Отчего так больно спать?

Ему тесно и душно, ему совершенно некуда деться, и плечи с обеих сторон сжимает так, что не повернуться, ещё ужасно сильно пахнет травой, это не тонкий петрикор и даже не душа газонокосилки, Крош словно спрятан в стебле какого-то очень сильно пахнущего зелёной свежестью растения, достаточным, чтобы вместить его, но сшитым точно впору, как по идеальному лекалу, ни сантиметра больше, ни сантиметра меньше, это самый деревянный костюм, который Крошу когда-либо приходилось носить. Нет, это не стебель, это что-то более маленькое и упругое, точно, Крош заперт в растительной клетке, вместе с пластинами, но огромная вакуоль здесь только одна, и она чуть толкает его в левый бок. Это не явь, это не спокойное течение времени обычного дня, это бесконечный тургор, здесь всё то напрягается, то расслабляется, и при этом сделано из воды, воды без температуры, цвета и света, запаха, однако вечно движущейся воды, Крош покачивается, как на волнах, нет, как внутри волны, и он слышит, как так же волнуются другие клетки, как такими волнами проходит вся их жизнь — впускать, выпускать, делиться, отмирать. Его клетка несколько раз получает что-то извне, он чувствует прилив сил и бодрость, и как под правым локтем один аппарат начинает быстро что-то поглощать, немного обидно, что все вокруг заняты работой, а Крош просто лежит, покачиваясь на волнах, однако даже он понимает, что с клеткой что-то не так, что напряжение сильнее, чем нужно, сильнее, чем могут вынести целлюлозные стенки. Крош понимает, что клетка начинает делиться, он ощущает, как дробятся хромосомы, как все аппараты создают себе копии, один он ничего не может сделать, только испытывать ту же боль и напряжение, что и сама клетка, только выть, боже, отчего бытует мнение, что только порождать болезненно? Рождаться тоже очень и очень больно, это глубинная боль, не наружная, она выталкивает из любой волны, из любой дыры сладкого сна, куда кто-либо хочет провалиться, она давит и печёт с одной стороны, хочется кричать и плакать, Крош чувствует щекой стенку, тонкую, тоньше листа, и странную на ощупь, словно чья-то сухая рука, Крош понимает, что может построить ассоциативный ряд, представить, чья, но даже среди всей клеточной боли отчего-то решает, что так делать не стоит. Крош чувствует, что стенка больше не касается его щеки, что его несёт большая волна, большая, чем он способен себе представить, раз не может увидеть, у него ведь постоянно закрыты глаза, да и скорее всего внутри клетки не так много света, чтобы что-либо рассматривать. Он не слышит ни треска, ни лязга, ни звук рвущейся ткани, только волну, и как боль потихоньку стихает, только Крош не знает, его относит в новую, молодую, ещё не до конца созревшую клетку, или он остаётся в старой, которой скорого отмирать, и с какой же болью будет происходить этот процесс. Но Крош отчего-то не задаётся таким вопросом, ему хорошо, так хорошо бывает только под ласковым взглядом и поглаживанием любимых рук, так хорошо бывает после тёплой еды и длинного спокойного сна, так хорошо бывает очень редко, но всё же не никогда. Крош оставляет и клетку, и растения, он понимает, что лежит в постели, что, наверное болеет, раз ощущает столько медицинских предметов на себе разом и слышит, как аппарат что-то подсчитывает и начинает считать быстрее. Крош открывает глаза и видит над собой Лосяша, в маске, в медицинском костюме, не простом халате, с холодной сталью хирургического взгляда, однако даже под ней можно различить нешуточное беспокойство, Лосяш не останавливается на глазах Кроша, поднимает голову и смотрит на мониторы приборов так, будто это лицо больного. С другой стороны он прав, Крош вряд ли смотрит так подробно описать, что с ним сейчас происходит, как все эти датчики и счётчики, Лосяш что-то регулирует, осматривает локоть Кроша, куда воткнута игла, тянущаяся куда-то далеко, из-за слепящего света Крош не различает очертание капельницы. Лосяш отпускает глаза, и теперь уже всматривается в самого Кроша, словно проверяя, не врут ли приборы, Крош пытается спросить, отчего ему так больно спать, это же ненормально, видеть болезненные сны, но этот вопрос перебивает еле заметный выдох Лосяша: «фу-ух, я думал, история повторится». Какая история? История с кем? Подождите! Но Крош не может кричать, только моргать, и даже это получается у него всё хуже и хуже, Лосяш уверено кивает, Крош опять проскальзывает в болезненную дремоту, но он не забывает этой фразы, она живёт с ним и во сне. *** Сны уже не болезненные, скорее тяжёлые, как грозовое облако, переполненное водой и разрядами, которые никак не могут впитаться и войти в землю, Крош то качается на таком облаке, как в мокром шерстяном одеяле, оно и липнет к плечам, и колется, и хочется крикнуть Совунье, что это пытка, а не способ лечения, «снимите с меня всё это!», причём хочется, чтобы сняли и кожу тоже, всю насквозь промокшую, вываленную в шерсти, нет, не смотри, на неё, наверное, страшно смотреть, у Кроша чешется и болит каждый сантиметр тела. Это странная боль, тонкая, как швейная нить, но лучше не прикасаться; то Крош находится в самом центре облака, напряжённым до того, что уши не слышат ничего, не воды, ни собственного дыхания, только гул, бесконечный гул молний и толщи воды, она очень хочет пролиться, буквально в шаге от этого, однако никак не может протиснуться сквозь все напряжённые слои этого огромного облака, хотя, по сути, оно ведь всё — вода. И Крош тоже, напряжённая и мутная, серая, как лицо больного, больного, слово вертится на языке, Крош неожиданно осознаёт, что у него есть язык, что есть рот, что сам он не куча капель в целом океане, а человек, что лежит на больничной койке, что где-то сверху пищит аппарат, это значит, что Крош просыпается. Аппарат быстро замыкается, точнее, его затыкает Лосяш, Крош видит широкую ладонь, когда открывает глаза, такие натруженные пальцы, потрескавшаяся кожа, манжеты плотно прилегают к кистям, но не обхватывают чересчур сильно, вообще халаты ужасно подходят к Лосяшу, ну или он к ним, уже выточен по форме кокетки и строгих пройм, Лосяш спокойно, но сосредоточенно следит за всеми показаниями, что-то шепчет, но шёпот не млёт дальше сухих губ. Но не потрескавшихся, как у Нюши зимой, вообще Лосяш очень интересного типажа, Крош как-то раз обсуждает это с Ёжиком, тот пожимает плечом, говорит, что в их компании нет двух с похожими чертами лица, да и с похожей историей тоже, поэтому они тут все довольно-таки интересные. Крош хочет сказать о клоне Лосяша, который вообще не похож на него, ни внешне, ни внутренне, но думает, что это контраргумент, что наличие клона только доказывает, как Лосяш непохож на всех остальных, и молчит, смотрит в панорамное окно Пинолёта. Ёжик умный, тогда, по поджатым губам Кроша, по его растрёпанным волосам, которые он постоянно приглаживает пятернёй, не приводя в порядок, а только больше лохматя, по рассеянному взгляду в никуда, вне звёзд и бесконечной космической черноты, Ёжик понимает, во что клонит Крош, он не говорит, что это странно или опасно, что это аморально, он просто считает, что это может быть «необратимо». «Странное слово» — отвечает Крош, пытаясь согнать румянец с щёк и с ушей, но понимает, что краснеет только больше, Ёжик поясняет: «любые твои действия сейчас будут иметь последствия, и вот эти последствия могут быть необратимыми. Оттого будь аккуратнее, пожалуйста». И внимательный взгляд из-под очков, и похлопывает по плечу, Крошу нравится контраст розоватой кожи Ёжика и его, бледной, выходящей не то в зеленоватый, не то в голубой, как у утопленника, если сравнивать руки Лосяша, то они, наверное, самого человеческого оттенка среди всего экипажа корабля. Просто бежевые, ну, чуть желтоватые от частого контакта с реактивами, у Карыча, например, есть мозоли от скрипки и виолончели, но они так мало занимают Кроша, отчего-то его взгляд притягивают только руки Лосяша, Ёжик тогда улыбается, и Крош смущается ещё больше, понимая, что он же краснеет весь, от подбородка до затылка, и этот румянец очень сложно согнать. Лосяш продолжает стоять у кровати Кроша, что-то записывает в ежедневник, Крош смотрит на то, как ходят кости в кичте, вычерчивая строгие наклонные буквы чёрной пастой, он раз пол часа водит пальцем по расписанным страницам, когда Лосяш спрашивает, что Крош делает с его документами, тот отшучивается: «стараюсь разобрать почерк», однако он не разбирает, он понимает каждое словно, пусть и не его значение, то бегло прочитать предложение, или даже три, без единой запинки, он может с лёгкостью. Крош помнит про фразу, которую Лосяш случайно роняет, наверное, около недели назад, или больше, тогда ещё палата не украшена так, сто пудов стараются Нюша и Бараш, Ёжик, если не слишком занят чтением, тоже может к ним присоединиться. В углах наклеена марлевая паутина, чёрные пауки-помпоны, гирлянды из приведений, это застывший в клею бинт и блестящие стразики глаз, они смотрят на Кроша сейчас, но главный, кто почти в прямом смысле прожигает его взглядом — это Джек фонарь, он стоит на тумбе вровень с койкой, хорошо ещё, что в диаметрально противоположном конце комнаты. Наверняка это работа Бараша, Ёжик не сумеет так аккуратно вырезать, а Нюше неинтересно наклеивать бумагу на шар и потом протыкать его иголкой, конечно фонарь сделан не из настоящей тыквы, Копатыч не пустит добротный продукт в утиль, это что-то такое, слепленные из того, что можно легко найти, может быть, дале не из бумаги, это первое, что приходит Крошу на ум. Фонарь скалится вырезанным ртом и фонариком внутри, и треугольными глазами, интересно, как у таких полых вещей со слезами, Крош пытается сморгнуть сон с глаз, это от болезни проскальзывают странные мысли, странные образы, странные желания — вытащить ручку из пальцев Лосяша, при этом чуть коснуться его руки. Крош отводит взгляд от Джека-фонаря, кажется, чего-то подозревающего, и спрашивает то, что давно щиплет язык даже внутри сна, что становится опорой для нескольких видений, отчего Крош просыпается и о чём боится даже догадываться. — Вы говорили недавно, что боитесь повторения какой-то истории. Расскажите мне её. Лосяш прекращает писать, смотрит на Кроша и блестит ужасно яркими, может быть, от полумрака комнаты, может быть, от просьбы, глазами. — Впрочем, я думаю, — Лосяш всегда начинает предложение с середины, так, словно говорит уже некоторое время, словно собеседник знает, что у него в голове, читает по глазам, может смотреть сквозь лоб, сквозь всё то, что он упускает сказать. — Что ты достаточно взрослый, чтобы это осознать и принять. Это болезненная история, Крош, и она касается в первую очередь, тебя, а уже потом кого-либо ещё. Ты уверен, что хочешь узнать? — Конечно, — отвечает Крош и чуть не охает, когда Лосяш садится к нему на койку, убирает ручку в зажим на планшете, а его держит на коленях, скрепив руки в замок сверху бумаг. — Когда к нам в долину пришла твоя мать, мы не знали, что и думать, с одной стороны, нам надо было бояться, ведь за ней могли прийти... заинтересованные лица, или она могла принести нам что-то, что погубило бы всех нас, но мы решили быть добрее. Она была очень тяжело больна, я не знаю, в каком конкретно учреждении она содержалась, но она явно подвергалась каким-либо пыткам, или, скорее, опытам. О, дьявол, как низко пал мир, если они перешли с кроликов на людей! У неё была интересная мутация фибриногена, но на тебе это не отразилось, в отличие от цвета волос, я до сих пор не понял, как её ДНК изменили так точечно и удачно, может быть, это вышло случайно. Но её болезни, вызванные препаратами, увы, не были подвластны ни мне, ни, наверное, кому-либо ещё, я не столь сведущ в мелких и точечных вопросах, ты знаешь, что литературы в долине мало, а обучен я не всему на свете, как и любой другой человек. Тебе не было и двух месяцев, как она умерла, вообще я не исключаю смерть при родах, но она оказалась более крепким орешком, чем предполагали все, включая меня. Я рад, что она оставила нам тебя, и мне искренне жаль, что я не смог её спасти... её предсмертная лихорадка была похожа на то состояние, которое ты испытывал, по крайней мере, со стороны, оттого я это и сравнил. Извини, не очень похожие истории, не знаю, с чего у меня вырвалось. Но ты должен знать. Крош, кажется, слышит, как горят светодиоды в гирлянде внутри полой головы Джека-фонаря, как трескается клей на марлевых привидениях, как руки Лосяша с каждой секундой становятся всё суше и суше, и, кажется, старее, настолько тишина наполняет комнату и выливается за её пределы, ладно в коридор, но что в космос, там и так всё время тихо, там же нет воздуха, Крош не знает, зачем думает об этом, может оттого, что ему не хватает воздуха тоже, оттого, что он не сможет быстро смириться с этой историей, он ставит себе как принцип не задумываться о жизни и смерти ни своей, ни чужих матерей, это после того, как он узнаёт о судьбе матери Нюши. Ему жаль девушку, но он даже рад, что не знает ни черта о своей истории, хоть и Лосяш, и Карыч, и Бараш, и Ёжик постоянно твердят, что знание — сила, что только одним лишь знанием человек способен атаковать и побеждать, иногда в самом деле лучше чего-то не знать. Однако он в некоторой степени благодарен Лосяшу, тот благоразумно упускает детали, отмечает, что волосы у него мамины, как мило, ну и теперь он понимает, кого видит Совунья, когда нежно поглаживает его по голове. Ещё оттого, что Лосяш поглаживает его по согнутому колену, желая поддержать, приободрить, а Крош чувствует, что его сердце подлетает вверх от удара, почти до самого рта, ещё чуть-чуть и он почувствует нежную бьющуюся мякоть под языком, и будет фатально, если под зубами. — Ты сделал это специально, с целью... уйти, — очень осторожно начинает Лосяш, смотря на колено Кроша, или на свою ладонь поверх неё, на одеяло, на воздушное пространство куда угодно, лишь бы не в глаза Крошу, — или взаправду думал, что у тебя выйдет селекционировать в себе культ бактерий-супергероев? — Я не думал, — признаётся Крош. — Я почему-то вообще последнее время мало думаю. Он хочет добавить «только о вас очень много», но не решается, Лосяш поворачивается, и его грустные, потухшие глаза ужасно контрастируют с яркими треугольниками Джека-фонаря, Крош никогда не видит Лосяша таким расстроенным, интересно из-за чего, из-за ситуации или его слов, наверное одно вытекает из другого, наверное, вкупе, а может быть, совсем по другой причине. Крош чувствует потребность что-то сказать, он ощущает и насмешливый взгляд склеенной тыквы, и просто чудовищно печальный взгляд Лосяша, и его узкие мухи плечи, их хочется накрыть ладонями и так же сдать, как он сейчас сжимает коленку, так же беспричинно и без последствий, так же уместно, как ветер к месту к тем полям, где вырос Лосяш, где его волосы ещё яркого цвета высохшей травы, без налёта седины. Время беззвучно идёт, вот в чём отличие лазарета от других комнат, здесь не только фильтруется воздух, но и нет часов, никаких и нигде, но есть иллюминатор, а за ним где-то взрывается звезда, где-то две, где-то чёрная дыра в сотый раз нарушает законы мира и создаёт новые, где-то темнит углы черная энергия. А Крош смотрит в голубые глаза Лосяша и уже подаётся вперёд, буквально на миллиметр, лишь бы коснуться, лишь бы дотянуться, дотронуться, это как спутник и планета, сильное притяжение есть, но столкновение смертельно доя обоих. Взгляд Лосяша с рассеянного и грустного меняется, и говорит не «не смей», а попросту «не стоит», и оно такое лёгкое, объясняющее, а не ругающее, Лосяш отпускает, что жизнь устроена так, что не всегда человек получает то, что хочет, и похлопывает Кроша уже по плечу. Крош, кажется, слышит, как в звёздной абсолютной космической тишине бредёт какой-то бродяга с тлеющими углями, как постукивает по репе или тыкве, вариаций этой легенды много, каждый запоминает её по-разному, Лосяш словно смотрит под лоб Кроша, но так аккуратно, что шок от чтения мыслей не чувствуется. — Хочешь, — говорит он, — я расскажу тебе историю об этих фонарях, и о празднике в самом конце октября? — Я знаю легенду о бродяге Джеке, — Крош устраивается поудобнее, — однако у неё очень много вариантов, я хочу услышать ваш. И кажется, что склеенный фонарь с гирляндой в полой голове на секунду сверкает ярче, чем самая крупная звезда.