This is the Way the World Ends

      I.       В каждой истории есть три стороны:       Первый взгляд. Противоположный. И Истина.       В каждой истории есть три стороны, но у тебя всего два глаза. Два уха.       Если повезет.       И иногда тебе едва хватает доверия, чтобы потратить его на одну из сторон.       Жаль, но такова жизнь. Таковы факты. Такова Реальность.       У лиса есть история.       У Королевы есть своя.       И шпион, выживший, наихудший лжец из всех точно может что-то добавить.       Но как рассказать историю, если у них у всех разные слова? Разные интерпретации, разные перспективы, разные – существования – смешанные воедино?       Потому что есть тонкая грань между Истиной и Реальностью. Она настолько тонка, настолько скромна, что ты легко можешь ее упустить, если не будешь обращать внимание.       Ты можешь закончить историю?       II.       Все начинается так:       Грязное зеркало, полупустая бутылка геля для волос.       Галстук на полу, три души, опасно связанные друг с другом.       Янтарные спички горят в воздухе, и это похоже на сон, и Нил нарушается хрупкую тишину, когда говорит:       – Что случилось с твоим лицом?       В истории не должно быть такого сюжета. Но кому это известно, когда ты сам проживаешь ее? Сегодня должна быть вечеринка. Или она уже прошла? Но сон не даст никаких ответов. Пока нет.       Напротив Нила руки Кевина замирают в притворном спокойствии. Его собственная перспектива, его собственное отражение в стекле. Капля густого меда капает с кончика его пальца. Чересчур. Всегда чересчур. Даже спустя столько времени Кевин плохо обращается с тоналкой–       Три стороны каждой истории. Вот еще одна.       Все начинается так:       Обожженная кожа, два дымящихся легких.       Тела в воздухе, танцующие – мертвые – феи.       Лица рядом с Нилом становятся то размытыми, то четкими, которые, словно косяк радужных рыб, наводняют его разум. Горящие глаза слева, стая ворон – нет, воронов? Слишком неприятно, Нил никогда не был приятным, – и он избегает этой толпы. Сейчас здесь нет места истине. Красные губы справа, похожие на вельвет. О, но они врут. Слова всегда врут.       Это вечеринка? Как он попал сюда? Почему вóроны смеются?       У Нила болит голова–       Три стороны, но мы игнорируем третью. Возвращаемся к первой.       Все происходит так:       Дрожащая рука, пятна меда.       Блондинистые волосы встают дыбом, губы сжимаются в тонкую линию.       Кевин говорит:       – Я не о твоих шрамах, Нил.       Нил видит свое отражение в зеркале, видит свои острые скулы, свидетельство их испытаний. Саморазрушительное выживание. Эндрю стойко смотрит на пятно на стене, но он слушает. Он всегда слушает.       – Ты мог бы, – предлагает Нил. Эндрю щетинится, но не отрицает. – Я отвечу, если спросишь.       Это не доброе подношение, а обмен. Правда за правду, око за око, жизнь за жалкую жизнь.       Так много шрамов, так много историй. Нил думает о Кевин и Эндрю на Охотничьем Поле, о голосе Кевина в ушах Нила и о глазах Эндрю на губах Нила. Нил снова хочет рассказать им историю, полную историю, и конец, и начало, и все, что происходило между ними. Не прятаться за тем, что, как он думает, знает Эндрю, и тем, что, он уверен, не знает Кевин.       Он хочет снять груз с плеч.       Он хочет помочь с их грузом.       Он хочет, чтобы Эндрю–       (Некоторые истории прерываются. Многие, если так посмотреть)       Все начинается так:       Дрожат плечи, глубоко внутри вздрагивает душа.       Наркотики в крови, непрошенный экстаз.       Вечеринка, вечеринка, в чем смысл вечеринки, если празднование никогда не Кончается?       – Где Эндрю? – спрашивает Нил. Он не знает, к кому он обращается. Косяк рыб – нет, студенты, мостры, астероиды, которые скоро столкнутся, – беззаботно проносятся мимо. Некоторые танцуют, некоторые трахаются. Это кошмар, это мечта, это Реальность, в которой он никогда не хотел выживать. – Вы видели Эндрю? Кевина?       Его голова пульсирует, нейроны взрываются, и он думает:       Кто-то захерачил что-то в мой напиток.       Голос говорит:       – Нил?       (Видишь закономерность? Первое, потом второе, второе, потом первое. Истина появляется позже, как обычно некстати. Следи за руками.)       Все происходит так:       –чтобы Эндрю разоблачит его ложь, его грехи. Чтобы он простил его за то, что он сделал, но в основном за то, чего он не сделал. Он не думает, что Эндрю ненавидит его, не совсем. Он просто не знает ничего другого.       – Я отвечу, – снова говорит Нил, в этот раз громче. Так, блять, честно. Обещание проклятого человека. – Если спросишь.       Он пихает галстук на полу. Это неплохой галстук, такой же ярко-изумрудный, как и глаза Кевина.       Он порвался.       Нил уже одет. Он не уверен, чего можно ожидать от сегодняшнего дня, и ему совсем не нравится шелковая черная рубашка, которую Эндрю бросил в него практически в тот же момент, как Нил зашел. Она слишком мягкая для его кожи, слишком гладкая и нежная. Но у него совсем нет сил для спора, и Нил думает, что Эндрю нравится давать что-то только ради того, чтобы так же драматично забрать это (или сорвать или сорвать или сорвать).       Нил дрожит от этой мысли в неуверенности, нравится ли ему эта идея или он хочет сбежать от нее, как от дьявола.       Наверное, и то, и то.       (Всегда и то, и то.)       Эндрю говорит Нилу:       – Зачем спрашивать? Мы не должны устраивать тебе допрос, чтобы узнать тебя.       Но Нил не согласен.       Все происходит так:       – Эндрю? – Нил поворачивается на голос, но воздух плывет       и вокруг красный свет       и ему не нравится красный       потому что красный – это Мэри       и Мэри – это кровь       и кровь – это бомба замедленного действия, тикающая в его венах и пульсирующая под бит Конца.       – Эндрю, что происходит?       Феи кричат.       Все чувствуется так:       Солнце греет кожу лишнюю минуту, остывающий после заката огонь оставляет за собой одинокий пепел.       Сухие листья хрустят под ногами, кисло-сладкий чай успокаивает больное горло.       Вишни на языке, три порции боли.       Печаль – или, может, единственная пощада во всем этом, – в том, что Кевин ничего не подозревает. Он слишком чист для яда, которым является Нил. Нил – это виски в ране Кевина, соленая вода в порезе.       А Эндрю – это ебучая повязка, и, каким-то чудом, они все могут излечиться.       Если только один из них не истечет кровью до этого.       В чем смысл истории без своего начала? Или середины? Или Конца?       В чем смысл Королевы без его свиты?       Потому что в этом-то и проблема, в этом мучительном напоминании, прожигающим разум Нила, в том, что Кевин – это всегда и Конец, и Начало, черт возьми, всего. Кевин, чья мать выбесила не тех людей. Кевин, которого такие люди уже успели бы уничтожить – освежевать заживо, сжечь изнутри, – если бы не угасающее влияние Нила.       (Нил не позволит этому случится, он не– не– он не позволит. Он скорее сгорит дотла. Он знает, что ради своей Королевы Эндрю поступил бы так же.)       Кевин, который первым поверил в Нила, который защищал Нила от его демонов, его Отца, его Природы.       Кевин, который улыбается подобно рассвету и смеется вместе с мягким эхом дождя.       Кевин, у которого есть шрамы, но нет секретов.       Который заслуживает намного больше, чем его мальчики, у которых есть и то, и то.       У этой монеты есть обратная сторона, но блестит она точно так же:       Потому что именно Кевин поддержал Эндрю, именно Кевин не требовал от Эндрю больше, чем тот мог отдать. Кевин, который знает, что Эндрю построил свою жизнь на выживании и уловках, но все равно не отворачивается от него. Кевин, который позволил Эндрю разобрать себя на кусочки и остался, чтобы увидеть, как Эндрю склеить их обратно.       Кевин, который однажды сказал Эндрю: Я буду любить тебя даже тогда, когда ты забудешь о любви ко мне.       Кевин, который засиял, словно золото, когда Эндрю ответил дрожащим голосом: Я никогда ничего не забываю.       Так что совсем неудивительно, что Кевин качает головой в ответ на предложение Нила. Когда он заканчивает наносить тоналку на щеки Нила, его шрамы уже едва виднеются, а губы кривятся. Когда он говорит:       – Отношения не могут быть основаны на обмене и возврате.       Эндрю вдыхает. Он рассматривает невидимое пятно на стене еще секунду. Он выдыхает.       Все чувствуется так:       Ногти в ладонях, распятые толпы.       Сломанные ребра бьют один, два, слишком много раз.       Обжигающий смех, убийственные улыбки. Резня. Мясник.       Нил не знает это смерть или начало похмелья или разбитое сердце которое может быть причиной и того и другого.       – Нил. – Эндрю говорит что-то еще, но Нил не слышит. Нет, он слышит, но он не может понять. Все эти чертовы языки, которыми он владеет, и он не может понять ни единого предложения ни в одном из них? Просто смешно.       Почему он согласился пойти на вечеринку?       – Что со мной? – требует Нил. – Моя голова– о, Боже. Моя голова.       Фантомные ногти впиваются глубже. Боль возрастает, крещендо, меццофорте – теперь форте – теперь фортиссимо–       Все звучит так:       Ключи выпадают из замка, так и не открыв его.       Книга пролетает мимо со скулящим предупреждением.       Металлическая крышка зажигалки ударяется о плесень.       Нил говорит:       – Какие отношения?       Нил видит в зеркале, как Кевин моргает один, два, три раза перед тем, как опустить взгляд и закрыть крышку бутылочки с тоналкой. Эндрю наклоняет голову. В глазах блондина блеск и золото. Он не красивый. Он потрясающий.       Кевин тихо говорит:       – Какие захочешь.       Все звучит так:       Неразличимые слова, взволнованное бормотание и терпеливый вздох.       Музыка, как гром, заглушает незаконный обмен в углу.       Змеи шипят в трещинах; Алчность поглотила и Рай.       Эндрю говорит что-то, и Нилу кажется, что это ругательство. Его глаза блестят от ярких огней клуба, и Нил не понимает, почему Эндрю носит что-то такое заметное. Такое очевидное. Парень, который так сильно старается прятаться в тенях, но который сияет на их границе.       Существо противоречий.       Горло Нила чешется из-за непонятного смеха, когда он говорит:       – Я этого не стою.       Эндрю говорит:       – Я знаю.       Эндрю говорит:       – Но мне все равно.       Его голос – это колокола Откровения, и Нил тонет в этом звуке.       Жарко, жарко, пламя ярко. Три Вещие сестрички хотят рассказать свою собственную историю. Но она варится, она бурлит, и она горит:       – Я не понимаю. – Нил опирается о дверной проем и наблюдает за тем, как Кевин смывает пятна от макияжа с рук.       Впрочем, наверное он понимает. Это страшно. Это больно. Это волнительно.       Но это не может случится.       Эндрю игриво бормочет по-русски:       – Лжец, лжец.       Нил не может не ответить в той же манере:       – Кто бы говорил.       В зеркале хмурится Кевин.       … о, все так горит:       – Ты нашел его, – говорит Кевин. Нил не видит парня, но слышит его голос. Лучше один раз услышать, чтобы поверить, так говорят? Нет, лучше один раз увидеть. Но Нил не видит Кевина. Тогда верит ли он–       Цикличные аргументы.       – Извини, – слова вырвались изо рта без стеснения, но и без желания. Нил повторяет извинение, и это так жалко, понимать, что у Нила слишком много того, за что он мог бы извиняться. Извини за испорченную ночь. Извини за испорченные отношения. Извини за испорченную жизнь.       Извини за того, что я умру и что у меня нет достаточно времени, чтобы спасти тебя.       Эндрю говорит:       – Хватит быть таким драматичным–       О, как всегда все горит:       – Что это значит? – спрашивает Кевин. Он поворачивается к Эндрю, затем к Нилу, параллельно складывая руки на груди. У него приятные руки, думает Нил. Как жаль, что кукловоды стремятся завладеть ими с помощью своих струн.       Эндрю молчит. Как и Нил.       Кевин говорит:       – Серьезно? Вот так? Мне не нравится, когда вы говорите так– – он жестикулирует между парой, словно движение идеально преподносит смысл его слов, – что я не могу понять.       Нил грызет губы. Эндрю вдыхает.       Кевин потирает челюсть.       – Хотя бы оставьте секреты на потом. Когда я не рядом.       – Я хочу рассказать ему, – говорит Нил по-русски, устремив взгляд в стену рядом с головой Кевина.       Эндрю отвечает:       – Нет.       Взгляд Кевина мечется между двумя парнями, его рот слегка приоткрывается, так восхитительно разделяя губы.       – Я– Вы, блять, сейчас серьезно?       Эндрю цыкает.       – Такой драматичный.       И все происходит и происходит…       Напитки переполняют стаканы.       Стриптизеры на сцене, снайперы на балконе.       Феб извиняется перед Ахиллом.       Пыль в воздухе.       – Где я?       Он не может перестать спрашивать, поток затопил его разум. Где я где я где я где я где–       – Что он говорит? – он слышит, как спрашивает Кевин. Он не слышит ответ Эндрю.       Нилу кажется, что его глаза открыты, но через секунду оказывается, что он ошибается, потому что его веки поднимаются и свет возвращается со всей силой. Багрово-угольные тени. Кевин и Эндрю стоят перед ним, но у Нила нет сил, чтобы поднять голову и посмотреть на них– по-настоящему посмотреть на них.       Больше музыки, больше смеха, немного криков, немного возгласов. Это чудовищно, это гедонизм, это–       Больно. Больно. Больно.       – Сколько я выпил? – стонет Нил. Но он хотел сказать не это.       Он хочет узнать, кто это сделал.       … и, как всегда, все происходит так:       – Вы иногда такие, блять, ублюдки, – бормочет Кевин. Его глаза на секунду закрываются, но, когда он снова смотрит на них, блестящий изумруд выдает его капитуляцию. – Но я сам на это подписался, не так ли?       – Извини. – Слова срываются с губ Нила до того, как он смог бы их остановить. Он так много извинялся, что уже не уверен, остался ли в словах смысл. Как ты можешь раскаяться, прекрасно понимая, что ты прикован к собственным грехам? Джону Донну бы понравились такие размышления. – Я бы рассказал тебе, просто–       – Нил. – Упрек во взгляде Эндрю прозрачнее, чем вода на Мальдивах, и если бы ситуация не была настолько нестабильной, Нил не смог бы сдержать усмешки.       – Я не могу, – заканчивает Нил с надрывом.       Кевин вздыхает и машет рукой в знак поражения.       – Я знаю.       Что ты знаешь?       – Я не буду давить.       Лучше бы надавил.       – Я просто…       Эндрю выдыхает, шагает вперед и бесстыже поднимает руку к щеке Кевина.       – On ne parlera plus sans toi, – бормочет Эндрю. Кевин кивает, а груз на его плечах одномоментно исчезает.       Нил передразнивает слова Эндрю:       – Я думал, ты не говоришь на этом мерзком языке.       Кевин вопреки себе, вопреки им всем смеется, и это так похоже на святые колокола.       Почему все происходит так?       Нил следил за тем, как бармен наливал воду в его стакан. Он не видел ничего странного, но мерзкое осознание того, что это было единственным объяснением, сводило его с ума. Он был беззащитным, его контроль потерян. Чьи-то руки были вокруг него, и это чувствовалось бы так хорошо, если бы он мог нормально стоять.       – Вода, – говорит Кевин. Значит Кевин удерживает его в вертикальном положении, а Эндрю заслоняет двоих от всего остального. Нил почти давится от облегчения из-за того, что он может понять сказанное. Он всегда хочет знать, что говорят Кевин или Эндрю. – Я все это время был с ним. Он пил только воду.       – Воду, – спустя долгое мгновение повторяет Эндрю, и это звучит как проклятие. – Всегда ебаная вода.       Кевин говорит:       – Что?       Теория струн гласит, что все связано. Каждый атом, каждая мысль, каждая пылинка во всей вселенной связаны друг с другом каким-то бесконечно маленьким способом. Струны тянут Нила, и он пьяно думает: Вот, почему кукловоды управляют всем. Он поднимает голову только из-за струн, и именно тогда все происходит.       Именно тогда все начинается.       Именно тогда он без сомнения понимает, как все кончится.       Потому что она здесь.       Через туман у него получается подумать, что он должен был этого ожидать. Она такая же алая, как и в последний раз, когда Нил видел ее. Ногти и губы такие же темные, как кровь Нила, в которой она практически купалась, пока он и Мэри не сбежали.       Лола улыбается ему всего одну ужасающую секунду через весь бар, а потом пропадает в толпе. Но мир не накреняется, сирены не кричат и колокола не трезвонят. Вокруг Нила только студенты и преступники и сбежавшие катастрофы.       Черное обжигает глаза Нила, и он падает вперед.       Вот так все кончается:       Эндрю тянет Кевина за воротник, и их губы сталкиваются как два потока: неизбежно и невыносимо правильно.       Нил думает, что ему стоит отвести взгляд, но в чем смысл?       Если неизбежное – неизбежно, – все-таки неизбежно…       Эндрю отстраняется на расстояние одного вдоха и проходится зубами по челюсти Кевина. Глаза Кевина то прикрываются, то открываются перед тем, как посмотреть на Нила над плечом Эндрю и–       Забудь о потоках, это поднимающееся цунами, и Нил знает, что он не сможет всплыть после него. Его лицо горит, и он отходит назад, ударяясь плечами о дверную раму, перед тем, как повернуться и уйти. Он не знает, куда он пойдет. Но это инстинкт. Бегство всегда было инстинктом. Возможно, из-за этого он будет трусом, но Нил никогда не оставался на одном месте достаточно долго, чтобы его это заботило.       Трагические герои, трагичный я, говорил Эндрю. О, какая справедливая ошибка, как ошибочно справедлив он был.       – Нил, – зовет Кевин с хрипотой в тот же момент, как Эндрю говорит:       – Останься.       Нил чувствует, что он в секунду от того, как его грудь взорвется. Он стоит рядом с дверью в комнату Кевина, его рука замерла на ручке. В голове появляется незваное воспоминание о том, как Мэри держала Нила у своей груди, пока они засыпали вместе на задних сидениях одной из многих машин, которые они украли за годы. Он скучает по ее прикосновениям, он скучает по самим прикосновениям, тем, которые ты не должен вымаливать, которые приходят без ожиданий, без угроз, без последствий.       Единственное прикосновение, с которым знаком Нил, – это боль. Если колесо Фортуны существует, то когда черная полоса в его жизни сменится белой?       Нил думает, Мертвые не обязаны чувствовать такую боль.       До мая. До мая. До мая.       Когда они прострелят его мозг, это будет благословением или проклятием? Нил не знает, но конец неизбежен. Он не притащит Кевина обратно к ним, он не выдаст Эндрю, несмотря на последствия, а Ичиро не потерпит пустых рук.       – Нил, иди сюда, – говорит Кевин. Из входа в ванную он робко смотрит на Нила. Но еще с надеждой. Такой чертовой надеждой. – S’il te plaît.       Нил говорит:       – Я–       III.       –Ты ненавидишь прерывания? Как жаль, что жизнь полна ими. Рождение – это первое прерывание, показатель конца единственного настоящего покоя, который вы когда-либо узнаете: несуществование, незнание. Смерть прерывает дыхание, и дыхание прерывает замерший момент, во время которого ты пытаешься прервать натиск жизни. Прерывание – это цикл, и он правда никогда не кончается, потому что конец прерывает–       Цикличные аргументы. Все еще следишь за руками?       Все равно, потому что сейчас об Истине. Ты должен был этого ожидать. Это неизбежно, даже если это неудобно. Впрочем, Истина никогда не ждет твоего сигнала. Истина все прерывает.       Первая Истина, первая доза:       Никто не является неуязвимым.       Я не о твоих шрамах, Нил.       Например, Королева. Самая сильная фигура на доске. Кевин благороден, но его род испорчен. Извращен. У Кейли Дэй были благие намерения, царствие ей небесное, но, Боже, она совершила ошибку. Причем чертовски смертельную.       Из-за этого Кевин не просто хрупкий. Его корона треснула, раскололась. Он – это миллион порезов от бумаги, которые цепляются друг за друга и готовятся гореть.       (Просто он пока не знает об этом.)       Но это неизбежно.       Вторая Истина, бóльшая доза:       Никто не является Второстепенным.       Я никогда ничего не забываю.       Еще одно мнение, еще один взгляд, еще один пример. Эндрю, сына лживых богов, заключенного собственной кожи, учили верить в обратное. Люди, говорили в Gottkult, прекратили существовать. Наша Природа неизлечима. Человек не умнее Минотавра, приученного отзываться на голос хозяина.       Но жизнь ценна, как говорят оптимисты. Человек не может быть простым инструментом, которым можно попользоваться и выбросить. И самое главное – жизнь чертовски стойкая, несмотря на всю критику. Эндрю – это живое доказательство. Gottkult скармливал ему ядовитую веру и искажал правду в лабиринты, из которых невозможно выбраться.       Но Эндрю невозможным образом сбежал. Причем еще и со своей семьей – своей настоящей семьей.       (Лис говорит, что он того не стоит, но Эндрю может высказаться против.)       В конце концов, они неизбежны.       Третья Истина, последнее предписание:       Никто не является Вечным.       Некоторые люди не рождены для того, чтобы выносить такую боль.       Твоя Истина – это не моя Истина. Твоя жизнь – это не моя жизнь. Твой Конец – это, возможно, мое Начало, но в какой-то момент мы все останавливаемся.       Истина Нила испорчена. Он думает, что он прав, но он так сильно ошибается. Его жизнь – не его, она предопределена силами вне его контроля.       У Семьи – лживой семьи, – есть большие силы, чем просто отчаяние.       И когда наступит Конец Нила, это будет намного бóльшим.       Это будет Началом.       Это–       (закончи историю)       –Неизбежно.       IV.       В толпе наркотиков и экстаза только три человека видят, как лис падает вперед без сознания, пока его сердце бьется слишком сильно перед тем, как удариться о землю. Королева проклинает какого-то неизвестного бога, когда его руки рефлекторно хватают падающее тело. Другой, шпион, солдат, выживший, проверяет толпу с яростью на, казалось бы, спокойном лице. Он не знает, кто это сделал и что упавший лис поймал след пару мгновений назад. Но это была очередная атака на его людей. Одно дело, пренебрегать честью выжившего; совсем другое – вовлекать его ответственность. И по сути лис – это его ответственность, нравится это кому-либо или нет.       И третий, последний человек, уже давно пропал к тому моменту, как лис провалился в нездоровый сон. Ее улыбка на вкус как уксус и дым, когда она открывает пассажирскую дверь машины.       – Может, отправим сегодня новое послание? – спрашивает Оремор. Он откинулся на водительском сидении и вычищал грязь из-под ногтей с помощью личного алого ножа Laguiole. Это оскорбление природы, но это Малкольмы: Постоянное пятно; чума для обеих Семей.       – Нет. Скоро, – пообещала Лола брату. – Я думаю они прекрасно поняли это.       Оремор всхлипывает и закрывает неприемлемо длинный карманный нож.       – Ты пообещала мне следующее.       – Потерпи, – говорит Лола. – Когда придет время, он полностью твой.       В ответ Оремор хмыкает и заводит машину. Он не улыбается, но его глаза радуются.