку и скалиться открыто. — Ты девочка не глупая вроде, знаешь, что я не шучу и что предупреждения мои пустым звуком не являются… Ты меня поняла, в общем, — ее грубая ладонь опускается на плечо, осуществляет пару ощутимых сквозь ткань хлопков, а сама она в очередной раз оглядывается назад в опасении – директриса могла наблюдать за ними из своего кабинета.        А проблем не хотелось никому. Особенно ей: потасовки, что она устраивает каждую неделю, скоро дойдут до своего неизбежного предела.        — Лучше не суйся туда, где тебе могут отгрызть тянущиеся руки.        — Думаешь, боюсь тебя? — глядит прямо в нахальные глаза, усмехаясь назло слишком громко.        Будто бы действительно внутри все противно не сжимается от воспоминаний, будто бы больше не ноет тело от доставленной боли в напоминании серьезности ее угроз.        — Ты меня услышала.        Сейчас Маф вела себя куда сдержаннее. И можно было даже по-глупому понадеяться, что все произошедшее сойдет ей с рук.        Ведь еще совсем недавно та плевалась почти, когда велела к девчонке своей больше не соваться. Клялась, что вырвет глотку. Не пощадит – раскрасит лицо так, что мать родная не узнает.        А Оксана только лыбилась широко, пряча за всей этой наигранной невозмутимостью истинную боязнь из-за своей дерзости. Боязнь не за себя – за Лейлу. Кто знал, что на уме у этой Маф и на что она может быть способна.        А сломать эту хрупкую девицу ей бы не составило большого труда.        И теперь мысли об этом селили в груди ту бескрайнюю тревогу, разливающую под кожей вперемешку с кровью, – так, чтобы не удалось вынуть ее всю окончательно. Неизвестное ранее чувство вины гложило до неприятного жжения в области сердца. И Оксане очень хотелось сделать что-либо для того, чтобы оно отступило. Однако в то же время она осознавала, что вмешаться в это все не может – вероятно, и не нужны были Лейле ее эти заботы.        Быть может, та просто игралась. В ехидности ее улыбки и кротком взгляде из-под ресниц читалось то, что вряд ли было подвластно видимости с первого раза. Лейла была девчонкой непростой – со своими целями и неизвестными желаниями, что придавили раздумьям еще большей тягости.        Подтверждало ее догадки и все увиденное у ржавых ворот учреждения.       Маф без стеснения и должной нежности в действиях (а с Лейлой нужно было обращаться совершенно по-другому) притянула свою девушку за тонкую талию к себе так, что под напором ее пальцев натянулась чужая белоснежная рубашка – почти до треска. Она затянула ее в глубокий поцелуй, будто бы делясь с той всей своей накопившейся злостью. Мол, погляди, до чего ты меня, милая, довела своими похождениями на запретную территорию.        А Лейла целовала ее неохотно и вяло, поникнув окончательно. С открытыми глазами, в чьих бескрайних владениях зияло нечто неподвластное обзору. Оксана лишь смела предположить, что то было колким, туманным отвращением, которое показывать при тщательном наблюдении возлюбленной было непозволительно – накажут.        Или она все это себе напридумывала, дабы хоть чем-то забить отверстие посреди собственной груди. Надеялась. Умоляла неизвестного, дабы то оказалось действительностью. Это было весьма глупо и настолько наивно, что беззвучная ухмылка слетела с ее сухих приоткрытых губ.        О чем только она пускает несбыточные мечты? На что рассчитывает и как планирует справляться со всеми этими недопустимыми думками?        Сбежать от них явно не получится – это было также очевидно, как причина поведения Лейлы в объятиях Маф.        Смириться? Продолжать тяготить себя ими до тех пор, пока чужой горячий кулак не выбьет из башки их прочные остатки?        Хотя кого она обманывает! Даже в таком случае избавиться о желании оказаться на месте ненавистной Маф не выйдет. Уж слишком засел в голове образ Лейлы и воспоминания о ее мягкой улыбке.        Это. Настоящий. Пиздец. 

***

      Сквозь тонкую стену доносились соседские надрывные голоса. И казалось, если звук повысится хотя бы еще на децибел, с потолка непременно посыпется штукатурка. Где-то там, в компании алкашей с огромным стажем, обитала и ее пьянющая мамаша. Орала о несправедливости жизни, о козле-бывшем и о том, какие бестолковые у нее дети – никакой пользы, одни лишь хлопоты.        Оксана давно привыкла к подобному шуму и уже даже не нуждалась в самодельных затычках – просто откидывала гнусность серых реалий на задний план и погружалась в поток чего-либо более значимого.        Только отстранению от действительности сегодня кое-что все-таки смогло помешать. Раздавшийся стук по поверхности двери, гласящий о чьем-то приходе. Все прежние думки и занятия Оксана отбросила довольно быстро, выскочив из комнаты молниеносно, и после вмиг оказалась в потертых стенах прихожей. Просто знала, что мать обычно не стучится – несмотря на то, что та возвращается в хламину, вставить в скважину ключ ей все же хватает сил.        И какого было удивление Оксаны, когда на пороге своего дома она застала Лейлу. Угрюмую, заплаканную и более зажатую в сутулости плеч, нежели чем обычно. Стояла перед ней в одной лишь кофте, промокшая насквозь под проливным дождем. Остатки туши осели под глазами сгустками черноты, а волосы, вероятно, неприятно прилипли ко лбу и краснющим от холода щекам.        — Тебе лучше уйти… — бросает вместо приветствия так наигранно-безразлично, но своего переживания за нее скрыть все равно не может. Скользит обеспокоенным взглядом по ее лицу, обводит им дрожащие ноги и чувствует едкую горечь от сказанного собою.        Это совсем не то, что она желала произнести.        — Я сама знаю, что для меня лучше! — огрызается, громко шмыгая носом, будто бы не в ее интересах сейчас прибегнуть к иному.          Лейла являлась к ней вот не в первый раз. Приходила тогда, когда родаки доводили ее до грани терпения, а идти было некуда, или когда ссорилась со своей несчастной Маф, чтобы проплакать весь вечер в чужое плечо от всей накопившейся тягости и на время забыться в совершенно других, приятных поцелуях.        Предположить причину сегодняшнего визита не составило труда. За прошлую такую встречу, как оказалось, досталось не только Оксане.        — Маф убьет нас обеих, если узнает… — выдыхает она тяжело и протяжно.        Хотя самой хочется откинуть все подобные мысли и послать к черту преграду, стоящую неподъемной махиной на их общем пути.        — Не прогоняй, — шепчет Лейла одними губами, глядя на нее привычно-умоляюще. — Ты же этого не сделаешь? — лепет теряется в пустынности тусклого подъезда, необратимо растворяется во мраке этого холодного вечера. — Знаю, что не сделаешь…       Лейла давит на жалость, и Оксана это понимает. Оттого и хмыкает, что, казалось, было не совсем уместно в этой ситуации.        — Хочешь, чтобы она придушила меня в каком-нибудь переулке?        — Мы пересекается вот так в последний раз. Больше я к тебе не сунусь и никогда не приду. Маф я не проболтаюсь. Она ни о чем не узнает.       Она говорила так уже несколько раз. Клялась, что никогда не вернется, дабы не подвергать Оксану опасности. Однако из раза в раз свои обещания нагло и без сожаления нарушала. Тянуло. Ее безумно тянуло к Оксане, стоило только захлопнуться тяжелым дверям ее подъезда.        Это казалось невыносимой испытанием, проваливать которое время от времени было из разряда долгожданного, но в то же время непозволительного. Ведь Лейле нельзя было даже думать о ком-то другом, не то, что бы искать с ним поводы для встречи.         — На этот раз я правда обещаю, — она смотрит пристально, в самую душу, уже зная, каким образом и куда можно надавить.        И тогда Оксана сдается. В последний чертов раз.         — Прошу, — приглашает она войти небрежным взмахом руки.         А Лейле повторять второй раз не нужно. Она быстро прошмыгивает в квартиру, в таком же темпе стягивает сырую кофту и кроссовки и без стеснения проходит внутрь. Как у себя дома. А ведь Оксана сама велела ей чувствовать себя именно так.        — Сухая одежда, — молвит она, когда Лейла покорно дожидается данной заботы с ее стороны. Растянутая футболка и шорты уже стали для нее привычным образом в этих стенах.        — Отвернись, — усмехается, невольно стыдя Оксану за то, как долго она остается в прежнем положении, в открытую наблюдая за своей частой гостьей.        — Да, конечно… — от возникшей неловкости она трет затылок, дабы куда-то деть мешающиеся руки, и наконец оставляет Лейлу без собственного пристального внимания, с наигранным любопытством разглядывая старые подранные обои.         После Оксана поит ее горячим чаем без сахара, как делала всегда, и Лейла скромно отказывается от каждой предложенной сладости. И тогда кухня неизбежно погружается в безмолвие, характерное для этого обязательного пункта. Они вообще практически не разговаривали – почти все время молчали, размышляя о чем-то своем. Оставалось лишь пускать догадки о возможных мыслях Лейлы, считывая периодическую переменчивость на ее лице.        Вскоре они уже теснятся на скрипучей кровати, в таинственном молчании отвлекаясь только на соседские выкрики. Лейла никогда не придавала этому значения и даже не вертела носом, когда впервые оказалась здесь.        Оксана думала, что ей, вероятно, просто тоже не повезло, и было в таком случае у них куда больше общего. Однако не смела начинать об этом разговор – слишком уж личная тема. А они вести беседы о таком не имели привычки.        — Прости за Маф, — отзывается Лейла нежданно. Оксана переводит на нее уставший взгляд, подмечая, как та от волнения теребит тонкие пальцы. — Тебе досталось из-за меня.        — Херня, — лишь отмахивается в ответ, придавая голосу необходимой отрешенности.         — Злишься на меня?        Выходит плохо. Лейла поднимает на нее глаза, бегло осматривая лицо и руки в поисках повреждений.         — На тебя? — хмыкает. — Зачем мне на тебя-то злиться?        — Я не смогла ей соврать, — признается пылко, просвещая Оксану в то, о чем изначально хотела умолчать. — Обо всем рассказала. И если бы я не ступила, то все было бы иначе.        — Не будем эту тему мусолить, — та лишь пожимает плечами.        Нет, не злится. И никогда не смогла бы. Это же Лейла – та самая девчонка, ради которой она бросила вызов тому, кому никогда не решилась бы.        — Прошлое в прошлом, да, Ляля? — улыбка сама по себе расплывается на губах, стоит только Оксане неспешно просмаковать на них ею придуманное обращение.        Лейла тоже улыбается – весьма сдержанно и мимолетно, но Оксане вполне достаточно и этого.        Ляля глядит на нее неотрывно, хлопает длинными ресницами, сменяет прежнюю грусть, застывшую эмоциями на лице, чем-то противоположным.       И тогда расстояние между ними бесцеремонно сужается.         Оксана знает, что сейчас произойдет нечто запретное и неизбежное. Знает и все равно не принимает попыток отстраниться – замирает в прежнем положении, наблюдая за Лейлой в трепетном ожидании.        Но снова быстро сдается.        Оксана целует ее первой. Впивается губами в чужие податливые для этого, перемещая ладонь на ее затылок. Долгожданное ощущение власти над Лялей способствует тому, как дрожь отзывается в поджатых ногах. То огромное, нахлынувшее вмиг чувство заполняет каждую напряженную клетку тела, переливается в его пределах и доставляет забытое наслаждение.       И когда Лейла выдыхает ей прямо в губы подобие тихого стона, голова окончательно идет кругом.        Оксана позволяет себе наглость, залазя свободной рукой под широкую футболку. Точно знает, что по бледной коже от ее прикосновений бегут привычные мурашки, оттого и мысленно ликует своим подтвержденным предположениям и явной победе перед той, кто такие ощущения вряд ли вызывал.       Так хотелось ткнуть носом эту заносчивую Маф в тот факт, что ее названная девчонка чувствовала себя так не в ее объятиях.       А рядом с Оксаной.       Только не осмелится. И Лейла вряд ли осмелится тоже. Потому и шепчет вскоре, круша самолично всю прежнюю атмосферу общего сердечного замирания:       — Прости за то, что у нас ничего не получится, — едва отстраняясь, она щекочет теплым дыханием чужую кожу.        Вмиг прежнее спокойствие и долгожданное блаженство рассеивается в душном воздухе.       — А ты бы хотела? Хотела, чтобы получилось? — спрашивает Оксана с долью наивности, нагло врет себе в том, что не хочет услышать положительный ответ.        Но вместо него Лейла только вновь припадает к чужим губам, вкладывая то, что ранее никогда не позволяла себе проявить. А Оксане и не нужны слова о ее истинных, непозволительных желаниях – и без того знает их суть.       Она чувствует исходящий из-под ее кожи жар и безграничный трепет, перемешавшийся с тревогой и солью, скопившейся в уголках закрытых глаз.        И когда одна слеза все же скатывается по поверхности ее щеки, Ляля отстраняется, теряется в своей выдуманной оболочке снова.       Становится той, кем другие видеть ее привыкли, в спешке утирая доказательства проявления собственной мимолетной слабости. Натягивает на лицо прежнюю маску.       Теперь перед Оксаной Лейла. Опять чужая Лейла.        И она права.        У них ничего никогда не выйдет, несмотря на то, что они обе этого в открытую желают.