Вошла внутривенно.

      У них не любовь.       И не было её никогда.       Просто привыкание.       Привыкание, как к шмали дешёвой, что воняет при раскуривании едко.       И привыкание их воняет невзаимностью и влечением односторонним.       Они разные совсем и взглядами на жизнь не похожи ни капли — как детали двух разных мозаичных полотен.       Одна врачом кардиологом стать мечтает, а другая — не сдохнуть от рук грязных. Одна лекции по анатомии сердца каждый вечер учит, круги кровообращения вырисовывает в тетради в клетку — другая бёдрами тощими по шесту металлическому скользит, кожу от трения травмируя, не заботясь о ней в дальнейшем. Одна халат альбомно-белый каждый вечер на гладильной доске раскладывает, чтобы утюгом горячим пройтись по каждому залому неопрятному — другую за отдельную плату на какой-то грязной, гнилой доске раскладывают морщинистые руки изменщика старого, которого жена дома немолодая ждёт, заботливо вяжущая свитер супругу.       Соня — будущий врач, а Саша — её пациент, который обязательно обратиться к ней с брадикардией, которая разовьётся в следствии длительных приёмов опиоидов ядовитых. И Соня уже сейчас уделяет больше времени на изучения этой патологии, только Саше об этом они не скажет — Саша не должна знать, что Соня заботится.       Но Саша так же не должна знать, что Соне мерзко.       Саша пахнет шмалью малостоящей, металлом ржавым и кожей грязной — Соню тошнит от примеси этих запахов.       Даже сейчас чувствует их в облаке кислорода рядом с собой — Саша пришла. Стоит под дверью металлической и лбом горячим металл этот обжигает, будто бы сквозь эту образовавшуюся дыру она сможет пролезть прямиком к своему спасению, которое в обличии человека сидит. Она не стучит, не звонит в громкий звонок, не дёргает ручку такую же холодно-металлическую — просто стоит, дырявя дверь эту.       Саша знает, что её спасателя воротит от неё самой: догадалась об этом, когда не единожды замечала, как Соня избегает какого-либо прикосновения к ней, а если это всё же происходит, то неизменно бежит мыть руки, прикрываясь недавно выученной темой про мерзких гельминтов, что в желудках человеческих поселяются, и если сию же секунду не побежать помыть руки, то они несомненно поселятся и в Сонином желудке.       Саша знает, что сама и является этим гельминтом, но никогда не даёт понять Соне, что обо всём догадывается. Она сама-то не хочет замарать такую абсолютно стерильную Сонечку своей грязной кожей к которой за один вечер прикасаются сотни рук самых грязных, поэтому старается держать дистанцию со спасателем своим.       Но Саша никогда не откажется от возможности увидеть её.       Её, такую уставшую, но заинтересованно читающую очередную лекцию, написанную сложными и заумными словами, которые сама Саша и прочитать-то не может, когда нахапанная приходит к студентке ночью.       Её, такую растрёпанную и сонную, которая тащит гладильную доску из угла комнаты в центр, попутно раскладывая её металлические ножки, чтобы доска стояла точно напротив телевизора, по которому идёт иллюстрация бьющегося сердца — наверное даже настоящего — чтобы выгладить халат медицинский на завтра.       Её, такую сосредоточенную с фонендоскопом дешёвым в руках — на навороченный стипендии не хватило — что миокард свой слушает внимательно на наличие шумов.       И Саша хочет, чтобы Сонечка приложила к её груди холодный фонендоскоп, чтобы выслушала все шумы и прослушала хрипы. Саша хочет стать объектом изучения патологической анатомии для Сони, только чтобы та прикоснулась, чтобы не бежала тотчас мыть руки. Саша даже готова нарочно угробить своё сердце, чтобы Сонечка изучила его как следует.       Только её сердце.       Соня впускает свою негласную сожительницу: тихо проворачивает ключ в замочной скважине, что сердцевину железную имеет, пока та, что по ту сторону двери, обладает поломанной и кровоточащей сердцевиной. И ничем сердце Саши не отличается от дверного — её сердцу тоже нужен свой, индивидуальный ключ. И она знает только один ключ который подходит.       Тот, что слишком правильный.       Тот, что знает все пазы её сердцевины.       Тот, чьи зубцы идеально подходят.       — Сонь, я больше не могу, — она падает прямо в руки своего спасателя, как в реанимобиль, который точно предоставит дефибрилляцию её дурацкому миокарду. — Прости, я мылась, — тут же осознаёт, что дискомфорт Сонечке приносит телом своим навалившимся, неохотно руки худые размыкает, переставая спасателя касаться.       Саша действительно намывала своё ветхое тело полчаса: терла грубой мочалкой, которая оставила микроцарапины на эпидермисе, и помогала абрикосовому гелю проникнуть во все три шара. Она смывала с себя чужие отпечатки кипятком, плавила фантомные касания на коже, которые, казалось, сделали даже кости эластичными, потому что коллаген под высокой температурой разрушился.       А Соня ведь и не собирается отталкивать, хочет выучить Сашу, как лекцию по анатомии сердца. Она не хочет больше гнушаться Саши, не хочет иллюзорные бактерии с рук своих смывать после трепетных прикосновений последней. Соня всегда знала, что Саша восхищается ею.       Саша ведь и правда восхищается.       Она любит приходить в эту маленькую квартирку и часами слушать медицинскую терминологию, лёжа на животе у дивана на полу холодном. Любит конспекты Сонечки маркерами яркими выделять, чтобы та на паре быстро смогла нужное обозначение болячки найти. Любит находить слова, что читаются тяжело и по слогам их произносить, чтобы Соня обозначение сказала — а Саша улыбнётся и новое глазами искать будет довольная, потому что Сонечка хорошо усвоила — а Саша старается термин этот выучить, чтобы потом за стареньким кухонным столом поумничать наравне с Сонечкой.       И Соня поняла, что Саша давно вошла в неё внутривенно, как кровь донора входит в реципиента при прямом переливании без всякого консервирования. Она вошла и разлилась по венозной системе, пробираясь прямо к сердцу, которое так внимательно изучает студентка. Проникла ползком в ребровую клетку, засела там и обнимает сердце, даже не подозревая об этом. Но Соне не хотелось бы, чтобы отравленная наркотиками и чужими лапищами Саша там обитала, поэтому всеми возможными силами она вытравливала её оттуда, а предательский миокард потянул свои кровяные ручки навстречу Саше, прижимая её к себе крепко, чтобы та стала ещё одной артерией рядом с ним и питала его.       — Мне не нравится твоё заплаканное лицо. Вытри, — и Саша вытирает. Быстро-быстро шершавыми ладонями соль с щёк стирает, глазами остатки смаргивая, что так и просятся потоком наружу повторно вылиться, и губы слюной вязкой смачивает, потому что те совсем сухие, а гигиеническая помада была съедена ещё на полпути к дому спасателя. Она всё клипает и сглатывает эту слюну, которая проходит по горлу и пищеводу прямиком в пустой и сплющенный желудок.       Соня рассматривает лицо это белоснежное и заплаканное, и даже не хочет спрашивать причину слёз — знает всё наверняка, поэтому за щёки впалые хватает, скуловую кость пальцем большим обнимая, и впервые целует. Чувствует вкус съеденной малиновой гигиенички и соли природной, смакуя ими на своём языке. Помогает Саше ветровку чёрную с себя стянуть, которая совсем не защищает от ветра, и в комнату свою маленькую тянет.       Саша неуклюже наваливается на своего спасателя и мычит в губы, потому что тазовой костью ударяется об чужие коленки. Она всё ёрзает и ёрзает, не зная, куда себя деть впервые, потому что Сонечка сводит её с ума, залезая в черепную коробку и заседая вместо извилистого мозга. Губы Сонечки на вкус, как самый сладкий сахарный мёд, а ощущаются они словно самый дорогой бархат, и Саша впервые теряется. Впервые чувствует себя неопытной девочкой, которая стесняется задрать футболку.       — Ты мне конспект испортила, — совсем не со злостью проговорила Соня, ведь именно её собственная задница уселась на листы исписанные.       — Хочешь, я перепишу для тебя целую книгу о сердце этом дурацком, только вылечи моё, — говорит в губы, чтобы Соня дышала этой мольбой, а затем тихо добавляет: «Прошу».       И Соня вылечит.       Обязательно вылечит прямо сейчас.       Она сжимает сильно эти сорок пять килограмм, пока болезненного тихого стона не слышит, и улыбается, когда понимает, что Саша-то терпит.       Терпит, потому не говорит перестать.       Терпит, потому что боится, что действительно перестанет.       А Соня не думает переставать, только на мгновение отпускает, чтобы кофту тёплую чёрного цвета стянуть. Саше не идёт чёрный, и впредь Соня всегда будет тряпьё подобного цвета стягивать.       На контрасте с белой кожей красные щёки Саши смотрятся почти неестественно, как будто пятилетний ребёнок нарисовал матрёшку, выделяя красные круги с двух сторон круглого лица. И Саша даже хочет прикрыть руками худощавыми точно такое же худое тело — впервые она стесняется. Боится спасателю своему не понравиться, ведь тело её настолько худое, что даже ухватиться не за что. На нём вены зелёные видно так, будто бы кожа Сашина — крылья бабочки, и если к ней прикоснуться, то она обязательно порвётся.       Но Соня не собирается лелеять эту тонкую кожу; она хочет проверить, насколько красные следы будут от её прикосновений неделикатных. Она ухватывается за бёдра тощие и, сжимая их, снимает Сашу с коленей, чтобы уложить спиной по правую сторону от себя.       — Снимай низ свой и ноги раздвигай, — Соня стягивает с себя домашнюю кофту белого цвета, а Саша в ступоре лежит.       В ступоре, потому что идентичные слова мужчины ей на индивидуальных встречах говорят.       В ступоре, потому что слова эти мерзкие, как и мужчины те.       В ступоре, потому что спасатель сейчас ранил её почти смертельно.       Занесла эти слова, как инфекцию в организм, которую даже антибиотики сильные не вылечат; да их даже хирургически уже не изъять — проникли и метастазами успели разнестись уже по всем органам, скручивая желудок спиралью и сердце заставляя пропустить последние удары. И Саша хочет, чтобы после окончательной остановки его извлекли из хрупкой грудной клетки и отдали Сонечке на изучение.       Соня видит, что Саша лежит неподвижно, будто бы паралич настиг внезапно, и сама стягивает джинсы-бананы вместе с тканью хлопковой под ними. Ноги чужие длинные раздвигает и между ними протискивается, наклоняясь так близко к лицу белому, что Саше невольно кажется, будто бы спасатель решает дать принять мелликтан, чтобы паралич этот отпустил её мышцы. И Соня действительно даёт ей лечебный препарат в виде своих губ, и блядский паралич действительно отпускает ведь.       — Смочи, — Соня указательный и средний палец к губам мокрым и припухлым приставляет, надавливая на нижнюю, чтобы Саша рот открыла.       И Саша смачивает. Впускает в рот эти тёплые три фаланги сразу и горячим языком кружит над ними, как ведьмы на шабаше. Она смотрит своими небесными глазами прямо в те, что напоминают цвет терпкого шоколада. А спасатель с этими тёмными глазами совсем не желает смотреть в светлые, она наблюдает с ухмылкой за красными губами, что сомкнулись вокруг её пальцев, а затем вынимает их, уже наблюдая за блестящей ниточкой слюны, что тянется за фалангами, как собака за поводком хозяина.       Соня протаптывает мокрую дорожку своими пальцами от круглого подбородка к длинной шее, очерчивая ключицы, ведя к грудине, пересчитывая рёбра и спускаясь к пупку, кружа вокруг него, а после сунет эти два пальца себе в рот, потому что влаги не хватило очертить грудь круглую и ареолы розовые.       Она кружит вокруг природных твёрдых бусин и стискивает их большим и указательным пальцем только ради того, чтобы увидеть губу нижнюю, что Саша зубами истерзала, наказывая за то, что сквозь губы просачивались наружу звонкие звуки, а Саша уж никак не хотела спасателя своего оттолкнуть децибелами этими.       Саша даже глаза закрывать не желает, чтобы ни одну эмоцию с лица Сонечки не упустить, чтобы понимать что спасатель по отношению к ней чувствует, и если мерзость — несомненно сползти с дивана этого твёрдого и незаметно уйти, чтобы не тревожить Сонечку ни секунды дольше.       Но Соня и не думает эмоцию заинтересованности на отвращение менять: ей действительно интересно сейчас рядом с Сашей. Она понимает, что поведение Саши изменено: потому что та, что продаёт своё тело, сейчас лицо почти фарфоровое ладонями холодными закрывает, стараясь охладить ими раскалённые щёки и попутно прикрыться от стеснения.       Соня, пользуясь моментом, пальпирует это потрёпанное сердце, что о рёбра ударяется с силой, которая буквально крошит их. Оно бьётся так сильно, как будто хочет оттолкнуть ладонь Сони подальше, совсем противореча своей хозяйке, которая крепко зажмурила глаза, давая Сонечке возможность изучить. Но Соня не желает больше уделять внимание чужому миокарду — силой надавливая на живот, она спускается к лобковой кости и ниже, останавливаясь прям у входа блестящего, что смазкой природной измазан уже весь.       — Ты диван испачкала, — смотрит на капли прозрачные, что растекаются уже в лужу, и палец средний окунает во влагу эту невесомо совсем: только половину фаланги.       — Да я языком готова слизать всю грязь, что после себя оставила, — Саша говорит то, что действительно на уме крутится, а после голову назад ещё больше откидывает, потому что херню ляпнула.       Но Соня улыбку растягивает на лице, ямочки обязывает появится на щеках, и окунает в горячую слизистую резко два пальца, почти крик выбивая, а потом поднимает голову и видит измученное лицо Саши. Она не знает, куда руки свои деть, поэтому накрывает ими своё лицо, подобно плачущему ребёнку, и крик этот в них душит.       Потому что больно.       Саша не хочет даже себе признаваться, что представляла Сонечку, когда мысли очернённые проносились в голове, как школьники в коридоре на большой перемене: молниеносно и оглушающе. Она представляла, как спасатель любовно проводит по её телу и целует туда, куда лезут старческие руки. Представляла, как кудри, потемневшие и мокрые от пота, убирает за уши и пальцами длинными ласкает линию челюсти. Да много чего она представляла, но иллюстрации эти Соня сейчас уничтожает, входя в девичье тело так быстро и бестактно, травмируя не только это дурацкое сердце, что только ей принадлежит, но и тело изнутри.       Но Саша терпит, потому что этого же она хотела. Терпит, потому что Сонечка, кажется, увлечена.       Саша уже даже привыкла к ритму и грубости Сонечкиной, но спасатель внезапно прикасается к горошине со скоплением нервов и пускает ток, подобный электрическому, по всему телу. Соня безжалостно стимулирует клитор этот несчастный и наблюдает за движениями своими. И Саша готова оргазм с распростёртыми руками встретить, но только когда Сонечка в глаза её светлые заглянет.       А спасатель будто бы мысли чужие считывает, как с суфлёра и смотрит-таки в радужки эти голубые, пока тело под ней содрогается от конца мучения этого.       Соня пальцы мокрые об свои же домашние шорты вытирает и вещи чужие почти заботливо с пола поднимает, протягивая их той, которая наименьше думает сейчас о тряпках этих. Саша бёдра сжимает крепко и кулак свой кусает, продавливая кожу зубами аж до кости губчастой.       — Больше не приходи, — смотрит прямо в глаза чужие, что за веки спрятались. — И обратись к кардиологу, у тебя походу синдром тахи-бради.       Это было последнее проявление незримой заботы.