This is the Way the World Ends

      I.       Время, не замечающее требований мира, продолжает идти. Жизнь продолжается. Февраль приближается. Задерживая дыхание перед прыжком. Entr'acte.       — С каких пор политика так важна? — спрашивает блондин с дьявольской ухмылкой. Он ни капли не счастлив, но собственная наглость компенсирует это.       — Политика всегда была важной, — в замешательстве бормочет отражение. Усталая ссора, которая постоянно повторяется. — Для нормальных людей, как минимум.       — Как скажешь. Когда нормальные люди решили создать такую подлую трату времени и сил?       — Эндрю…       — Аарон! — объявляет Эндрю. Словно он впервые узнал о существовании собственного близнеца.       — Они всегда такие? — Нил шепчет Кевину, который кивает, не поднимая глаз от строк, которые он пытается запомнить.       — Когда он принимает? Да. Когда не принимает? Подбрось монетку.       Когда Кевин впервые предложил им с Нилом встретиться на Площади Кортов для занятий, он не планировал встретить этот опасный дуэт. Если бы они встретили только Аарона или только Эндрю, это не было бы проблемой. На самом деле Кевин был бы только рад столкнуться с Эндрю и посмотреть, смогли бы они с Нилом поладить без того, чтобы один из них оказался на полу. Но вселенная и все остальное жестоки. Поэтому здесь были близнецы: они сидели за одним из множества столов, рассыпанных по садам Площади Кортов.       И ссорились. Как обычно.       Кевин почти развернулся, когда понял, что Эндрю под кайфом — или, как минимум, подумал, что он под кайфом, ведь он не знал о том, что происходило до этого у Эндрю и Нила. Только воспоминания о вчерашнем вечере (ужин был неплохим, но компания Эндрю была лучше) и годы внушенного самоконтроля обеспечили ему достаточно терпения, чтобы сесть напротив блондина и остаться спокойным.       Эндрю, в свою очередь, не сильно отреагировал, когда Кевин и Нил сели напротив них. Его взгляд задержался на Нила дольше, чем обычно, и на его лице было нечто, похожее на подозрение, но оно быстро ушло, и Кевин не мог расшифровать это.       Нил посмотрел в сторону от Эндрю, словно он был виноват или что-то вроде того, но что именно, Кевин не знал. Нил, впрочем, был готов взорваться от нервов. Это было именно то, на что он надеялся и чего боялся одновременно: минутка с Кевином и Эндрю, и все равно, что Аарон тоже здесь. Нил знает, что Эндрю постоянно наблюдает за ним, и, несмотря на то, что он уверен, что Эндрю не помнит о его присутствии в общежитии ранее, ему все равно тяжело дышать спокойно.       Потому что сейчас зарождаются штормы на нескольких фронтах, и Нила гложет предчувствие, что Эндрю устал от того, что он не получает от него достаточно ответов. Он с нетерпением ждет нападения, уже раздумывая, сколько правды он должен дать, чтобы его отпустили, и зная, насколько тонок лед, на котором он стоит.       Но после двадцати минут ссоры близнецов, Кевин находит продолжительный покой в изучении своих строк для Антигоны. У него их не так много, как ему хотелось бы, но черт его дери, если он не сможет справиться с его количеством дел. Он краем глаза видит, как Нил наблюдает за ним, и краснеет.       — Особенно в Америке, — в данный момент рассуждает Эндрю, — люди тратят больше времени притворяясь, что им есть дело до их проблем, чем делая хоть что-то для их решения. И в Британии. Чертовы англичане.       И началось.       Ahdeen.       Нил поднимает бровь и отводит взгляд от напечатанной копии его доклада, на котором Кевин оставил свои заметки. Сейчас Эндрю решил специально привлечь его внимание. Не то чтобы это сложно, даже учитывая прошлые события.       Несмотря на условия их знакомства, Нил не может отрицать того, что Эндрю — это один из самых интересных людей, которых он встречал. Как и ожидалось. Помимо нынешних тревог Нила о том, что Эндрю знает о Ниле больше, чем он показывает, или о том, что он вытащит из него правду, даже если это будет последним, что он сделает…       Ну, нет смысла говорить, что Эндрю заполучил безраздельное внимание Нила.       — Что ты имеешь против англичан? — спрашивает Нил, притворяясь наивным. Это паршивое выступление.       Эндрю прищуривается в ответ Нилу и морщит нос. Это последствия пыли, или глаза Нила выглядят красивее обычного на свету послеполуденного солнца? Фу.       — Разве я только что не пояснил, что именно я имею против чертовых англичан? И Америки?       Он неопределенно машет руками.       — Слушай, это не дискриминация. Я осуждаю обе тирании.       — В Америке демократия, Эндрю, — стонет Аарон. — Не чертова тирания.       Кевин не уверен, что стало причиной выбора этой темы, но ему кажется, что это касается чего-то, при чем он не присутствовал.       — Тогда ладно, — Эндрю хлопает в ладоши перед тем, как резко встать со стула, на котором он взгромоздился. Металл царапает камень садовых плит. Ветер рвет длинный пиджак на Эндрю, который серым богом сливается с окружающим зимним пейзажем.       Может, дело в наркотиках, которые все еще остались в организме Эндрю. Может, дело в том, в чем Эндрю так важно разобраться, но он еще не уверен, чем именно это является. Чем бы то ни было, если Нил хочет драмы, Нил получит чертову драму.       — Америка! — Эндрю вскрикивает достаточно громко, чтобы напугать голубых соек на соседнем дубе. Несколько девушек вздрагивают и бросают взгляды в их направлении, но остаются без внимания.       — Америка, — Эндрю продолжает и цитирует: — я отдал тебе все, и теперь я ничто.       Его глаза мечутся от неба к брату, к фонтану, к Нилу. Он снова делает шаг вперед, врезаясь бедрами в стол и раскидывая разнообразные разложенные учебные материалы.       Он опирается руками на металлический стол и фокусируется только на Ниле. Для справки, Нил не вздрагивает и не пошатывается под взглядом Эндрю, а серьезно вскидывает подбородок в ответ Эндрю. Кевин даже немного впечатлен Нилом. Другой снова раздражается, бесстыдно желая увидеть очередной наркотический выплеск энергии перед новым другом.       — Я не выношу себя, — продолжает Эндрю. Правда за правду. Нил считает: doovah. Аарон закатывает глаза, но следит за ним так же, как и остальные.       — Америка! Когда люди перестанут воевать? Идите нахуй со своей атомной бомбой.       Но это не про Америку. Это большее. Это худшее.       Кевин слушает, уже сдавшись, но все еще восхищаясь сценой перед ним. Я отдал тебе все, и теперь я ничто. Слова пугающе знакомы.       — Мне нехорошо, не– — Эндрю останавливается, диминуэндо, — беспокой меня.       Мечты мертвого поэта переплетаются с его собственной реальностью, и он вздыхает, все еще чувствуя тошноту от крекерной пыли в его кровеносной системе.       Он оборачивается и запрыгивает на свой стул, широко раскидывая руки и стараясь блистать. Его руки в перчатках огибают горизонт.       — Америка! — Он кричит в воздух, словно муравей, проклинающий бог. — Почему библиотеки твои полны слез? Меня тошнит от твоих нелепых требований.       Он скачет от строчки к строчке, от мысли к мысли, от убеждения к чертовому осуждению. Его едва можно понять, но в этом и смысл: узнаваемость в хаосе.       Он позволил крекерной пыли затуманить свой разум ранее; теперь она туманит его слова, его проповедь Вечных Мук. Но он несет бессмыслицу, за исключением правды.       — Америка, — в этот раз говорит Нил, мягко, так мягко. Его лицо обращено на Эндрю на его насесте, который пристально смотрит на Нила — слишком пристально, словно ястреб, наблюдающий за добычей; словно охотник, выслеживающий лиса. Аарон хмурится в ответ на дополнение Нила; Кевин, заинтересовавшись, наклоняет голову. Он откладывает Антигону в сторону.       Нил продолжает:       — Мой разум выдуман, случится беда.       Его собственная часть правды; его собственный кусок отравленного пирога. Эндрю понимает это. Аарон закатывает глаза.       — Вам стоило взглянуть на меня, когда я читал Маркса, — отвечает Эндрю. Его голос упал до той же громкости, что и у Нила. Пугающе. Пианиссимо. Этот раз, возможно из-за присутствия Нила, очень отличается от прошлых маниакальных выступлений Эндрю. Кевин без понятия, что происходит, но это великолепно. Ужасно и пугающе и чересчур, но великолепно.       Эндрю говорит:       — Мой психоаналитик говорит, что я абсолютно здоров.       Напротив, Бетси Добсон, скорее всего, не согласилась бы. Дальше думайте сами.       — Ты думал, что Америка — это ты? — шепчет Нил. Он мог бы кричать, и это было бы так же громко.       — Возможно, — Эндрю выходит из роли, спускаясь со своего металлического подиума. — Или, возможно, я снова говорю сам с собой.       Пауза. Крик синешейки. Шторм еще не кончился.       Он только начинается.       II.       Нил улыбается Эндрю многозначительно и так, так болезненно. Эндрю бесстрастен в своих размышлениях. Аарон пялится на всех.       — Что. Это была. За хуйня? — Кевин спрашивает с нервным смешком. — Это было круто.       Нил в ожидании смотрит на Эндрю, но Эндрю только молча уставился в ответ. Он оценивает?       Волнуясь, Нил пожимает плечами.       — Гинсберг, — его единственный ответ. — Аллен Гинсберг.       — Оу. — Кевин кивает. — Это же тот, который разгадал код «Энигмы»?       — Нет, ты, невозможный ублюдок, — стонет Аарон. — Он Тьюринг. Алан Тьюринг, чертов герой. Гинсберг был блядским педофилом.       Последний комментарий он адресует Эндрю, который пренебрежительно отмахивается.       — Суть та же.       — И в чем же эта твоя суть? — Аарон вскрикивает. — В том, что ты не можешь пережить неделю без очередных веществ–       — Закончи это предложение, Аарон, — усмехается Эндрю. — Из тебя выходит такой замечательный лицемер.       — Или в том, что твои любимые авторы — это проблематичные куски дерьма? — продолжает Аарон.       — О, брат мой. — Блондин зевает. Он сильнее закутывается в свой пиджак, дешевый трюк, чтобы спрятать легкое подрагивание его рук. — Когда же ты поймешь, что иногда отвратительные люди говорят прекрасные слова? Ты такое разочарование. Удивительно, что твои Катлин все еще терпят тебя…       — Их зовут Кейтлин, придурок.       — … Я никогда не говорил, что Гинсберг — мой любимый автор, — Эндрю игнорирует исправление Аарона. — Я даже не говорил, что он хорош. Если быть честным, он просто катастрофа.       Он по-волчьи усмехается.       — Но я польщен тем, что тебя так сильно заботит моя мораль.       Аарон переводит взгляд со своей ручки на грудь Эндрю, словно оценивая угрозу летального исхода от шарика в ручке.       — Нам нужно фокусироваться на Еврипиде, а не на твоем трагичном подобии на моральные ценности.       — Трагические герои, трагичный я, какая разница?       — Пиздецки большая–       — Если они не ладят, почему они проводят время вместе? — Нил спрашивает Кевина. Ему уже даже не нужно стараться быть тише, потому что ссора близнецов становится только громче. Его сердце готово вырваться из груди из-за того, что (бы ни) произошло только что, но, когда он фокусируется на Кевине, у Нила получается создать какую-то видимость баланса.       Он отдал правду, и он уверен, что Эндрю будет требовать большего. Toujours une tempête.       Может ли он отдать больше? Он знает, что может. Но чего это будет стоить? Сможет ли он пережить потерю терпения Кевина, уважения Кевина, когда Кевин узнает, кем является отец Нила? На кого Нил работает?       — Легко, — отвечает Кевин, не подозревая о волнениях Нила. — Общий источник ненависти сильно помогает начать разговор.       — И что именно они ненавидят? — интересуется Нил, хотя его мысли находятся за полмира отсюда. Он хочет рассказать Кевину больше, чем он может рискнуть. Может, полноценный и оправданный отказ сейчас был бы менее болезненным, если ему придется исчезнуть с лица Земли.       Брось собаке все свои кости, чтобы больше было нечего терять.       — Друг друга, — отвечает Кевин, показывая в сторону пары, словно пытаясь сказать очевидно. Аарон выглядит так, словно готов восстать против Эндрю, и он поддается этому чувству, кидая свою ручку в лицо Эндрю, который рефлекторно ловит ее. В другой жизни он стал бы прекрасным вратарем, тоскливо думает Кевин.       Эндрю разворачивается и бросает ручку в ближайший куст.       — О, иди к черту, — ругается Аарон.       — Сам иди.       — Как ты узнал все это? — Кевин спрашивает Нила. — Гинсберг, поэзия, все остальное.       Легкий дискомфорт виднеется на лице Нила, но он исчезает так же быстро, как появляется.       — У моей мамы была коллекция стихотворений, — сдается он. — Америка была первым из того, что я прочел, где были ругательства.       Кевин смеется над тем, как смущенная краска оставляет следы на щеках Нила.       — Настолько запомнилось, да?       — Наверное, — говорит Нил, выдыхая слабый смешок. — Я, кстати, не знал о педофилии. Это херово.       — Мягко сказано, — отвечает Кевин.       — Эй, ты даже не знаешь, кем он был.       — Похоже, мне повезло, — хмыкает Кевин.       — В любом случае, мне больше нравился По, — внезапно говорит Нил. Он все еще помнит сладкий запах кусочка вишни, который он уронил на мамину издание Леноры, помнит хрупкие страницы Ворона, — Каркнул Ворон, и все такое.       Тень тревоги тянет границы разума Кевина.       — Что?       Напротив них Аарон неудачно пытается забрать свое издание Ипполита, которое Эндрю держит над его головой.       — Мне нравится По, — повторяет Нил. Он неловко приподнимает плечо. — Я знаю, что это не очень оригинально, но–       — Нет. — Кевин сглатывает и пытается собраться с силами. Прохлада ветра кажется сильнее, чем она должна быть. — После. Что ты сказал?       Нил морщит лоб, думая.       — Эм, «Каркнул Ворон»…?       — Никогда, — шепчет Кевин. Остатки сна подергивают его губы, но он не может их связать. Был ли это сон? Воспоминание о птице– нет, о монстре– нет, о мальчике– скребется в дверь его разума.       Нил, также не знающий о волнениях Кевина, наклоняется ближе. Он показывает пальцем на близнецов, которые практически в секундах от того, чтобы устроить настоящую драку на траве.       — Не то чтобы это не занимательно, но почему мы должны снова сидеть с ними?       Может, ему хватит времени, чтобы убедить Кевина уйти до того, как Эндрю сможет снова потребовать чего-то– потребовать того, в чем Нил может быть не готов отказать. Он слегка подрагивает на холоде. И правда, его желающая часть, его саморазрушающая часть, не хочет уходить от Эндрю. Но его чертовски упрямые инстинкты самосохранения вкупе с прошлыми событиями того же дня продолжают придираться, заставляя Нила чувствовать такую знакомую вину.       — Мы не можем сделать чего-то продуктивного.       Это практически забавно, то, как разделены Кевин и Нил на своих маленьких островках волнений. Нил застрял в собственной голове и прошлом, Кевин разрывается между сном и реальностью.       Несмотря на это, Кевин не пропускает того, как внимание Эндрю сместилось на близость Кевина и Нила.       — Ну, — начинает Кевин дрожащим голосом. Он прочищает горло и заставляет себя успокоиться. — Я хотел, чтобы ты встретился с близнецами… в более приятных условиях, но есть шанс, что этот план полностью провалился.       Нил усмехается:       — Только Эндрю успел установил планку слишком низко. Мне не с чем сравнивать Аарона, так что пока что все хорошо.       — Хорошо? — Пусть и слабо, но Кевин смеется, привлекая внимание обоих близнецов. Остатки быстро разрушающегося сна навсегда растворяются в воздухе. — Ты официально первый человек в мире, который так их описывает.       — Что смешного? — Аарон хмурится на Нила. Он был не в настроении весь день, но более вероятно, что тому был причиной тот факт, что его партнер отменили их учебное свидание и оставили его с Эндрю, чем сам Нил. Не то чтобы Нил может понять это. Возможно, однажды Нил все же простит Кевина за то, что они сидят за проклятым столом.       — О, ничего особенного, — Нил говорит спокойно. — Просто наслаждаюсь шоу.       — Надеюсь, — бормочет Аарон. Он поворачивается и пинает Эндрю по голени под столом, а тот в ответ ругается и кидает книгу в том же направлении, что и ручку ранее.       — Я убью тебя, — обещает Аарон и встает, чтобы вернуть Ипполита.       — Возрастает ли гнев Каина? — Отвечает Эндрю. Пока Аарон собирается вести войну с кустарниками, Эндрю возвращает свое внимание к Нилу и Кевину, которые отвечают тем же.       — Он звучит достаточно серьезно, — отмечает Нил, сверкая зубами. — Может, тебе не стоит провоцировать его так сильно.       — Не пытайся, он не послушает, — Кевин пожимает плечами в ответ на взгляд Эндрю, выбирая разговор вместо размышления о том, как неправильно он себя чувствует. — Эндрю, похоже, хочет умереть, когда дело касается Аарона. Это почти забавно.       Он нахально усмехается в сторону блондина.       Эндрю складывает руки на груди и откидывается на спинку стула.       — Смерть для тебя забавна, дорогой? — Как и (почти) всегда, ласковое обращение — это сарказм; впрочем, это не мешает сердцу Кевина пропустить удар. Такими темпами, Кевин свалится от инфаркта до следующего дня рождения.       — Ужасна, на самом деле, — поправляет Кевин.       — Оу, — Эндрю цокает языком. — Не бойся умереть. Это всего лишь другая реальность. Ты очень скоро привыкнешь.       Он фокусируется на Ниле, его взгляд такой же острый, как и дуло винтовки, которую носила с собой Мэри Хэтфорд. Предчувствие с новой силой начинает глодать его, и Нил знает, что он оказался в поле зрения охотника.       — А ты боишься умереть, kleiner Fuchs?       III.       Нил моргает, услышав немецкое прозвище.       — Я не– — он прочищает горло, когда Кевин только моргает, увидев взгляд Нила. — Нет, я не боюсь.       — Видел достаточно в этом мире, значит? — Давит Эндрю. Забудьте о выслеживании цели, он более, чем готов спустить курок. — Готов к следующему приключению?       Нил ерзает на месте и тянет за шов на своем шарфе. Аккуратно, аккуратно. Ему нужно быть аккуратным со словами. Это никогда не было лучшим из его способностей.       — Так бы я тоже не сказал.       — Нет? — Эндрю складывает пальцы домиком. Оценивая. — А как бы ты сказал тогда?       — Эндрю, хватит, — говорит Кевин. Он не знает, насколько жесток тот танец, в котором участвуют эти двое, но он чувствует дискомфорт Нила, и этого достаточно, чтобы Кевин пытался положить этому конец.       — Все в порядке, — убеждает его Нил в тот же момент, как Эндрю продолжает:       — Что такое? Я просто хочу узнать больше о нашем новом друге. Я думаю, мы встретились не в самых лучших условиях.       — Можно сказать и так, — бормочет Нил. Но он не упускает то, как Эндрю говорит «наш». Хоть это и сказано с сарказмом, он не может не насладиться возможной жизнью, которой у него никогда не будет.       Кевин закатывает глаза:       — И чья же это была вина, Эндрю?       Как оказалось, это было не тем, что можно было говорить.       Нил понимает ошибку, которую Кевин очевидно совершил, когда становится уже слишком поздно.       Потому что:       — Эй. — Эндрю поднимает руки, прикидываясь, что он сдается. Побочки всегда расслабляют его мышцы сильнее, чем обычно. — Не я будил весь коридор, крича о каком-то мяснике–       Такая невинная, искренняя ошибка. Как обидно. Кевин никогда не поймет, как его слова задели Эндрю и как в ответ Эндрю задел Нила.       Нила правда не стоит винить за то, что происходит дальше; этот шторм не просто искусственный.       Но следующий акт был спланирован.       — Хватит, — отрезает Нил. Он составляет сценарий в голове, поднимая стену за стеной, контролируя ущерб по мере его возникновения.       Но Эндрю скучающе поднимает бровь. Ему всегда больше нравилась спонтанность его импровизаций. Он продолжает:       — Когда мы впервые встретились. Ты был в моем коридоре и говорил по телефону. Ты упомянул мясника–       Значит, план Б. Отчаяние. Запутать к черту всю его аудиторию.       Нил отталкивает свой стул, пятками врезаясь в землю. Его лицо побледнело — это не слишком сложно сфабриковать, учитывая обстоятельства, — пока его пальцы сжимались вокруг подлокотников металлического стула. Для Кевина, постороннего относительно сцены перед ним, это похоже на просмотр какого-то очень драматичного импровизационного выступления, и Кевин в растерянности моргает.       — Я сказал, хватит, — Нил цедит сквозь стиснутые зубы. Его взгляд метается от Кевина к Эндрю. Это взгляд животного, пойманного в ловушку — нет, — загнанного в угол хищника, готовящегося атаковать. Ему точно не нужно фабриковать эту часть. Кроме того, в самой убедительной лжи всегда есть самая большая концентрация правды. — Мы не будем обсуждать это здесь.       Эндрю мычит. Наркотики еще не до конца вышли из его организма, но их эффект уменьшается только для того, чтобы его заменило смятение. Он просто хочет больше чертовых ответов, он что, правда просит так многого? Чертов Кевин и его проклятые игрушки, которым постоянно нужно давить на все кнопки Эндрю по-садистски, именно так, как надо.       — Забавно, — отмечает Эндрю. — Что ты имеешь в виду под «этим»? Ты не единственный студент, которых может говорить на разных языках, лисенок.       Но в этот раз Нила, похоже, не волновало прозвище, так что Эндрю продолжает:       — В каком представлении ты играешь теперь?       Оу.       Дерьмо.       Как за одно мгновение мир становится так близко к перевороту?       Ответ: ты забываешь, что кто-то еще тоже наблюдает.       Нил страдал бы меньше, если бы его сбросили головой вниз в восьмой круг ада. Он не смог бы заслужить возрождение, не так ли?       Нил смотрит на победоносную ухмылку Эндрю, на едва приподнятые, знающие губы.       Он мог бы боготворить эти губы, если бы у него был шанс.       Он сделал бы это и сейчас, если бы ему позволили.       Но он больше не знает, какую роль он играет в сценарии, который перед ним положил Эндрю.       IV.       Представлении? Не в первый раз Кевин чувствует, что он упускает важную часть разговора. Он сглатывает, теперь по-настоящему сомневаясь в своем решении подвести Нила на расстояние выстрела Эндрю. Не то чтобы Кевин когда-либо видел Эндрю с пистолетом, но его глаза метают лезвия, к которым даже Макбет не решился бы прикоснуться       — Расскажи мне историю, если ты так сильно хочешь выступать для меня, — медленно продолжает Эндрю. Режиссер обреченной постановки. — Кто такой этот–       Эндрю завершает фразу словом, которое Кевин никогда не слышал. Me-sneak? Mis-nick? Оно звучит так, словно Эндрю говорит на другом языке, но реакция Нила отвлекает Кевина от того, чтобы слишком долго думать об этом слове.       — Никто, — заявляет Нил, пылкий в своем грехе. Он хочет больше времени; еще месяц, еще неделю, еще один вздох. Он пока не хочет раскаиваться. Он знает, что его грехам не будет прощения. — Это неважно–       Когда-то мать Кевина много путешествовала. До неизбежной аварии, в которой ее сердце остановилось, а череп раскрошился, Кейли Дэй проводила месяцы в дороге, на самолетах, на лодках, путешествуя по миру и распространяя свои знания всем, кто был готов ее слушать. Кевин был ее главным фанатом, всегда просил новые истории, новые песни, новые факты, которые бы расширили его познания о мире, так любимом его матерью.       — Прочитай снова, — просил Кевин, его зеленые глаза такие же широкие, как равнины Оклахомы. В восемь лет он был резвым, худощавым и высоким мальчиком, с чистым любопытством, спрятанном в его пока не сломанных костях. — Мама, пожалуйста. Снова, снова!       — Хорошо, mon trésor, — смеялась Кейли. Она гладила волосы сына и усаживала его на кровати, чтобы еще раз прочитать Евтушенко. Кевин не мог понять странные формы письменности в книге, из которой читала его мама, так же, как и он не мог понять слов, которые она читала, до того, как она повторяла их по-английски или по-французски. Но он любил глубокий оттенок, который преобретал ее голос, когда она говорила, напевы и отражения каждого иностранного слога.       — Не надо говорить неправду детям, — читала Кейли, но слова были прочитаны на русском, так что Кевин только наслаждался. Ее глаза светились радостью при виде неспрятанного восхищения Кевина от иностранных слов. Она продолжила читать строки: — Не надо по желанью своему морочить их несбыточными снами.       В этом и есть ирония, не так ли? Маленький Кевин, который всего лишь восхищен голосом своей матери на этом незнакомом языке, который не мог понять слов, что она говорила — слов, которые ему так отчаянно нужно было знать.       — Снова, maman! — Кевин хлопнул в ладоши, когда она закончила читать во второй раз.       — Но уже пора спать. — Кейли выше потянула его одеяло, укладывая его.       — Не устал, — он настаивал. Но он зевнул, такой неудачный знак.       Кейли наклонилась вперед и тыкнула Кевина в нос.       — Лжец, лжец, — сказала она, полная заботы. Но он услышал lzhets, lzhetz.       — Лшетс, — попробовал повторить Кевин, его языка неумело продиралось через слово. — Лшетс.       — Почти, мой принц. — Кейли согнулась и мягко поцеловала Кевина сначала в правую, а потом в левую щеку. — Но не становись таким.       — Лшетс, лшетс, — Кевин шептал в воздух уже после того, как Кейли вернулась в свою комнату. Продираясь и спотыкаясь на слове снова и снова, но он не останавливался.       Кевин забыл подробности той ночи. Если у него спросить, кто такой Евтушенко, он бы в растерянности моргал в ответ.       — Без понятия, — сказал бы он, и это не было бы ложью. Он забыл стихотворение, и даже хуже: он забыл голос своей матери в тот момент, когда она цитировала те иностранные подъемы и глубокие спуски, из которых состояли русские строфы.       Но он не забыл того слова.       Именно поэтому, когда Эндрю говорит:       — Лжец. Вот, кем ты являешься, не так ли, лисенок? Лжец? — на захватывающем русском, Кевин понимает эпитет, если не все предложение.       Щеки Нила прекрасно краснеют, смятенные быстрым поворотом событий. Не только русский, на котором заговорил Эндрю, удивляет Нила — все-таки документы об Эндрю, которые Морияма заставили Нила изучить, включали в себя список всех языков, на которых Эндрю мог бы свободно говорить.       Но он не ожидал, что Эндрю будет свежевать его в поисках правды так быстро, так точно, так губительно. Кроме того, они были на открытом пространстве — в середине (к счастью, пустой) Площади Кортов, где, в теории, кто угодно мог прятаться и подслушивать.       Нил размышляет: были ли это наркотики, из-за которых Эндрю ведет себя так неожиданно, или Эндрю правда настолько уверен в своих способностях напасть в ближайшую секунду?       Кевин наблюдает за этим, подозревая и сомневаясь, но не чувствуя связи со смыслом ситуации. Единственной оговоркой был тот факт, что это зрелище точно заставит Эндрю признаться в чем-то Кевину, если это что-то существует. Он не хочет, но он не сможет оставить Кевина без хотя бы какого-то понимания, не когда Кевин уже стал свидетелем.       Чертовы наркотики. Они правда переёбывают его разум, и все равно, полезен или нет иммунитет в долгосрочной перспективе. Похоже, не только мир Нила готов рухнуть.       В то же время Нил выглядит так, словно он готов встать, сбежать и никогда не возвращаться. Он остается на месте. Его пустые руки теперь сложены в кулаки на коленях. Они потрескались и покраснели, старые шрамы на них пересохли и стали ярче на холоде. Кевин сдерживает желание взять его пальцы в свои и согреть, защитить их. Впрочем, это сложно.       — Ты не знаешь, кто я, — Нил врет по-английски, последняя просьба Эндрю пока что отпустить это. Они могут разобраться с этим позже, Эндрю может распять и сварить его заживо позже. Эндрю почти поддается соблазну, и это практически забавно, потому что Нил считает, что Эндрю делает это из злобы.       Но дело не в злобе. Дело в интересе, в любопытстве, в почти отчаянной нужде понять, потому что у Эндрю хорошие инстинкты и каждый из них настаивает на том, что Нил не является настоящей угрозой здесь.       Нил считает, что он ею является, но это не так.       И Эндрю не знает, как убедить Нила в этом без выкладывания всех своих карт на стол.       — Тогда кто ты? — Требует Эндрю, его собственная последняя попытка дотянуться до Нила. Его голос настолько тих, что он почти утопает в зимней прохладе.       Нил сглатывает.       — Никто. Никто, кого стоит знать.       Лицо Эндрю озаряется извращенной имитацией радости, но что-то слишком схожее с разочарованием горит в его груди.       — Это, лисенок, стало первой твоей правдой за сегодня.       Когда наступает момент, когда мы поглощаем нашу ложь вместо того, чтобы дать нашей лжи поглотить нас?       Именно уважение делает беды настолько долгоживущими.       Мурашки бегут по спине Кевина, словно он уже слышал слова Эндрю. Может, так и есть, может и нет. Déjà vu — но испорченное, смотрящее сквозь незнакомые линзы.       Нил хмурится.       — Не называй меня так. Я не твой лисенок. — Не нужно напоминать мне о том, чего я не могу иметь; моего существования и так достаточно.       — И снова правда, — Эндрю имитирует аплодисменты. — Что это, новый рекорд?       Он замирает, отрезвляясь.       — Ты чертовски точно не мой. — Напоминания всегда неприятны, не так ли?       Кевину кажется неправильным то, что эти слова вылетают из ртов Эндрю и Нила. Все в этой ситуации кажется неправильным Кевину, но он не знает почему. Словно он на сцене, читает свои фразы, но все вокруг него идут не по тому сценарию, импровизируя. Но их интерпретация неправильна, они так неправы, и сцена кружится, и никто не замечает этого, кроме него.       — А есть ли кто-то твой? — Выстреливает Нил, неспособный остановить себя, когда все уже началось. — Есть ли кто-то по-настоящему твой или ты отталкиваешь и эту возможность тоже?       Сердце Кевина пропускает удар. Он наблюдает за Нилом — за мягкими выступами его щек, за дюнами его губ, за льдом его глаз, — но Нил не замечает этого, сфокусировав взгляд на Эндрю.       Эндрю проводит большим пальцем по своей губе, смахивая улыбку.       Он готов к антракту.       — Куда ушел брат мой?       V.       Эта нелепость заставила пару очнуться. Аарон и вправду исчез, забрав с собой книгу и ручку из кустов. Учитывая нынешний хаос, это неудивительно, что никто не заметил долгое отсутствие Аарона.       — Он забрал мою книгу, — отмечает Эндрю, игнорируя то, как Кевин явно поражен прошлой сценой, и изумленный взгляд нила.       Быстрое изменение разговора пугает Дэя.       — Но это была его книга, — он глупо отвечает.       — На самом деле нет, — бормочет Эндрю, больше самому себе, чем кому-то еще. — Я купил ее.       Если он уйдет сейчас, думает Эндрю, он сможет справиться с расспросами Кевина в будущем. Он может продолжить расспросы Нила в другой раз. Но сейчас последнее предложение Нила задело Эндрю больше, чем он хочет признавать.       И сейчас, когда дымка от крекерной пыли начинает рассеиваться, Эндрю трезвеет и понимает, что ему не стоило начинать этот разговор на открытой местности. Кто бы ни отравил его месяцы назад — будь то Мориямы или… у него даже нет сил, чтобы подумать, кто еще мог поучаствовать — они точно не пропали с концами, особенно учитывая присутствие Нила на кампусе.       Черт возьми, сколько жизней у Эндрю? Он точно уже потратил все девять. Ебаные наркотики. Ебаные секреты. Ебаные ошибки. Чертова трифекта.       Он встает и вытирает руки о штанины — кожаные перчатки трутся о ткань. Будучи архитектором разговора, он решает, что с него хватит. Резко и бесстыдно он собирается уходить. Он же признал свое предпочтение в отношении личной спонтанности, не так ли?       — Мне нужна эта книга, — бормочет он, снова ругаясь на выдохе.       Собрав свою сумку и закинув ее на одно плечо, не закрывая, он говорит Нилу:       — Ты, конечно, интересный, Fuchs, скажу я тебе. Но это ненадолго. И в следующий раз? Научись отыгрывать роль до того, как ты вломишься на мою сцену. Это была жалкая пародия на выступление.       Нил бледнеет еще сильнее, если это вообще возможно, но не отвечает, пока Эндрю неторопливо проходил мимо пары. Он проводит рукой по волосам Кевина и наклоняется, чтобы поцеловать его в щеки, сначала в праву, затем в левую. Lzhets. Lzhets. О, как мы все врем. Как и всегда кропотливо, Кевин тянется к прикосновению Эндрю несмотря на смятение от обмена (выступления?) и обиды, которую он чувствует от употребления наркотиков.       Эндрю — это шторм, а Кевин — это его последствие. Он не может бежать от Эндрю так же, как Эндрю не может сопротивляться собственной натуре.       Блондин в последний раз смотрит на Кевина, затем на Нила, перед тем, как повернуться и уйти вверх по склону Аид знает куда. Наступает тишина, как и всегда после только прошедшего шторма. Молчание пораженных, напуганных, выживших.       Кевин говорит:       — Что это, нахуй, было?       Нил не может ответить.       Он думает о том же.       VI.       — Выступление–? — Начинает Кевин с единственной части разговора, которую, как он чувствует, он хотя бы может понять.       Странное выражение появляется на лице Нила, но вместо ответа он сухо говорит:       — Мне стоит идти.       — Нет. Нил… — Кевин затихает. Он не уверен, как сильно можно давить, как скоро нужно отпустить. — Что он имел в виду? Актерство? И это был русский?       — Я не хочу обсуждать это, — слабо говорит Нил. — Я… пожалуйста, не заставляй меня.       — Хорошо, но. — Кевин не знает, что сказать. — Что происходит между тобой и Эндрю? Je ne comprends pas ce qui se passe. Просто помоги мне понять. Я–       — Не надо, — прерывает Нил. — Не извиняйся. Особенно не за него. Это не… Это не твоя вина и не то чтобы его.       Нил жует внутреннюю сторону щеки.       — Совсем не его, на самом деле.       Кевин хочет задать так много вопросов, но, вспоминая все реакции Нила, особенно на этого мясника, он сомневается. Он же не может иметь в виду того самого Мясника, русского криминального авторитета и врага Мориям под номером один? Не то чтобы Кевин много знает о погибшем преступнике, но ты не можешь не услышать о Мяснике хотя бы раз за жизнь. Если ты не живешь в пещере. В очень далекой, никому не известной пещере.       Он ждет пару напряженных секунд перед тем, как неуверенно спросить:       — Нил, почему ты перевелся в Фоксборо?       Снова странное выражение появляется на лице Нила, но в этот раз оно полно боли. Он подразумевает именно то, что не говорит:       Я хочу рассказать тебе.       Я хочу иметь возможность рассказать тебе обо всем так, чтобы ты не посчитал меня очередным монстром.       Я хочу раскрыть свою душу нараспашку перед тобой, чтобы хоть кто-то мог сказать, что знал меня до того, как надо мной окажется три метра земли.       — Я не уверен, что могу рассказать тебе, — с онемевшими губами говорит он вместо этого.       Кевин хочет поцеловать эти губы, вернуть в них чувства и жар и жизнь. Он так не поступает.       — Фоксборо… — Кевин выдыхает. — Не все попадают сюда. И я не имею в виду академический уровень, надеюсь, ты понимаешь.       Он пожимает плечами.       — В общем, через что бы ты ни проходил, что бы ни привело тебя сюда, что бы ни волновало тебя — потому что, очевидно, тебя что-то волнует, не отрицай, — я выслушаю. Я знаю, что ты здесь не потому, что ты этого хочешь.       Нил моргает и отворачивается. Он смотрит на кустарник, подрезанный так, чтобы выглядеть как стрелок, целящийся в небо. Идиллическое создание Лонгфелло. Он достаточно играл с собственной жизнью, чего стоит еще один бросок костей?       — Проблема в том, что я хочу сказать тебе, — мягко признается Нил, словно ему нужно напрягаться, чтобы выдавить слова. — Я не могу рассказать тебе всего, но то, что я могу сказать, ничуть не лучше. Ты в любом случае будешь ненавидеть меня за это.       — Connerie, — говорит Кевин. Ругательство практически вырывается из его рта. В этом вся проблема? — Херня. Полная херня.       Нил не может быть серьезен.       — Нил, я знаю тебя– лучше, чем ты думаешь, — добавляет Кевин, видя болезненность на лице Нила. — И ты не можешь правда верить, что то, что ты мне расскажешь, заставит меня ненавидеть тебя. Ты же в курсе?       Нил думает о вчерашнем дне в Развалине, когда Кевин неожиданно наклонился и уверенными пальцами провел по волосам Нила. Это было одно из самых нежных прикосновений, которые он когда-либо получал. И он знает, что Кевин никогда бы — даже в шутку, — не поднял бы на него руку.       Но еще Нил знает, что Кевин не глупый, что он точно достаточно умен, чтобы не рисковать ни своим временем, ни своей жизнью ради полного разочарования в виде прошлого Нила.       — Это не имеет значения, не так ли? — Нил смеется. Это отчаянный, пустой звук. — В любом случае, я лжец. Так что кто мне поверит?       — Я. — Признание мгновенно, легко.       — Тебе не стоит, — говорит Нил. Настолько упрямый. Настолько похож на Эндрю, как вторая сторона той же чертовой монеты.       — Эндрю считает меня наивным. — Кевин стучит пальцем по тетради. В углу есть небольшая клюшка для экси, которую Нил нарисовал пару занятий назад. Он обводит ее указательным пальцем. — И, может, он прав. Но, может, это лучше, чем быть бессердечным.       — Нил, — говорит Кевин. — В моем прошлом есть кровь. Моя история не невинна. Я никогда не использую твоих же демонов против тебя.       Нил молча осознает сказанное. По его лицу очевидно, что он воюет сам с собой, желая сдаться, но останавливаясь за дыхание до. Нил пока не собирается ничего говорить о его нынешних дилеммах, но… у него есть прошлое. И он отчаянно желает, чтобы о нем знали.       Но если до Ичиро дойдет информация о том, что Нил даже намекнул на что-либо…       — Ты веришь мне? — Кевин спрашивает ласково и искренне. И в надежде на ответ.       Нил практически всхлипывает.       — Да.       Его собственное мгновенное признание. Несомненное. Похоже, они оба одинаково удивлены ответом.       — Тогда расскажи мне свою историю, — говорит Кевин. Скорее воодушевление, чем требование. — Дай мне свою правду.       — Я хочу, — шепчет Нил. Его руки дрожат на коленях, и без раздумий Кевин наклоняется вперед и берет их в свои. Нил вздыхает от прикосновения, но при этом заметно расслабляется.       — Тогда позволь, — говорит Кевин. — Позволь мне узнать тебя.       И этого достаточно, чтобы разрушить последний барьер Нила и переписать весь сценарий. Слеза бежит по знакомому пути по щеке Нила еще до того, как он понимает, что плачет.       — Моя мать была сильной женщиной, — дрожащим голосом начинает Нил. Это, кажется, единственно верное место. Он начал свою жизнь с утробы Мэри Хэтфорд; почему бы не представить начало конца ею же? Каждое следующее слово проклинает его, но он уже не может остановиться. — Ее звали Мэри. Как Ave. Но, слава Богу, она не была такой же чистой.       Нил выдавливает смешок несмотря на то, что он сковывает его грудь.       Кевин терпеливо кивает, внутри умоляя Нила продолжать, верить ему, открываться.       — А вот мой отец… — Нил вглядывается в трещину на плитке. — Я уверен, ты слышал о нем.       — Он ранил людей, — медленно продолжает Нил. Он избегает взгляда Кевина. — Долгое время, он ранил– он ранил меня. И ма-му.       В этот раз признание не такое мгновенное, сложное.       — Myaznik. — Снова это слово, то, которое ранее бросил Эндрю. — Или палач. Так его называли. Мясник. Живодер.       Мясник. Кевин надеется, что он спит, чтобы то, что он слышит, не было правдой. Но вместо отвращения или страха, которые Нил ожидает от Кевина, он находит только специфичный оттенок грусти. Самоотверженный, тот, который практически кричит: я сожалею о крови в твоем рту; я бы хотел, чтобы он был моим.       Нил продолжает:       — Но я сбежал от него. Мы с мамой, мы– мы сбежали. Думаю, ты слышал о том, что с ним случилось через пару лет.       Пока он медленно, так медленно говорит, голос в голове Кевина, который просил Нила продолжать, начинает молить об обратном. Опять же, дело не в ненависти, дело никогда не в ненависти, но в той бесконечной печали из-за того, через что Нил прошел. С каждой новой каплей информации руки Кевина сжимаются чуть сильнее вокруг ладоней Нила — неосознанная реакция на то, что он слышит.       Нет, думает он, когда Нил рассказывает, как он получил ожоги на лице, следы на руке. Нет, пожалуйста, думает он, когда Нил оттягивает ворот своего свитера, чтобы показать отпечаток утюга около плеча, кусочек кожи, разорванный пулей. О Боже, нет-нет-нет, когда Нил выкладывает, что случилось с Мэри, как он сжег тело своей матери на заброшенном берегу Калифорнии. Он рассказывает Кевину, как люди его дяди нашли его на том берегу и отправили его в Эссекс для восстановления. Это объясняет акцент. Нил говорит и говорит и говорит, но что еще хуже — Кевин понимает, что это только верхушка айсберга, что это разбавленный ужас по сравнению со всей историей.       Нил не говорит о дне, когда люди Кенго и Ичиро ворвались в особняк, сжигая всех, кроме Нила. Он не говорит о том, что он продал свою душу Семье, что он обменял одно мучительное существование на другое. Он не рассказывает Кевину, по какой причине он на самом деле в Фоксе, о том, что его отправили, чтобы вернуть Кевина Мориямам. Нил не говорит ничего о его новой миссии, но он рассказывает Кевину о прошлом.       Когда Нил теряет ход мыслей и возвращается к тому, как он собирал кости Мэри, как утапливал их в жидкости для зажигалок и машинном масле до того, как поджечь остатки, его голос срывается так сильно, что Кевин больше не может терпеть. Он встает со стула, пока его мышцы скулят от неожиданного движения, и притягивает Нила к себе.       Нил дрожит от облегчения, пришедшего с прикосновением Кевина, с его принятием. Давно подавленные эмоции выплескиваются перед ними. Кевин принимает и это тоже.       Чувствовать, что тебя знают, — страшно. И так, так восхитительно.       Нил думает: он меня не ненавидит.       О Боже, он меня не ненавидит.       Я не хочу, чтобы это кончалось.       Они стоят так на Площади Кортов, забыв о ручках и книгах. Прохлада — всего лишь далекое воспоминание, пока Кевин убаюкивает Нила. Я с тобой, я с тобой, я с тобой. Молитва из эмоций вплетена в эти три слова.       Он не знает, как долго они стоят вместе. Лицо Нила прижато к складкам куртки Кевина, а его руки — к бокам Кевина, словно он на мели в море и держится за веревку ради выживания. Когда Нил наконец отстраняется с красными, но сухими глазами и руками, все еще замершими на Кевине, желание поцеловать его становится только сильнее — не только из-за романтических чувств, пусть и где-то есть предательских намек на них, но и из-за платонических. Желание подбодрить, не требовать. Успокоить, не осуждать.       В итоге Кевин легко касается скул Нила. Пальцы аккуратно проводят вокруг травмированной кожи сначала справа, потом слева. Ресницы Нила подрагивают от нежного прикосновения, и он поддается, желая большего.       Проходят годы, колоссальные секунды.       — Спасибо, что доверился мне, — тихо говорит Кевин. Словно ветер может украсть его слова и держать их в заложниках.       Нил сглатывает и кивает сам себе перед тем, как полностью отстраниться. Потеря тепла прикосновений практически болезненна, но они выдерживают.       — Спасибо, — отвечает Нил. На самом деле он имеет в виду спасибо тебе за все. За то, что слушал Нила, за то, что не выгнал его, когда узнал правду, за безопасные прикосновения и за доверие самого Кевина.       — Ты хочешь уйти? — Ласково спрашивает Кевин. — Я знаю, что мы не закончили твой доклад, но я пойму, если ты захочешь уйти и отдохнуть.       Предложение более чем соблазнительно, но, на удивление, стресс от долгого дня только вдохновляют Нила собраться и продолжать. Из немногих вещей, над которыми у Нила есть контроль, его оценки — это самое простое, но самое важное. Он вообще не может рисковать, когда речь заходит о них, не тогда, когда Ичиро следит за каждым заданием и оценкой, поставленной Нилу.       — Нет, все в порядке, — говорит Нил. Он неловко указывает на раскиданные ручки и тетради на столе. — Осталась всего лишь пара страниц, если ты не против.       Что еще сказать? Утверждение разрушает тишину и напряжение вокруг них, и Кевин кивает головой, соглашаясь, пусть это и не так. Он не согласен, что все в порядке. Он хочет задать больше вопросов — расскажи о своем дяде, он тоже ранил тебя? Люди твоего отца все еще угрожают тебе? Как такой ангел является родственником такого монстра? Ты сожалеешь о том, что рассказал мне, или ты хочешь рассказать больше? — но он этого не делает, выбирая благодарность за то, что Нил уже сказал. Полуденное солнце успокоилось, вечер потихоньку наступает, позволяя им быстро закончить учебу или перебраться за столик в библиотеке. Так что они садятся, перебирают книги и ручки, возвращаясь к их соответствующим, но ужасно лживым ролям.       VII.       В метрах от них, на вершин холма, стоит серый бог. Пепельные лозы поднимаются от земли там, где его едва выкуренная сигарета осталась забытой. Он наблюдает за тем, как пара переключается с книги на тетрадь и снова на книгу, держа руки при себе и насильно не смотря друг на друга.       Серый бог выдыхает, настолько же удивленный, насколько стойким он может быть.       Он хочет, чтобы они опустили ручки, чтобы они перестали непрерывно бормотать на français.       Он хочет, чтобы они снова держали друг друга.       Остатки дыма исчезают под весом ботинка серого бога, пока он уходит, размышляя.