This is the Way the World Ends

      I.       Эндрю ненавидит его.       Эндрю ненавидит тот факт, что он ненавидит его.       Ему мерзко от того, что он достаточно заинтересован, чтобы вообще реагировать.       Каждый блядский раз, когда он видит лицо Нила, он хочет разбить что-то, каждый раз его руки чешутся от желания достать ножи, которые он держит при себе.       И он ненавидит это, он ненавидит это, он. ненавидит. Это.       — Ты боишься, — через неделю отмечает Рене, когда они проходятся по Охотничьему Полю, второму из трех обширных садов на кампусе. Несмотря на прохладу и приближающиеся дождевые облака, группы студентов отдыхают на пледах для пикника и шезлонгах. Игнорируя занятия, игнорируя обязанности, игнорируя погоду. Эндрю ненавидит их всех.       Чувства слишком утомляют.       — Было бы тупо не бояться. — Эндрю не слишком самоуверенный, чтобы не признать это. Страх не дает людям умереть. Страх вызывает реакцию. Страх мотивирует инстинкты. Он не собирается дрожать от страха.       Рене наклоняет голову. Кончики ее волос сочетаются с ее янтарной одеждой.       — Значит, ты тоже его узнал?       Эндрю практически останавливается на месте, но вовремя берет себя в руки.       — Узнал?       — Да. — В нескольких метрах от них группа студентов встряхивают бутылку шампанского. Они кричат и смеются, когда один из парней открывает бутылку и шампанское выливается на всех них. Ах, взлеты и падения коллежского гедонизма. — Он не тот, за кого себя выдает.       Эндрю засмеялся бы, если бы у него были силы. Даже в его черной куртке, холод достает его. Ебаная зима.       — Это очевидно. Что ты имеешь в виду под «узнаванием»?       Рене кривится. Она осматривает поле перед тем, как сказать на тихом китайском:       — Он из Семьи, Эндрю.       Вот теперь Эндрю останавливается на месте. Рене останавливается рядом с ним, пряча руки в перчатках в карманы пальто.       — Неужели, — утверждает Эндрю. Он знал, что пацан связан с Веснински, но если он из Семьи–       — Это правда. Сицила подтвердили вчера. — Рене всхлипывает. Из-за холода ее нос покраснел. Рудольф. — Пришлось покопаться, но доказательства неопровержимы. Он — вложения Хэтфордов.       Пустым взглядом Эндрю пялится на одну из кустарниковых скульптур. Она пострижена в форме лисицы, замершей в бегу. От кого ты бежишь? К кому ты бежишь?       — Племянник, — говорит Эндрю, связывая все воедино. — Натаниэль Хэтфорд.       Пока многие, включая простых людей, знают о преступлениях Мясника (они не могли не знать, когда вскрылась правда о том, что несколько лет назад его жестоко зарезали дезертиры Мориям), не многие знают о сыне Русского Террора, Натаниэле. Но у Эндрю, как и у вежливости Рене, есть свои источники. Он не просто так попал в Фоксборо, собственную экстравагантную тюрьму. Он уже подозревал, что Натаниэль имел родство с семьей Веснински — в конце концов, Натаниэль даже не пытался скрыть очевидные приметы. Практические рыжие волосы и морозный взгляд — это не та комбинация, которую видишь каждый день. Поэтому Эндрю не может не думать о том, почему Натаниэль не попытался лучше замаскироваться.       Хотя, возможно он и не пытается прятаться–       Но сцена на Площади Кортов подтвердила подозрения Эндрю, выйдя за рамки ожиданий.       Нил Джостен совсем не близок к правде, не так ли?       Эндрю говорит:       — Но Хэтфорд мертв.       Рене кивает.       — Стюарт — да. Натаниэль — не совсем. Из-за чего появляется вопрос–       — Почему Нил все еще жив? — Договаривает Эндрю. — Стоп– нет. Кто вообще позволяет ему жить?       Он трет лицо кожаной перчаткой. Чертовы Кевин и Добсон. Что бы Эндрю не отдал ради дорожки прямо сейчас. Не то чтобы это когда-нибудь случится, особенно не после сурового выговора после его, как это назвали Сицила, «выходки» на прошлой неделе, когда ему пришлось рассказать об этом Добсон вживую, а Сициле — по телефону. Теперь из-за беспокойства Добсон он вернулся к дозе пыли раз в две недели. И, технически, это было контролируемым употреблением.       Блять, он никогда даже не пробовал кокаин, но Кевин может думать, что хочет. Чем меньше Кевин знает о делах Эндрю с ОБПД — которых, если дать слово Эндрю, не должно быть, — тем лучше.       Тем безопаснее это будет для Кевина.       — Он узнал тебя? — Эндрю спрашивает Рене, когда они снова начинают идти. Он незаметно опускает тот факт, что Нил узнал Эндрю — и что Эндрю знает, что Нил знает. Нет смысла беспокоить Рене, когда у Эндрю все сильнее подозревает, что Нил не настолько беспощаден, как они думают. Что является совсем другой проблемой.       Впрочем, Эндрю не совсем нравится небольшое представление, которое Нил устроил на Площади Кортов. Нил прекрасно знал, о чем говорил Эндрю.       Почему ты не мог быть монстром? Эндрю про себя материт Нила. Как минимум, в таком случае Эндрю знает, как справляться с монстрами. Примерно так же, как справляться с собой, но с бóльшим количеством шагов.       — Нет. Он не мог, — отвечает Рене на его вопрос. Она не права, но ни один из них не знает этого. — Мы никогда не встречались. Информация, которую мы имеем о сыне Веснински, уже старая, но я никогда бы не забыла это лицо, даже если бы мой мозг утопили в отбеливателе.       — Славная идея, — бормочет Эндрю. За исключением того, что я мог бы сказать то же самое, но он все равно знал меня. — Сейчас он опасен?       Рене совсем не по-женски хрюкает.       — Ты и так знаешь ответ. Спроси то, что ты имеешь в виду.       — Знаешь, тебе повезло, что я терплю тебя, — Эндрю бросает взгляд с насмешной. — Для кого он опасен?       Рене снова останавливается, чтобы подобрать упавший из букета цветок. Она крутит стебель между пальцами, пока белые лепестки купаются в прохладе. Из-за настойчивой эйдетической памяти в голове Эндрю метаются бесполезные факты. Асфоделус. Научное название: Асфоделус белый. Травянистое многолетнее растение, растущее в Средиземноморском регионе, распространяющееся от Балканского полуострова до северной Африки. В последние десятилетия его желтоватый сорт, Нартециум Американум, был совсем истреблен на территории обеих Каролин.       Но в Фоксборо его очень много. Новые почки пересаживают каждую зиму несмотря на ограничения, запрещающие так делать.       В греческой мифологии это растение называют уродливой, тощей травой. Серые и дряхлые корни раскиданы по полям забытых мертвецов. В реальности же асфодели намного красивее. Всего лишь лилия. Со значением: помнить после гроба. Или мои сожаления последуют за тобой до могилы.       Эндрю всегда было интересно, были ли на Полях Асфоделей те же цветы, что и над землей; была ли разница в описаниях только из-за того, что мертвые забывают, как должна выглядеть красота. В конце концов, смерть — мать красоты. Неузнаваемая тень прошлого, снаружи и внутри.       Рене наконец смотрит на него.       — Я не знаю, — искренне говорит она. — Единственным логическим выводом из того, что Нил жив, а Хэтфорд — нет, является то, что Нил сменил стороны. Если дело и правда обстоит так и если то, что говорит Сицила, — тоже правда, то сейчас он под опекой Ичиро.       Только если нет еще какого-нибудь чертового клана, о котором мы не знаем.       Эндрю закатывает глаза в ответ самому себе.       Навряд ли.       — «Учусь для того, чтобы перенять семейную компанию,» — Компанию Семьи. Эндрю прикусывает внутреннюю сторону щеки так сильно, что чувствует кровь. — Это то, что он мне сказал. То, почему он здесь. Он не соврал об этом, не так ли?       Рене качает головой, все еще покручивая цветок в руке.       — Я думаю, да.       — Забавное совпадение, не думаешь? — Продолжает Рене. — Сначала умирает Андреа. Потом Гордон. Спустя месяц погибает Рико. И, подумать только, появляется Натаниэль — точнее, Нил. Как будто…       — Он занимает их место, — бормочет Эндрю.       Андреа Гутьеррес была старшекурсницей, когда ее нашли повесившейся в комнате в общежитии почти год назад. Суицид, — сообщило официальное вскрытие. Ее соседка, Люся Цветкова, была связана в углу, без сознания и без воспоминаний о случившемся. Да, Эндрю посмеялся, потому что каждый суицид включает в себя отключку и обездвиживание вашего соседа. Люся отказалась отвечать на любые вопросы об этом инциденте. Через три дня Люся пропала. Через два дня и в двенадцати милях от общежития ее тело было найдено на заброшенной свалке. Горло было перерезано, а ноги — сломаны.       Атака черного медведя, — сказали местные власти. Ебаный рот. В последний раз, когда Эндрю проверял, медведи не тратили время на то, чтобы ломать ноги своей жертве. Но опять же, власти тоже не знали, с чем они связываются, так что. Неудивительно.       Вопрос был в том, почему тела Люси и Андреа были сохранены в первоначальном виде. Семья никогда не славилась своим уважением к мертвым. Также они никогда не были настолько неумелыми. Кремация и сбыт всегда были привычными техниками.       Только если Семья и не пытается скрываться.       Или…       Только если это сделала не Семья.       Возможно, в игре участвует больше человек, чем Эндрю хочет верить. Лицо в шрамах и узнаваемый облик. Во второй раз мысль мечется в голове Эндрю: Нил не пытается прятаться. Тогда почему, почему, почему?       Он помнит тот день, когда местная угроза Мориям стиснула зубы. Рико не учился в Фоксборо, но каждая собака знала, кто он. Или кем он был. После того, как вскрылись новости о том, что Рико поймали на сбыте Семейных денег наследию Хэтфордов (замороченное преувеличение: это, скорее, было подкупом психбольницы — подкупом, который, оказывается, был недостаточно убедительным) — что ж. Суицид был слишком удобным оправданием для внезапной пропажи Рико.       Кевин был в беспорядке. Потеря Сета уже была достаточно тяжелой. Эндрю никогда не понимал, какая проклятая причина подпитывала горе Кевина. В конце концов, Гордон был не слишком приятным человеком. Но он знал, что Кевин чувствовал себя виноватым из-за смерти Гордона, и никакие споры или попытки успокоить не могли помочь Кевину. Эндрю давно перестал пытаться и давно решил позволить Кевину спокойно справляться со своим горем.       Но не прошло и месяца, как появились новости о Рико. И если до этого Кевин был в беспорядке, после он был в абсолютном отчаянии. Жалкий пример стокгольмского синдрома, если дать Эндрю слово.       Но все равно в тот день, когда они узнали о Рико, он позволил Кевину уткнуться себе в грудь, болезненно всхлипывая так, словно мир рушился у него на глазах. Эндрю чувствовал, как что-то с острыми краями разбивалось в его груди, когда он смотрел на то, как Кевин срывался перед ним. На секунду Эндрю подумал, что посреди его груди появится разлом, похожий на трещины в земле, через который выльются все тени и секреты из костей Эндрю, если благодаря этому Кевин сможет вдохнуть спокойно хоть на секунду.       Вместо этого Эндрю невозмутимо сказал:       — Он не заслуживает твоих слез.       — Я знаю, — Кевин икнул. — Но. Я не могу. Я не могу перестать чувствовать боль.       Давным-давно Рико был братом Кевина. Не по крови, но из-за общей ноши, которая связывала их. Два сломанных ребра, разбитая рука и одно зияющее сердце спустя, Кевин добрался до Южной Каролины. Это было последней ниточкой, которая осталась в его руках — слух об отце, которого он никогда не встречал, в качестве преподавателя истории в университете, в котором он боялся учиться.       Страх — это необходимая мотивация и иногда самое необходимое зло.       Дэвид Ваймак, спасибо слухам, был правда жив и здоров, когда Кевин оказался на его пороге. Его рука была все еще загипсована, когда он постучался в дубовую дверь, а его слезы все еще не высохли на опухших, покрытых синяками щеках.       И впервые после Кейли, Кевина обняли — пусть это и был очень шокированный Ваймак, — нежно и доброжелательно. Остальное, в общем, — уже история.       — Будет больно, — пробормотал Эндрю Кевину. К черту херовое умение успокаивать, он положил руку на спину Кевина и почувствовал, как рваные всхлипы перетекали в его собственное тело, словно хлопок, впитывающий кровь. — Но ты переживал и худшее.       Ты переживешь и это. Я не позволю иному случиться.       И всего спустя несколько месяцев Нил Джостен прибыл на кампус со взглядом, словно заледеневший ад, и подходящей дьявольской усмешкой. Я переживу и тебя, так или иначе. С того момента, как Эндрю впервые заметил Нила в на занятиях по этике, и до того, как Нил нарушил его отдых, Эндрю ненавидел его.       И он презирал это чувство.       Кстати, об этом:       — Дядя, — резко утверждает Эндрю. Воспоминание о книге и приглушенном свете. Пыль и сопротивление. Нил под ним, на полу. Нарушение моего отдыха. Лихорадочный сон, мерзкие побочки. Эндрю жестоко усмехается. — Динь-динь-динь. Вот, где ложь.       Рене сжимает губы и опирается на один из крупных кустарников.       — Какая ложь?       — Время от времени он упоминает дядю. Говорит, что эта загадка оплачивает его обучение, его проживание и так далее. — Эндрю разминает шею и всматривается в серое небо. Скоро пойдет снег. — Но Джостен не говорил, что его бедный дядя уже упокоился.       Рене звучит удивленно, когда она спрашивает:       — Ты так много говоришь с Нилом?       Эндрю аккуратно выбирает слова.       — К сожалению, больше, чем мне бы хотелось.       Твоя собственная ложь. Признайся, ты обожаешь загадки.       Нил — это просто еще одна из опасных головоломок, которую Эндрю должен разгадать. Эндрю боготворит опасность, словно саморазрушительный грешник.       — Кевин цепляется к нему, как младенец к чрезмерно заботливой матери, — говорит Эндрю. Херовая попытка в оправдание. — Не могу избавиться от одного, не разозлив другого.       — Интересно, — у Рене почти получается спрятать свою улыбку. — И как ты себя чувствуешь из-за этого?       В этот раз Эндрю бросает на нее недовольный взгляд.       — Я ненавижу детей.       Звук смеха Рене похож на звон колокольчиков.       — Это не то, что я имею в виду, и ты знаешь это.       Эндрю выдыхает. Его рука тянется коснуться очередного куста, его пальцы поглаживают лезвие.       — Я не доверяю ему. — Но.       Всегда есть чертово но.       — Но ты хочешь, — Рене читает между строк.       — Я не хочу–       — Пиздеж, — напевает Рене. — Со мной это не сработает, Дж. Ты знаешь это. Однако скажи мне: почему? В чем его интерес, помимо нашей работы?       Эндрю убирает руку, когда что-то мокрое попадает на его щеку. И опять. Идет снег.       — Нил — это одержимость Кевина. Не моя.       — Что, по определению значит, что он тоже твой.       — Это так не работает.       Рене хмыкает.       — Ты именно так и работаешь.       Эндрю цокает.       — Твой Бог говорит тебе, как сильно ты раздражаешь?       — Постоянно. — Рене улыбается. — И Она все равно любит меня.       — Ее упущение. — Эндрю сдерживает дрожь под продолжающимся снегом. Вокруг них студенты собирают свои пледы и остальные вещи, пытаясь сбежать от снегопада. Богатенькие и глупые, никакого хребта в них. Их существование отвращает Эндрю.       Возвращаясь к теме, он говорит:       — Я не думаю, что он — угроза. Как минимум, не для нас.       Наконец озвученное признание становится горьким облегчением.       Рене встает перед Эндрю и складывает руки на груди.       — Я знаю. Ты бы не позволил ему подойти так близко к Кевину, если бы он был угрозой. Или, раз на то пошло, если бы ты был угрозой.       Он усмехается.       — Не думай, что у меня такой хороший инстинкт самосохранения. — Шрамы на его теле стали бы достаточным доказательством, но его все еще бьющееся сердце доказывает обратное. — Если бы Семья была заинтересована в одном из нас, они бы были более эффективными. И скрытными.       (Не пытается прятаться, не пытается прятаться. Почему, почему, почему?)       — Возможно, Натаниэль — Нил — не врет. Учеба, подготовка, их новый наследник и все такое.       Эндрю стучит пальцем по подбородку.       — Но есть что-то еще. Мы что-то упускаем.       Почему Веснински? Почему Семья заинтересована в чужаках?       Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.       Но так много следов.       Маленький лис, маленький лис. Мы уловили твой запах.       — Итак. Что мы собираемся с ним делать? — Спрашивает Рене. Она моргает, когда снежинка падает на кончик ее носа, и скрещивает глаза.       — Единственное, что мы можем. — Эндрю шагает вперед и вытягивает руку. Рене не задумывается перед тем, как вытянуть свою собственную и бросить нежную асфодель в его ладонь. — Наблюдать. Слушать. Ждать, пока он совершит ошибку.       Загадки, загадки. Ты обожаешь загадки.       — В то же время, — Эндрю крутит стебель туда-сюда, поглядывая на уже увядающие лепестки, — если окажется, что он не против нас, мы поймем, кто он. Мир не может так легко сломать нас.       — Если мир вас ненавидит, помните, что сначала он возненавидел Меня. — Мудро цитирует Рене.       — Заебало, — отвечает Эндрю. Рене смеется. Он пытается не улыбаться.       — И что, если он против нас? — Спрашивает Рене.       — Тогда мы свергнем их всех. К сожалению, у нас нет роскоши, — Эндрю поднимает взгляд в небо, — для того, чтобы сидеть смирно и наблюдать за тем, как мир горит.       Он сжимает руку в кулак, медленно сминая цветок.       — Но если случится худшее? Можно и насладиться собственным концом.       Маленький лис, маленький лис. От кого ты бежишь? К кому ты бежишь?       Que la chasse commence.       Пусть начнется охота.       II.       Оремор любит свою работу.       У него было много профессий на протяжении его растянутой жизни. Его первой работы было достаточно — он косил газоны увядающих пародий на пожилых жителей, и все такое.       Впрочем, ему пришлось искать новую работу, когда один из таких жителей тоже оказался скошен. Трава — это не единственный живой организм, которому требуется стрижка, но, к сожалению, нарезанная кожа не может подписать договор об оплате.       Затем он работал в отделе готовой пищи в местном супермаркете. Ему было весело. Его боссу же — ну, не очень. Оремор позаботился об этом. Больше мяса, чтобы нарезать, и прочие пляски. К тому же, отдел получил восторженные отзывы о специальных, лимитированных блюдах на той неделе.       И раз уж работодатель не был работоспособным, Оремор с радостью принял повышение.       Конечно, тогда его не звали Оремор. Он родился с не совсем обычным именем, но и не таким редким. Он был простым. Нормальным. Ничего, выходящего за рамки нормы, ничего экстраординарного.       Оремор. просто. был.       До того дня, как Сестра вернулась домой.       Сестра была сильно старше Оремора. Для справки, она уехала в Университет, когда он был еще в памперсах. Он не помнил много о ней, когда она вернулась, но в то время что-то внутри Оремора сказало ему, что в будущем этих воспоминаний будет множество.       Он не ошибся.       В тот день, когда вернулась Сестра, Оремор должен был задержаться в магазине. Он должен был серьезно отчитать нового сотрудника. После тесака, швабры и одной мясорубки о проблемном работнике больше не нужно было заботиться. Оремор сходил в душ в подсобке перед тем, как поехать домой только для того, чтобы тут же встретить Сестру.       Вокруг не было никого, кроме нее. Оремор подумал, что это странно, когда он открыл входную дверь и не встретил ни души, кроме старшей Малкольм. Он едва был мужчиной в то время, он еще даже не уехал в Университет. Так что, как и любой другой молодой парень, он ожидал встретить родителей в коридоре, на кухне или в любой другой бесполезной комнате в доме.       Но там не было родителей. Никакой Матери, никакого Отца. Только Сестра.       — Ты рано, — сказал он и закрыл входную дверь. Его глаза снова пробежались по входу, проверяя лестницу и перила и добираясь до длинного коридора, который вел к остальному дому. Мать всегда здоровалась с ним после работы. Отец всегда звал его, когда он входил.       — Да, — согласилась Алол. Но в то время ее не звали Алол. Она была собственной противоположностью, собственным отражением. Прошлым, перед тем, что После. Она была Лолой, и Оремор боялся ее.       — Где Мама? — Спросил Оремор. Он пренебрежительно понизил голос. Будто ему было все равно, хотя это было не так. Как бы он не боялся своей Сестры, больше он боялся ее ответа. — Па?       — О них позаботились.       Оремор моргнул и задумался о том, будет ли это один из тех моментов в жизни, которые он запомнит с болезненной точностью несмотря на то, сколько пройдет лет. Вид его сестры на третьей ступеньке лестницы, ее светлые волосы осветленные так сильно, словно она использовала отбеливатель. Запах деревянных перил с ноткой остроты от разбрызганной сверху крови. Та же кровь на левой руке Лолы, но эта кровь не была ее. Если Оремор сосредоточился бы достаточно сильно, он думал, что он смог бы услышать голос своей матери, ноющий как пугающее, громковатое эхо. Но, скорее всего, это был стук его сердца, пытающегося вернуть его к жизни с ее прерывистыми эмоциями.       — Они мертвы, — утвердил Оремор. Ему не нужно было спрашивать; это просто было так. Факт. Неизменная правда. Сестра вернулась домой из Университета, а дети вырастали. Родители были всего лишь побочным ущербом.       Но–       (всегда но)       — Это должна быть моя работа, — не мог не выплюнуть Оремор. Он не привык выражать свои чувства или то, что от них осталось, но неприкрытая зависть в его теле должна была найти выход.       — Твое время пришло, брат, — сказала Лола. Она спустилась на одну ступеньку вниз, ее металлические ботинки гремели во время движения. Улыбка промелькнула на ее губах, и Оремор хмыкнул. — У Мясника есть на тебя планы.       Мясник. Самый большой Ублюдок из всех ублюдков. Оремор не хотел иметь ничего общего с временным богом его сестры. Оремор сам был своего рода мясником. Он был менеджером гастронома, так еще и чертовски хорошим. Зачем тратить время на банальные дела какой-то банды? Все равно на улучшение его заработка, Оремору не нужны были деньги.       — Ты думаешь, что я спрашиваю, — промычала Лола. Она сжала багровые губы, такие же багровые, как и пятна на ее руке. — Я тебя уверяю, это не вопрос. У Мясника есть планы, и ты не будешь им сопротивляться.       — Я– — Оремор бросил свою рабочую сумку и указал пальцем на сестру. — Я не часть твоей маленькой армии, твоей игры в захват гребанного флага. И– — он указал на коридор; он готов был поставить свою зарплату на то, что в нем лежала Мать с вскрытым горлом. — Это должно было быть мое убийство. Не твое, ты, эгоистичная сука.       — О, Ромеро, — засмеялась Лола. Она наконец спустилась с лестницы, подошла к брату и взяла его лицо в свою не запятнанную кровью ладонь. Он отказался вздрагивать от ее прикосновения, но, когда она усилила хватку достаточно, чтобы оставить синяки, он напрягся. — Как же я скучала по тебе все эти годы.       — Ты звонила на Рождество, — он сухо напомнил ей. — Я не скучал по тебе.       Лола вздохнула и отпустила его. Подняв другую, окровавленную руку, она вытерла пальцы об лацканы его куртки и сказала:       — Ты должен благодарить меня. Чертовы Морияма отправили посыльного на прошлой неделе — посыльного, о котором я позаботилась. — Она выразительно посмотрела на него. — Ты даже не знал об этом, не так ли? Слишком увлеченный своими рутинными убийствами и ужинами из микроволновки, чтобы заметить, что Тетсудзи все еще следит за нашей семьей.       — Хм, — Оремор отошел от нее, но он не позволил себе признаться, что нет, на самом деле он не знал, что Морияма все еще работали над их делом. Будучи одной из самых влиятельных семей, занимающихся торговлей людьми и сбытом ресурсов с черного рынка, Морияма давно были в натянутых отношениях с компанией Мясника. Малкольмы, верные последователи Русского Террора, переехали из особняка их кузена в Эссексе, чтобы жить под крылом Веснински еще задолго до того, как родился Оремор.       Он не хотел быть частью их мира. Не из-за искаженной морали или чего-либо настолько тонкого, а потому, что Оремор просто был. Оремор был простым. Международные криминальные синдикаты простыми не были. Оремор был обычным. Русские криминальные авторитеты и их лакеи обычными не были. Он не был ничем, выходящим за рамки нормы, ничем экстраординарным. Вражда с ужасающими миллиардерами, напротив, была экстраординарной. И это просто не имело места быть.       — Я знаю, почему ты колеблешься, брат, — сказала Лола с сарказмом в ее нежности. — Для этого нет причин. Зачем отталкивать возможность служить богу? Зачем отказываться от благословений, которые тебе предлагают?       Служить богу, Оремор хотел засмеяться. Он скорее врежет ему в лицо так же, как и каждому Верующему, от помешанного Gottkult до наивных Квакеров.       — Какие благословения предлагает Мясник? — Потребовал Оремор. Он подумал о Маме и о Па, об их бесконечной удаче. Никакие деньги во всем мире не смогли уберечь их шкуру.       — Кровь, — ответила Лола, и Оремор одновременно и ненавидел ее желание убивать, и упивался им: тот же темный отблеск был навсегда вырезан в его собственной душе. — Кровь и кости, брат. Мясник сметет все на своем пути, и мы будем купаться в этих великолепных последствиях.       Оремор покачал головой, несмотря на прекрасные картины, о которых он уже мечтал.       — Тогда почему сейчас? Зачем приходить за мной сейчас?       Правда в том, что, пусть Лола и правда уехала в Университет, посещала она его всего лишь четыре недели. Мясник рано взял ее на работу, а теперь, когда Оремор (почти) достиг нужного возраста, пришло время поприветствовать последнего из Малкольмов. Родители, опять же, были всего лишь побочным ущербом.       — Потому что, — сказала Лола. Она подняла руку к своему горлу, и только сейчас Оремор заметил открытую рану, тянущуюся со стороны ее шеи к ключицу. Он практически улыбнулся; видимо, Мама или Па сопротивлялись. Они были еще более кровожадными, чем их дети.       — Наступает Конец. Наш мир на грани разрушения, и оно будет прекрасно.       Она наклонилась достаточно близко, чтобы Оремор почувствовал остатки ее парфюма, корица и гвоздика. И так, так много крови.       — Мы не оставим от мира ни куска, брат.       Оремор подумал, Может, мы все же были рождены не для того, чтобы быть простыми.       III.       — Почему ты так себя зовешь? — Однажды спросила Лола.       — Имя?       — Твое имя — Ромеро.       Оремор пожал плечами, перестав отмывать свою меццалуну. Мотель, в котором они тогда оставались, предлагал удивительно разнообразный выбор полотенец.       — Когда ты смотришь в отражение, разве твое лицо смотрит на тебя в ответ? Или это другое, полностью твое, но полностью измененное? Бессвязное и противоположное, противоречащее, но идентичное.       Лола скривилась.       — Ты — Ромеро.       — И поэтому я Оремор.       Лола хмыкнула. Она оттянула фиксатор магазина своего глока и начала перезаряжать его.       — То, как ты меня зовешь, не умаляет мои способности, — объяснил Оремор. — Я могу называть тебя Лолой, Алол, Маленьким Демоном. Ты все еще можешь убивать. Точно так же я казню с той же аккуратностью вне зависимости от того, зовешь ты меня по моему имени или нет.       Лола опустила еще одну пулю в магазин.       — Ты говоришь слишком много слов, брат. Это утомляет.       — А ты произносишь столько же бреда.       Лола притворилась, что стреляет сначала ему в голову, а затем себе.       — Как скажешь, брат.       И все.       IV.       Сначала Оремор не ладил с Мясником.       Натан Веснински позаботился об этом. В конце концов, человеку не так уж и нужны все десять пальцев, или оба уха, или уши в целом. Точно не нужны все зубы, и, конечно же, не нужны все ребра. Удивительно, сколько ненужных дополнений есть в человеческом теле. Когда Мясник закончил учить Оремора тому, как ладить со своим начальником, Оремор мог жить так же, как и до этого. На один глаз меньше, без двух резцов, одного клыка и без обоих премоляров, с удаленными ребром, мизинцем и правым ухом–       Возможно, лишние куски Оремора тоже были простым побочным ущербом.       В отличие от Оремора, имя Натана само по себе имело вес. Они не просто так называли его Мясником или Палачом.       Может, это была обратная психология. Может, это был странный вид стокгольмского синдрома. Может, у Оремора в голове все было еще более разъебано, чем он думал. В чем бы ни было дело, когда двое человек Мясника предали его и приняли взятку Мориям, перерезав горло Натана и назначив наказание, подобное очередной попытке поиска его жены и сына, из-за смерти Оремор почувствовал больше гнева, чем когда-либо в своей жизни.       Это был его босс. Его покровитель. Его новый и возвышенный кровью бог, который должен был привести его и Лолу к Концу Света. Когда Оремор продал душу Мяснику, он думал, что результат был гарантирован.       Что должен делать человек, когда он видит, как его бога срывают с того же пьедестала, на котором он поднялся?       Этот человек клянется восстановить справедливость. Убийственная молитва, слетающая с губ Дьявола. Обет, клятва, обещание искупать улицы в крови и плавать в ее реках, если это будет последним, что он сможет сделать. Это человеческая природа.       Морияма заплатят. У наследника Мясника, Натаниэля, принца без короны, будет выбор: коронация или заключение. Лола и Оремор годам преследовали ребенка из теней. Они почти добрались до него, когда Стюарт Хэтфорд ворвался как чертова пародя на deus ex machina. Малкольмы отступили, усилили свои ряды. Они вернулись бы со своим королем либо избрали бы нового, если бы Натаниэль отказался.       Но именно тогда, когда они были готовы захватить поместье в Эссексе, то же место, с которым десятилетия назад Малкольмы были в хороших отношениях, на них обрушились Морияма. Люди Хэтфорда были уничтожены, а Стюарт — убит. Натаниэль снова ускользнул, чтобы его вырастили пешкой для сфальсифицированной доски.       Лола задумывалась, нужно ли было возвращать мальчика.       — Наверно, он такой же бесполезный, как и та сучка, — однажды выплеснула она, говоря про Мэри Хэтфорд. — Я ставлю свое легкое на то, что он даже не знает разницу между кайкэном и кукри. И что, если он не захочет принять свой пост? Что тогда?       Оремор выдохнул, отвозя их к следующему убежищу. По последним данным, Натаниэля вывезли из Эссекса в Киото. Оказывается, Морияма верили, что все люди Мясника выбыли из строя. Было слишком легко проникнуть в ряды Семьи и получить информацию. Впрочем, физически удержать сына их павшего бога было уже сложнее.       — Мы найдем мальчика, — вместо ответа сказал сестре Оремор. — Если слухи верны, Семья готовиться к тому, чтобы отправить его в Университет после совершеннолетия.       Университет. Символ всей коррупции и криминального превосходства.       Фоксборо.       — Там мы его и задержим, — продолжил Оремор. — Помни, Сестра. Нам нужно построить королевство. Не позволяй твоему отрицанию Традиций ли твоим сомнениям помешать нам.       Лола хмыкнула, но не смогла удержать печальную усмешку.       — Кто бы мог подумать, — задумчиво сказала она, — что однажды ты будешь пытаться сохранить наследие так же упорно, как и я?       Не так же, сказал Оремор. Сильнее.       Жизнь не стоит того, если она проста. Спустя время, Оремор наконец это понял. Именно поэтому он чувствовал связь с чем-то бóльшим, когда он наконец освободил Простой и Нормальный мусор от их мучительного дыхания.       Забавно. Возможно, Оремор создал собственного бога из пыли и пепла, оставшихся от его греха.       Погрузившись в мысли, Лола выглянула из пассажирского окна. Ее заостренные ногти — скорее, когти, — сжимались на сложенных на груди руках.       — Итак, Брат, — наконец сказала она, когда Оремор съехал на шоссе. — Ты говорил про Фоксборо?       Там была вакансия уборщика. Лола была согласна на это. Оремор предпочитал что-то другое. После двух билетов на самолет, поездки на такси и пятнадцатиминутного поиска, Оремор позаботился о главном садовнике в Фоксборо. Похоронил его в той же земле, за которой он ухаживал. На следующий день появилось объявление о свободной позиции. Оремор подал заявление. Через неделю его наняли.       Садоводство. Уборка. Легкие должности. Простые прикрытия. Против них было только Время. Но Малкольмы цеплялись за возможность, как муравьи за смазанный медом труп. Уже через месяц работы в Университете подвешенный язык Оремора работал ему на руку, распространяя байку за легендой за скандалом, чтобы укрепить достоверность пребывания и для него, и для Лолы. Правда стала выдумкой, а воспоминания стали искаженными. Даже если вы спросите декана о Малкольмах, которые легко скрывались под псевдонимами, он бы рассказал вам о десятках годах их работы в Университете. Несмотря на то, что, когда Нил Джостен попал в Фоксборо, прошло всего лишь пару лет.       Их маскировки тоже помогали. Очень старый трюк. Хотя стеклянный глаз Оремора и зубные протезы были не самыми удобными.       Но Малкольмы ждали своего часа. Они были как никогда терпеливыми. Они не стремились к тому, чтобы конец света наступил мгновенно. Их не волновало, что Морияма все еще были в деле.       Потому что несмотря ни на что, род Веснински снова восстанет. Даже Рим должен быть пасть, а время Мориям подходило к концу.       В это время у Лолы — Алол, она все-таки смирилась с тем, чтобы ее так звали в Фоксе, — и Оремора были другие дела, которыми они могли заняться. Другие проблемы.       И они чертовски хорошо использовали это время.       V.       Натаниэль был не единственным вложением, которое Морияма решили отправить в Фокс. До Натаниэля был Сет Гордон. До Сета была Люся Цветкова. До Люси — Андреа Гутьеррес. У всех абсолютно разные предыстории, но их всех объединял один фактор: их покровитель.       Именно Лола решила избавляться от вложений Мориям, пока они ждали появления Натаниэля; это должны были быть небольшие потягивания паутины, которую Морияма для себя же и сплели, и у них не должно было быть никакой возможности доказать, кто нацелился на молодых новобранцев Семьи. Надо только преподнести смерти как самоубийства или нападения диких животных. Даже если органы начинали что-то подозревать (едва ли, Фоксборо прекрасно известен за то, как он отклоняет все внешние вопросы), у Малкольмов всегда были лишние средства, чтобы замести следы. Но помимо множества новобранцев, которых они истребили, больше всего они хотели смерти Кевина Дэя. Если бы не попытка забрать сына их павшего лидера, если бы Лола и Оремор могли бы убить мальчика, которого Морияма так хотели вернуть, Малкольмы могли бы кое-как отомстить.       За исключением того, что подобраться к Кевину оказалось еще сложнее, чем поймать Натаниэля… но по другой причине.       Эндрю Миньярд был другой причиной. Непредвиденной переменной в планах Лолы и Оремора. Проблема была в том, что, когда Кевин Дэй объявился на кампусе, главной миссией Эндрю стала его защита, несмотря на другие дела. Даже хуже: за Эндрю стояло невыносимо влиятельное государственное агентство. Его резкое убийство было бы объявлением войны — войны, которую Малкольмы никогда бы не смогли выиграть. Но было слишком утомительно позволять ему жить и продолжать старательно защищать Кевина Дэя каждую секунду.       — Он не стоит нашего времени, — однажды сказал Оремор, имея в виду Эндрю, пока Лола шла в кладовую. Она «делилась» своими мыслями о том, что им нужно делать, пока они ждут прибытия сына Мясника в течение нескольких месяцев.       — Нет. Стоит. Они оба стоят, — поспорила Лола. — Убьешь Дэя — и нагадишь на все планы Мориям. Убьешь Миньярда — и нагадишь на ебаный ОБПД.       — Думаю, ты имеешь в виду выбесишь. — Оремор зевнул. — Ты что, слепая, Сестра? ОБПД точно отомстят, если мы навредим их вундеркинду. Семья точно отменит все свои планы касательно мальчика Натана, если Дэй будет вне игры. Сфокусируйся на миссии, а не на побочках.       Лола отмахнулась.       — Ты и твои чертовы побочки.       Ему стоило догадаться, что она его не послушает. Спустя неделю беспокойного ожидания, Лола, поглощенная кровожадностью, пробралась в общежитие близнецов Миньярдов, когда их не было дома. У «уборщицы» правда были свои преимущества. Одна забытая бутылка для воды, пакетик Крекерной Пыли, и судьба Эндрю должна была быть предрешена.       Акцент на должна была.       Сказать, что Оремор был в ярости, — значит, ничего не сказать. Мало того, что Лола не обсудила с ним ее попытку убийства, так еще и эта попытка провалилась. Вопреки всему, Эндрю Миньярд выжил. И в качестве вишенки на торте, ОБПД теперь были в поисках того, кто отравил Эндрю.       Чертовы непредвиденные переменные.       Из хорошего: Миньярд вроде бы не подозревал никакие внешние силы. Он был слишком занят докладами об обычных делах — о данных о торговле людьми, о новых правителях империи Арсон, о преподавателях, которые тратили больше времени на неэтичные эксперименты на живых существах, и так далее, — его Начальнику Оперативного отдела и продолжением его жалкой миссии телохранителя, чтобы заметить нового игрока на поле. К моменту, как объявился Натаниэль, Оремор полагал, Миньярд не имел ни малейшего понятия о том, насколько беспомощным он был в Фоксборо. Неосознанно оказавшимся между невидимыми сетями Мориям и Малкольмов.       Это было практически поэтично, подумал Оремор. Как его Петля.       Если не считать возможность охотиться и убивать, Петля была главной причиной, почему Оремор любил свою работу. Дуб не переставал его удивлять, особенно учитывая легенды, которые ходили вокруг него. Некоторые считали, что Оремор выдумал эти истории, но на самом деле Оремор узнал о них в учебнике по истории Фоксборо, который Алол нашла, когда убиралась в Уизерспир. Ему нравилась история. В истории было много Традиций. Оремор поклонялся Традициям.       Он даже не создавал песню, которую, как думают студенты, он выдумал. Он просто пел стишок, который нашел во Временах и Путях: Погружении в Фоксборо и Ее Историю. Если бы какой-нибудь студент, знающий свое дело, открыл учебник, он бы узнал что–       Пятерых там найдут, но уйдет лишь один       Четверых на весу, никого нет в живых       Трижды споткнувшись, теперь не бежит       Дважды моргнет, а глаза — из орбит       Одинокий совсем, лишенный комфорта       Уходит пугающе долго       С щеками, лишенными крови       И именно так каждый понял       Что скоро света конец       — также известную, как первая (и единственная) колыбельная Фоксборо, можно было найти в девятой секции четвертой главы.       Оремор не совсем понимал одержимость пугающими и немного угрожающими детскими песнями, но он не жалуется. На самом деле он только поддерживает тренд. В данный момент он напевает песенку, подстригая секатором верхушку куста камелий и поглядывая на пару студентов, которые сидели под вязом к западу от него. Студенты, похоже, либо ждал кого-то, либо отмораживали себе задницы просто так. Оремору было бы все равно, если бы он не знал, кем были эти студенты.       Оремор запомнил, что надо найти Алол как можно скорее.       Их принц нашел союзника в лице Королевы.       VI.       — … и проблема в том, что даже у самых восхваляемых мыслителей могут быть самые аморальные ценности.       Кевин выразительно жестикулирует своей левой рукой, пытаясь подчеркнуть смысл своей точки зрения, какой бы она не была. Что-то о крутом парне, что-то об умном парне, и другое проблематичное философское дерьмо. Нил не уделял его словам достаточно внимания, чтобы быть уверенным, пока он опирался головой на плечо Кевина и пока тот заканчивал их урок о Фуко. Нил хотя бы знал, что они обсуждают Фуко. Но в какой-то момент Кевин упомянул сериализм и хлысты, так что Нил не был уверен.       — Нил. Нил, ты вообще слушаешь?       Нил моргает, выходя из размышлений, и неосознанно зарываясь носом в место между плечом и шеей Кевина.       — Bien sûr que oui, — бездумно бормочет он.       Они сидят бок о бок под деревом, которое едва укрывает их от снега. Тот факт, что на улице адски холодно (ха, шутка про Данте, думает Нил), становится только оправданием для того, чтобы сильнее прижаться к парню рядом с ним. Кевин вроде не против, но он постоянно взмахивает руками и резко двигался из-за восторга от каких-то идей, так что Нилу приходится подстраиваться, если он не хочет, чтобы ему в ребра прилетел локоть.       Но Нил не может врать о таком. Нил ни за что не может пропускать восторженное выражение лица Кевина, когда он на чем-то сфокусирован.       — Врешь, — усмехается Кевин. — Ты без понятия, о чем я только что говорил.       Судя по часам Нила, время занятия истекло пятнадцать минут назад. Что значит, что его на самом деле нельзя винить в том, что он не уделял достаточно внимания той части лекции, которую Кевин читал на быстром французском. Не то чтобы у Нила есть проблемы с пониманием, пусть он и не хочет, чтобы Кевин знал это. Дело в том, что ему намного интереснее следить за движением мышц Кевина, когда он взмахивает руками, или за глубоким голосом Кевина, когда он все сильнее набирает обороты, или за тем, как снег падает на темные, покрытые шрамами ладони Кевина, которые лишний раз напоминают Нилу о том, как решительно он готов защищать эти руки от боли.       — Как связаны французский садист и вопросительные местоимения? — Отмечает Нил. Когда Кевин открывает и закрывает рот без убедительного ответа, Нил смеется. — Все нормально. Ты милый, когда ты так взволнован.       Когда он понимает, что он сказал, уже слишком поздно забирать свои слова назад. Кевин краснеет, и, пока лицо Нила краснеет, он прижимается щекой к воротнику Кевина.       — Эм. Ты можешь не отвечать.       — Нет, это– — Кевин откашливается, и Нил очень хочет увидеть его выражение лица. Он зол? Ему некомфортно? — Ты прав, я отвлекся. Прости. Мы можем обсудить местоимения в другой раз? Если ты не против.       — Ага, — выдыхает Нил. Согласие — это просто. Нил может сделать что-то простое. Что не так просто, так это то, что ранее расслабленная атмосфера, похоже, растворилась в февральской прохладе. Несмотря на то, что он ненавидит холод, Нил отчаянно хочет зацепиться за него. Пока холодно, время не идет вперед и май все еще вдалеке. Пока холодно, он помнит, что он жив. Что там говорил Камю? Au milieu de l'hiver, j'ai découvert en moi un invincible été. Или так процитировал Кевин, прямо перед тем, как с ухмылкой кинуть снежок в кустарниковую скульптуру.       Нил поднимается с Кевина, тут же заскучав по теплому касанию. Он так сильно хочет жить, что это убивает его. Но он не может позволить своим желаниям помешать чужой жизни. Он не настолько эгоистичный.       Пока Нил отстраняется, Кевин смотрит на него со взглядом, который Нил не может понять. Вместо того, чтобы зацикливаться на нем, Нил отворачивается к раскиданным книгам и сумкам, которые лежат на траве и уже покрылись тонким слоем снега. Сумка для тренировок Кевина упала на бок — она осталась после его похода в зал в тот день. Они могли бы пойти внутрь, но Кевин должен встретиться с Эндрю, и Нил был не против того, чтобы позаниматься на улице, пока они ждали возвращения блондина с Охотничьего Поля. Прошла неделя с инцидента на Площади Кортов, и Нил вроде как уверен, что Эндрю не будет настолько же вспыльчивым. Ну, наверное.       Что правда волнует Нила, так это постоянный взгляд садовника, который продолжает следить за ними издалека. Кевин не замечает его, а Нил не отмечает его присутствие, не вслух. Но само знание того, что за ним следят, причем не то чтобы незаметно, тревожит.       — Итак, Нил, — начинает Кевин, возвращая внимание Нила на себя. Он все больше укутывается в свое пальто, словно отсутствие Нила вызвало настолько сильное изменение температуры. Как минимум, в случае Нила это было правдой. — Я подумал, вдруг– м-м, ты хотел встретиться на этой неделе.       Нил не отводит взгляд от его сумки, которая все еще открыта и лежит на земле.       — Я думал, что мы уже договорились по поводу следующего занятия.       Краем глаза Нил видит, как Кевин неловко краснеет.       — Ну, да, — говорит он, — но я имел в виду не на занятии. Мы же никогда. Типа. Не встречались помимо этого.       — Оу. Эм.       Насколько эгоистично — ухватиться за ниточку, которую ему предлагают? Насколько опасно — поддаться, только один раз? Нил может сколько угодно врать себе и оправдывать свои ошибки, пока он проводит время с Кевином на «занятиях» и пока он подглядывает за его тренировками по экси и репетициями в театре — пусть и последние оправдания уже на грани, да и Нил не может отрицать, что он все еще потакает своим желаниям, когда следит за тем, как Эндрю следит за Кевином.       Нил поворачивается, чтобы увидеть собранное, но полное надежды лицо Кевина, и необъяснимая часть Нила внезапно хочет плакать. Надежда, такая хрупкая маска, а Кевин носит ее, словно корону. Королева среди проклятых. Его королева.       О, только не его. Никогда не была его.       Может, именно поэтому Нил хочет плакать. Эмоции — такая глупая сторона человека.       — Я не против, но… — Нил затихает, подбираясь обратно к Кевину и осторожно кладя голову ему на плечо. Какую ложь стоит выбрать в этот раз? Он словно выбирает конфету из корзинки, но вместо сладостей в ней одни гадости. Сладость или гадость, сладостьили гадость, только моя ложь мне в радость.       — Я очень занят, — глупо заканчивает он.       Кевин хмурится, но заметно расслабляется, когда Нил возвращается на место рядом с его грудью.       — Ты уверен? На этой неделе будет вечеринка. Не то чтобы это нравится мне или Эндрю, но там может быть весело. Как минимум, там можно снять напряжение.       Вечеринка. Нил готов был засмеяться. На что похожа вечеринка в Фоксборо? Наркотики и ссоры точно будут детским лепетом. Там может быть абсолютно все, от чего Нила отчаянно пытаются уберечь его инстинкты. Но все равно одна пара магнитов продолжает притягивать Нила, как чертово заклинание: Эндрю и Кевин.       — И Эндрю будет не против, если я присоединюсь? — Уже второй раз за день, Нил понимает, что он сказал, уже после того, как он может проконтролировать себя. Пусть со своего места Нил и не видит, но он может представить, как Кевин начинает хмуриться еще сильнее.       — Конечно нет. Он не ненавидит тебя, — легко говорит Кевин. — Типа, да, это может так выглядеть, но он ведет себя так со всеми. Не принимай близко к сердцу.       «Не ненавидит меня,» ага, конечно, думает Нил. Наконец-то, он сдерживает язык за зубами.       — Вам там уютненько?       Вспомнишь блядское солнце.       — Мне сфотографировать? — С сарказмом продолжает Эндрю, подходя к паре. Скорее всего, он вышел из-за дерева, потому что Нил не заметил его. Что6 вообще-то, должно быть невозможным: его волосы настолько светлые, что они напоминают лед, а его куртка настолько темная, что он мог бы сойти за Жнеца. За самого низкого, но самого навязчивого Жнеца из всех, кого Нил видел. Но и на жесткую привлекательность парня нельзя жаловаться.       — Я не фотогеничный, — шутил Нил, поднимаясь. Это помогает ему отвлечься от того, как ускоряется его сердцебиение, когда Эндрю подходит ближе– хотя Нил не уверен, это из-за того, что Эндрю подкрался к ним, или из-за его присутствия в целом.       — Хей, Дрю, — Кевин улыбается ему, и Нил не упускает то, как взгляд Эндрю мимолетно смягчается, когда блондин поворачивается к его возлюбленному. — Как там Рене?       Вопрос напоминает Нилу о том, почему вообще они ждали Эндрю. Он не реагирует на упоминание второго агента, а Эндрю пожимает плечами.       — Такая же назойливая. Не знаю, почему терплю ее.       Кевин усмехается.       — Ты всегда так говоришь, но ты все равно носишь браслет, который она сделала тебе в прошлом году.       Не разрывая зрительный контакт с Кевином, Эндрю стягивает черно-красную веревочку с его левого запястья и прячет ее в карман куртки.       — Я не знаю, о чем ты говоришь.       Кевин смеется, а Нил улыбается. Эндрю невозмутимо почесывает челюсть. Это заставляет Кевина рассмеяться еще сильнее, и Нил уверен, что он не выдумал то, какими взглядами они с Эндрю обменялись, услышав этот яркий звук.       Взглядами, которые говорят, Его счастье превыше всего.       Взглядами, которые говорят, Его безопасность превыше моей.       Взглядами, которые говорят, У нас одна цель, не так ли?       Эндрю слабо хмыкает, словно пытаясь развеять этот странный момент взаимопонимания между ними. Кевин берет свою сумку и встает, и через мгновение протягивает ладонь Нилу. Тот берется за нее, не колеблясь ни секунды.       — Merci, — бормочет он, и уголок губ Кевина поднимается в улыбке.       Эндрю зажигает сигарету, и следит за тем, как руки Нила и Кевина расходятся. Нил снова чувствует, что за ним следят, но в этот раз это не настораживает. Это что-то абсолютно новое, что-то, что Нил не готов назвать.       — Твой дядя — выпускник Фоксборо?       Внезапный вопрос заставляет Нила сдержать шок. Он закидывает книгу в сумку и игнорирует мурашки, бегущие по коже.       — Прости?       — Такой вежливый, — цокает Эндрю, затягиваясь своим Парламентом. — Я не люблю повторяться, Нил.       Он не помнит, чтобы Эндрю когда-либо называл Нила по имени, но если это когда-то и случалось, Нил точно не помнит приятный узел, сворачивающийся у него в животе от одного произнесенного слога с южным акцентом Эндрю.       — А, да, — говорит Нил. — Он выпустился несколько десяткой лет назад. А что?       Эндрю снова пожимает плечами. Дым от его сигареты крутится вокруг его носа, и Нил представляет уморительного дракона, который готовится к нападению.       — Просто любопытно. Я узнал имя Стюарта Хэтфорда, наверное, видел где-то в коридорах, — объясняет Эндрю. — Может, он был спортсменом? Наверняка я видел его имя на каком-нибудь трофее.       Нил начинает кивать. Его сердцебиение снова ускоряется; хоть он и знает, что игра Эндрю должна быть масштабнее — чертовы назойливые агенты ОБПД, — но он пока не замечает никаких ловушек.       Наивный Кевин закидывает сумку на плечо.       — О, круто. Он случайно не играл в экси?       — Не-а, регби, — говорит Нил. Эндрю хмыкает, но Нил не знает почему. Перед тем, как ему удается спросить, Эндрю поворачивает к Кевину.       — Готов, дорогой?       Кевин краснеет.       — А, да. — Он смотрит на Нила. — Тогда до среды? Местоимения и синтаксис?       После кивка Нила, Кевин решает испытать удачу:       — И в пятницу… вечеринка?       Эндрю выдыхает кольцо дыма.       — Вау, местоимения, синтаксис и вечеринки, — бормочет он. Но на удивление Нила и к счастью Кевина, он не возражает.       — Я– — Нил хочет сказать, Я подумаю об этом, но еще один взгляд на корону из шипов надежды Кевина и вызывающий взгляд Эндрю заставляет Нила сдаться. Если все это пойдет прахом, Нил сможет сказать, что он сделал все, что мог. Правда, он пытался.       — Отлично. — Кевин улыбается и делает полшага вперед до того, как остановиться с поникшей усмешкой. Нилу требуется только секунда для того, чтобы понять, что Кевин застрял в первозданной неуверенности: стоит ли ему обнять Нила в расставании или неловко помахать ему на прощание.       Нил решает скорее положить конец его страданиям и встречает Кевина на полпути, обнимая его.       В тот же момент руки Кевина оборачиваются вокруг плечей Нила. Это объятие достаточно тесное, чтобы прочувствовать безопасность, но достаточно свободное, чтобы не ощущать себя скованным. Саморазрушительная часть Нила отчаянно стремится к последнему. Может, именно поэтому Эндрю зовет его лисом. Все-таки, суждено ли ему быть пойманным?       Когда Кевин отстраняется, Нил прикусывает язык до крови, чтобы не заскулить от потери. Глаза Эндрю блестят от убийственного удивления, словно он знает о внутренних метаниях Нила.       — Я не буду тебя обнимать, — нежно говорит Эндрю.       — Понял, — отвечает Нил. Он почти чувствует никотин на губах Эндрю, когда тот облизывает сигарету, хотя, может, это все его воображение. Эндрю берет Кевина под руку и последний раз осматривает Нила. Нил сглатывает под тяжелым взглядом.       — И передай от меня привет дорогому Дядюшке Стю, — говорит Эндрю, его слова насквозь пропитаны неискренностью. — Я уверен, что он очень горд тем, как его племянник преуспевает в такой престижной Академии.       Кевин бормочет что-то неразборчивое Эндрю, но позволяет ему увести себя, в последний раз махая Нилу. Нил слишком сфокусирован на силуэтах, уходящих вдаль и вне поля зрения, на двух магнитах, оттянутых все дальше и дальше от него, чтобы заметить ловушки, в которые он попал.       Он настолько отвлечен, что он не видит, как Оремор все еще следит за ним с его насеста около камелий.       Он настолько отвлечен, что он не замечает Сицилу, идущих по дорожке и останавливающихся для того, чтобы осмотреть его, перед тем, как продолжить идти под руку с до безумия влюбленным двойником Миньярда.       Он настолько чрезвычайно отвлечен, что он даже не встревожен тем, что Эндрю упомянул Стюарта, потому что Нил забыл о том, что он ни разу не говорил Эндрю, как зовут его дядю.       VII.       Дверь еще не закрылась полностью, но Эндрю уже толкает Кевина к его кровати и практически рычит:       — Oui ou non, Кевин?       — Я ебать как люблю, когда ты говоришь по-французски, — Кевин стонет и падает спиной вперед на идеально чистое одеяло. По какой-то странной причине Эндрю каждое утро застилает кровать. Это особенно бесполезно, учитывая то, как часто они устраивают беспорядок на ней же, но что ж.       — Baise-moi, oh mon dieu.       Эндрю скидывает свою куртку и с тяжелым взглядом наблюдает, как Кевин раздевается. — Бог тебя не трахнет, но я постараюсь.       Если честно, он не уверен, что стало причиной его внезапной страсти. Как точно это назвали — иррациональные вожделения Платона. Может, дело в их разговоре с Рене и в постоянном напоминании о том, что Кевин — его. Создан для его защиты, для его охраны, для того, чтобы назвать Кевина его. Может, дело в двояких эмоциях, которые только усиливаются каждый раз, когда он находится в радиусе ста метров от Нила.       Может, дело в звере внутри него, который никогда не развился до конца, когда боги прокляли его страстью. Слова Хьюза появляются в сознании Эндрю–       Страсть для нас       Это двойная смерть,       Ровно, как когда       Наш общий вздох померк,       — подталкивая его ближе к Кевину. Неизбежно, как всегда неизбежно.       Что бы то ни было:       — Ответь мне, дорогой, — говорит Эндрю. Он помогает Кевину расшнуровать его ботинки и небрежно бросает их через всю комнату. Аарон не вернется с занятий еще, как минимум, полчаса, если он понимает, что для него же будет лучше.       — Что? — Кевин усмехается. — С каких пор пор «трахни меня» перестало быть ответом на твой вопрос? Я не знаю, как еще объяснить.       Он опирается на локти, все еще лежа полуголым на одеяле. Этот соблазнительный вид напоминает Эндрю о том, что желание — это слабость. Он не уверен, когда его золотой Адонис стал Ахиллесовой пятой. Он также не уверен, есть ли у него все еще силы отказаться от этого, и были ли они у него изначально.       Может, с самого начала он уже был обречен, как и все смертные.       — Да, — говорит Эндрю, игнорируя то, как Кевин закатывает глаза, — или нет.       Он наклоняется над кроватью и садится на бедра Кевина, хотя досадно, что он все еще остается в брюках.       — Именно так ты можешь объяснить.       — Да, Эндрю, — говорит Кевин. Его голос смягчается, когда он приподнимается, чтобы почувствовать горячий поцелуй Эндрю, его стон перемешивается с очередным подтверждением, когда Эндрю проходится по его губам языком перед тем, как углубить поцелуй. Он на вкус словно дым и мед, словно смертельная любовь. — Да, блять, ты знаешь, что да–       Устное согласие всегда служило топливом, так что сейчас Эндрю тут же хватает штаны Кевина, расстегивая и стягивая их с его длинных ног одним быстрым движением. Кевин понимает нетерпеливость Эндрю. Он наклоняется, чтобы открыть ящик в прикроватной тумбочке и достать бутылочку со смазкой и презервативом, пока Эндрю скидывает их штаны в ту же кучу, где осталась их обувь.       — Подними бедра для меня, mon cher.       Кевин невольно хватается за одеяло и позволяет Эндрю снять с него оставшуюся одежду и положить подушку под задницу. Его бедра дрожат от ожидания, но когда Эндрю вместе с медленными поцелуями начинает двигаться от внутренней стороны бедра до его груди, его дыхание сбивается по совсем другой причине.       Эндрю — не самый нежный любовник, но он самый искренний, и Кевин будет защищать эту привилегию до конца своей жизни.       — Я могу– Могу касаться тебя? — Кевин спрашивает, выдавливая слова, когда Эндрю начинает двигать рукой параллельно его аккуратному поклонению телу Кевина. Под зубами Эндрю медленно расцветает засос, прямо под правым соском Кевина, так еще и его рука нещадно сжимает его член, и это так невыносимо, и они едва начали. — О, блять. Блять, Дрю.       Эндрю останавливается, чтобы произнести строгое нет перед тем, как вернуться к делу. Отказ — это не попытка оттолкнуть, а попытка воздержаться. Эндрю обожает видеть, как Кевин свободно извивается под ним, как нужда в контакте изнуряет его до отчаяния. Его язык проходится по следам, которые он оставил на груди Кевина, словно помечая его, и Кевин не находит в себе сил для смущения. Пусть его помечают. Пусть на него заявят права. Это совсем не та принадлежность, которую Кевин уже испытывал на себе, а контраст в обстоятельствах просто восхитителен.       Во-первых, он хочет этого. Больше, чем любое мучительно прикосновение от Семьи. Ему больше не нужно сдерживать то, чего он желает, то, чего он хочет, то, в чем он нуждается, когда Эндрю заботится о нем. Причем у тех, кто сдерживает свои желания, они просто достаточно слабы, чтобы их можно было сдержать. Их с Эндрю желания — наоборот.       В конце концов, слабость работает в обе стороны.       — Эндрю–       Он крутит соски Кевина ловкими пальцами, и его глаза блестят, когда Кевин выгибает спину и прерывисто вздыхает.       — Que veux-tu ma reine?       — Тебя. — О, Кевин обожает, когда Эндрю так говорит с ним. — О, боже– тебя, Эндрю.       В глубине души бессмысленная часть Кевина думает, стал бы Эндрю разговаривать с Нилом так же мягко. Он может представить лицо Нила, которое покраснело бы, как клубничные свечи, от света Эндрю. Он думает о шрамах и мягкости ладоней Нила, когда те были окутаны руками Кевина, об узлах в груди Нила, которые так и просят, чтобы их распутали. Может, Кевин наконец-то сходит с ума. Но он не может перестать думать о Ниле между ним и Эндрю. Он не разделял бы их, а объединял. Присоединялся. Дополнял.       — Эндрю, ты мне нужен, — шепчет Кевин. — J'ai besoin de vous.       Эндрю мычит. Его голос абсолютно спокоен, когда он говорит:       — Никто не учил тебя, что терпение — это благодетель?       — но его покрасневшая кожа выдает его притворство.       — Что ты знаешь о благодетелях? — Кевин смеется. Звук заставляет сердце Эндрю разгораться, и оно трепещет, когда он встречается с пораженными голубыми глазами Кевина.       Но у Кевина не голубые глаза.       — Дрю? — Кевин изгибает бровь, увидев выражение лица Эндрю. — Что такое?       Эндрю моргает, и цвет растворяется, уступая место родному можжевельнику.       — Идиот, — несерьезно говорит Эндрю. Он нежно толкает Кевина вниз, опираясь на одну руку, чтобы наклониться над Кевином и возобновить поцелуй. Кевин красиво подчиняется напору, размыкая и губы, и ноги одновременно, чтобы Эндрю мог прижаться еще ближе. Ему нужен Эндрю — Он ему нужен везде, и Кевин был абсолютным придурком, когда думал, что сможет сопротивляться Эндрю.       — Ты трахнешь меня? — Шепчет Кевин. Он дрожит под Эндрю, думая о том, сможет ли ему достаточно повезти, чтобы он мог в таком же состоянии умереть под ним. Божественная смерть.       Смертельная любовь. Но чертовски искренняя.       — Да, — обещает Эндрю, покусывая местечко под челюстью Кевина. Он не торопится, подготавливая Кевина, и болезненно сжимает челюсти, чтобы скрыть улыбку от того, как Кевин становится все более отчаянным под ним. То, как его руки безуспешно хватаются за одеяло, заставляет Эндрю наконец пощадить его и позволить Кевину касаться: его рук, его шеи, его все еще покрытой одеждой груди. Кевин радостно выдыхают, когда его руки возвращаются к делу, возвращаются домой.       Когда Эндрю наконец проникает третьим пальцем в Кевина, он не может сдержать небольшую самодовольную усмешку, когда тихие стоны Кевина становятся все громче.       — Не все сейчас на занятиях, дорогой, — напоминает ему Эндрю. — Тебе стоит быть потише.       — Твои соседи на прошлой неделе устроили оргию, — между быстрыми вздохами отмечает Кевин, пока Эндрю продолжает работать пальцами. — Я думаю– о, блять– я думаю, они потерпят.       — Не оргию, — говорит эндрю только ради того, чтобы возразить. Он слизывает капельку пота с шеи Кевина, хмыкая, когда Кевин вздрагивает. — Вакханалию. Их бесит, когда ты называешь это как-то иначе.       — Эй, Дрю, — Кевин стонет. — Не говори умные слова во время секса. Это запрещено.       Эндрю достает пальцы из задницы Кевина, усмехаясь последовавшему поскуливанию.       — Я думал для тебя ум — это прелюдия. Тебя это возбуждает.       — О, иди нахуй, — говорит Кевин с полусмехом-полувздохом. Он приподнимает бедра, и его мышцы прекрасно вздрагивают. Что на самом деле очень несправедливо, если Эндрю будет говорить честно. Никто не должен выглядеть так восхитительно.       — Нет, — решает Эндрю. — На хуй идешь ты.       Смех Кевина растворяется, когда Эндрю надевает презерватив и дразняще касается смазанным членом его входа. Эндрю не требуется много времени, чтобы толкнуться вперед до того, как он оказывается почти полностью внутри, и тогда легкие Кевина уже едва функционируют достаточно хорошо, чтобы продолжать дышать.       Легкие лучи света проникают через шторы, раскрашивая лицо и плечи Эндрю контрастами света и тени, пока он медленно двигается внутри Кевина. В этот момент Кевин наконец понимает, что значит невозможность вздохнуть от любви. Эрос украл его воздух, заменяя его на чистое обожание парня напротив него.       Я бы поклонялся тебе, несмотря ни на что.       Когда Кевин кивает, обвивая руки вокруг шеи Эндрю, словно он — спасательный круг, Эндрю начинает двигаться. Он толкает бедра, погружаясь в тело Кевина. Боль от растяжения всегда с Кевином, но удовольствие, теплящееся в нем, в разы перевешивает дискомфорт. Это не чистый покой или блаженство; это спичка, брошенная в бензин, это кровь на костях, это феникс и шторм — это настолько сильно лучше, чем простые слова.       Любовь не мягкая, как говорят поэты. У любви есть опасные зубы и раны, которые никогда не заживают.       Кевин считает, что это благородная жертва.       — Я– О, блять.       Он хочет говорить. Он хочет дать Эндрю знать, как ему хорошо, убедить Эндрю, что он любит, когда тот внутри него, когда тот разрывает его на части, собирая во что-то новое. Это возрождение, опьяняющее воскрешение.       Эндрю нравится слышать подобные слова, даже если он никогда не признается в этом. Нравится знать, что то, что он делает, не просто желаемо, но и восхитительно.       Но Кевин не может подобрать слова, чтобы сказать ему это, пока Эндрю продолжает разбирать его на куски. Бедра дрожат, дыхание сбивается, губы пульсируют напротив губ Кевина. Огонь разгорается в сердце Кевина и сжигает его кожу. Ему забавно внезапно осознать контраст между прикосновениями Эндрю и Нила — одно настолько теплое, что оно бы могла поджечь весь мир, второе настолько холодно, что оно бы могло заморозить ад. Радикальные противоположности, и Кевин пал жертвой обеих.       — Боже, Эндрю, — стонет он.       — Бога здесь нет, — исправляет Эндрю, его губы касаются шеи Кевина, пока он продолжает двигаться внутри него.       — Да, но ты-то здесь. — И это бесконечно лучше.       Кевин опускает руку, чтобы дотронуться до себя, но Эндрю заставляет его остановиться одними искрами в его глазах.       — Дрю, я–       — Нет.       Эндрю меняет угол, чтобы достать до простаты Кевина, из-за чего тот утыкается лицом в подушку и подавляет крик. Эндрю наклоняется и ловит губы Кевина, проглатывая каждый славный стон и всхлип. Эта любовь — это пытка, которую Кевин совсем не хочет избегать. Он дрожит, пока Эндрю подталкивает его все ближе к небытию, и все остальное становится неважным. Время и пространство перестают существовать, и, возможно, католики имеют в виду именно это, когда говорят, что рай — это состояние единства с Богом. Он никогда не чувствовал такой связи, такого объединения с другим человеком. Само существование становится всепоглощающим.       Потому что дело не в сексе, а в разрывающейся плотине, и в раскрывающихся шлюзах, и в свете Эндрю, словно он — умирающая звезда, за которой Кевин следует, чтобы ночью вернуться домой. В этом есть что-то еще — кто-то еще, какая-то истина, какая-то неизбежность, — что не перестает напоминать им о себе. Но сейчас это тень, которую ни один из них не готов признавать, но они знают о ее присутствии так же, как они знают о присутствии друг друга. Это призрак, возможность, предложение, для игнорирования которого им не хватает сил. Хотя не то чтобы они хотят это делать.       Конец света не наступает с оргазмом Кевина, но он чертовски близок.       Вскоре Эндрю следует за ним. Он становится источником чрезмерной стимуляции для Кевина, и тот выдерживает это все, когда Эндрю кончает, когда его плечи дрожат, а губы раскрываются напротив кожи Кевина. Земля и ее побочки возвращаются на место к тому моменту, как Эндрю отстраняется и протирает Кевина. Они не говорят; им нечего сказать. Расслабление и понимание не всегда должны быть произнесены вслух.       Но в этом есть что-то еще. Что-то, о чем они не говорят. Кевин сворачивается под одеялом Эндрю, когда тот слезает с кровати, чтобы сразу потянуться за сигаретой. Он не против, Эндрю все равно скоро вернется к нему.       На улице потихоньку угасает свет. Он заставляет тени плясать по комнате, подчеркивая его бледность, словно он в нуарном фильме. Послевкусие возвращает в голову Кевина незваное воспоминание о клубничных свечах. Под его головой лежит мягкая подушка, и он прекрасно понимает, какие мысли крутятся в голове Эндрю, когда тот поджигает сигарету.       Через всю комнату Эндрю встречается взглядом с Кевином и возвращается обратно. Он наклоняется и мягко целует щеки Кевина: его губы колеблются над шрамами Кевина, целуя сначала правую, затем левую щеку. Кевин грустно улыбается, но не из-за Эндрю. Из-за человека, который тоже должен быть здесь.       Конец света не наступает, но они оба знают, что он близко.       Они просто не хотят признавать это.