Лисица и герцогиня.

Во дворце Шёнбрунн, в одной из тех старинных библиотек, где высокие окна пропускали бледный зимний свет, а резные дубовые шкафы хранили молчаливую мудрость веков, шёл урок географии и истории. Фрау Матильда, женщина с лицом строгим и благородным, как у древнеримской матроны, стояла у массивного глобуса, слегка касаясь его пальцами, будто вращая саму судьбу народов. Перед ней за полированными столами сидели три девушки: юная Елизавета — Сисси, с её мечтательным и трепетным взором; задумчивая Хелена, сжавшая губы в твёрдой складке; и Наруко, чьё спокойное, непроницаемое лицо скрывало тайну, будто запертую в ларце с потерянным ключом. — Сегодня мы будем изучать Венгрию, — произнесла фрау Матильда, и голос её, сухой и точный, как строчки в учебнике, разрезал тишину. — Венгерский народ ныне — часть империи. — Венгры — бунтовщики! — внезапно вырвалось у Хелены, и её глаза вспыхнули торжеством. — Мой отец, маршал фон Гросберг, привёл их к повиновению! Сисси, не поднимая головы, быстро начертала в блокноте: «Венгры сопротивляются». — Венгрия побеждена! — воскликнула Хелена, и в её голосе звенела та же сталь, что и в саблях её отца. Сисси перевернула страницу и, не говоря ни слова, указала на портрет — гордое лицо полковника Дьюлы Андраши. «Я и Наруко знаем одного венгра, который никогда не покорится Австрии», — стояло рядом. Взгляды девушек скрестились, как клинки, и между ними повисло нечто большее, чем просто спор — словно сама история, старая и кровавая, протянула свою тень в эту тихую комнату. Фрау Матильда пыталась утихомирить их, но в её голосе, обычно твёрдом, дрожали ноты отчаяния. Наруко же закрыла глаза. Она не хотела видеть ни детской вражды, разгорающейся, как пламя, ни беспомощности учительницы, потерявшей власть над уроком. А за окном, за толстыми стёклами, медленно и безмолвно падал снег. Белые хлопья, один за другим, ложились на землю, укутывая её холодным, чистым саваном, будто природа сама стремилась скрыть под этим покровом все человеческие распри, все страсти, все неразрешённые вопросы прошлого. Между тем в городе Пресбурге, в большом деревянном здании, пропахшем навозом, пылью и человеческим потом, шло цирковое представление. Под куполом, тускло освещённым коптящими газовыми рожками, носились акробаты, лошади выбивали дробь копытами по опилкам, а клоуны, с их набелёнными лицами и преувеличенно-жалкими улыбками, вызывали в толпе взрывы смеха. Но среди этого шумного веселья, в тени одного из лож, сидел человек, не разделявший всеобщего восторга. Это был Дьюла Андраши — венгерский мятежник, разыскиваемый австрийскими властями. Его тёмные глаза, холодные и напряжённые, не следили за представлением, а беспокойно скользили по толпе, выискивая в ней одно-единственное лицо. Он пришёл сюда не для того, чтобы смеяться над шутками клоунов или восхищаться ловкостью жонглёров. Его цель была иная, тайная и опасная — встреча с Идой Феданси, женщиной, ради которой он готов был рисковать свободой, а может быть, и жизнью. Тем временем представление подходило к концу. Артисты выстроились в ряд, низко кланяясь под аплодисменты, а управляющий цирка, толстый, краснолицый человек в бархатном камзоле, вышел на арену и начал говорить что-то громкое и напыщенное, размахивая руками. Но Андраши уже не слушал его. Его внимание привлекло лёгкое движение в проходе — мелькнуло знакомое платье, промелькнуло лицо, и сердце его сжалось от внезапного, острого волнения. Толпа вокруг хохотала, кричала, хлопала в ладоши, но для него в этот момент существовала только она — Ида, его любовь, его надежда, его возможная погибель. Лорд Батерскоч, владелец и бессменный распорядитель цирка «Занюшка», был человеком, в котором странным образом сочетались добродушие купца, расчётливость антрепренёра и артистический пыл актёра. Пожилой, полный, с округлым, словно вылепленным из теста лицом и розоватыми, всегда чуть влажными щеками, он напоминал доброго деда из детской сказки — того, что угощает пряниками и рассказывает небылицы. Его светлые, тщательно уложенные волосы, подкрашенные серебристой пудрой, выдавали тщательную заботу о внешности, а ярко-зелёный фрак с длинными фалдами, белоснежное жабо и лилово-серые штаны, застёгивающиеся на мелкие пуговицы, делали его фигуру заметной даже в самой пёстрой толпе. Высокие лакированные сапоги, блестящие, как конские бока после чистки, и цилиндр с чёрной лентой довершали образ человека, который знает цену зрелищу и умеет подать себя. Но главное в нём было не одежда, а та особая, почти магнетическая энергия, с которой он выходил на арену. Руки его, широко раскрытые в приветственном жесте, казалось, готовы были обнять весь зал; голос, громовой и бархатистый одновременно, легко достигал самых дальних рядов. Он говорил с публикой так, будто каждое слово было подарком, а каждый номер — величайшим чудом, которое только можно увидеть в этом мире. И хотя внешне он казался лишь весёлым стариком, забавляющим почтенную публику, в его глазах — маленьких, блестящих, как бусины, — иногда мелькало что-то хитрое, даже проницательное. Быть может, за годы странствий он научился видеть в людях больше, чем они хотели показать. А может, сам был не тем, кем казался — не просто шутливым конферансье, но человеком, умеющим держать ухо востро в этом беспокойном мире, где цирковые фургоны могли везти не только акробатов и жонглёров, но и чужие тайны. Фамилия его — «Батерскоч», сладкая, как карамель, — словно нарочно была дана ему в насмешку судьбой. Ибо за этим слащавым именем мог скрываться кто угодно: и добряк, и делец, и даже тот, кто в нужный момент мог оказаться совсем не тем, за кого себя выдаёт. — Давайте же, милостивые государи и прекрасные дамы, воздадим должное искусству этих удивительных артистов! — провозгласил лорд Батерскоч, широким жестом указывая на эластичную леди и братьев Ковриоло, чьи тела, казалось, не подчинялись законам природы, изгибаясь в немыслимых позах. Толпа взорвалась аплодисментами. Девушка, гибкая, как тростник, вместе с клоунами, чьи пестрые костюмы сливались в мелькающем калейдоскопе движений, выполнила боковое колесо и, грациозно склонив голову, бросилась к кулисам. Но прежде чем исчезнуть за тяжелым бархатным занавесом, она на мгновение задержала взгляд в сторону зрительного зала — и этот взгляд, быстрый, как вспышка, был замечен лишь одним человеком. Полковник Андраши, сидевший в тени лож, чуть дрогнул, словно его коснулась невидимая нить. Он медленно поднялся, стараясь не привлекать внимания, и, придерживая шпагу, направился к выходу. — А теперь, дорогие зрители, — гремел голос Батерскоча, перекрывая гул толпы, — цирк «Занюшка» с гордостью представляет вам нечто поистине космическое — великого, невероятного, единственного в своем роде клоуна Гросо! На арену выкатился — иначе и не скажешь — человек с лицом, выбеленным мелом, в желтой клоунской шапке, напоминающей увядший подсолнух. Его оголенный торс, испещренный синяками и шрамами, контрастировал с нелепо торчащим клоунским воротником, а красные штаны с пришитым демоническим хвостом и белые носки довершали образ, одновременно смешной и жутковатый. Он кувыркнулся через голову, и зал снова вздрогнул от хохота. Но в этот самый момент, внизу, под деревянными трибунами, где пахло пылью, дешевым табаком и конским потом, уже стояли двое. Ида Феданси, ее платье едва различимое в полумраке, и полковник Андраши, чье лицо, обычно непроницаемое, сейчас выдавало бурю чувств. Они не говорили ни слова — да и что можно было сказать? Ведь каждый их взгляд, каждый жест, каждая невысказанная мысль были полнее любых слов. А над ними, на арене, клоун Гросо продолжал кувыркаться, зрители смеялись, и никто — ровным счетом никто — не подозревал, что в этот самый миг под ногами у них решалась судьба, которая, быть может, изменит ход истории. Идда Феданси была той редкой женщиной, в которой природная грация соединялась с той особой внутренней силой, что присуща лишь людям, познавшим и свет славы, и тень жизненных испытаний. Её высокая, гибкая фигура, сохранившая девичью стройность, но обретшая женскую округлость форм, выдавала в ней артистку, чьё тело было послушным инструментом в руках судьбы. Алые волосы, уложенные с изысканной простотой, открывали благородную линию шеи и тонкие, почти прозрачные черты лица, где особенно выделялись высокие скулы, придававшие её облику что-то одновременно гордое и уязвимое. В её глазах - больших, глубоких - читалась сложная душевная история, которую она, однако, умела скрывать под маской профессиональной улыбки. Её сценический наряд - фиолетовый корсет, стягивавший, но не уродущий стан, полосатый топ, напоминавший то ли морские волны, то ли костюм арлекина, обтягивающие голубоватые трико - всё это вместе создавало образ одновременно театральный и удивительно естественный. Декоративные пуфики на плечах и полосатые гетры довершали картину, придавая её облику ту законченность, которая отличает настоящую артистку от простой исполнительницы. Каждое её движение было исполнено той особой грации, которая рождается не из механической тренировки, а из глубокого понимания красоты человеческого тела. Даже держа в руках сценический реквизит - будь то зеркало или иной аксессуар - она обращалась с ним так, словно это была не бутафория, а часть её собственной души. Но за этим блистательным фасадом цирковой дивы скрывалась женщина с непростой судьбой. Её сердце принадлежало человеку, чьё имя произносили шёпотом - венгерскому мятежнику Дьюле Андраши. И в этом странном союзе артистки и революционера была та трагическая красота, которая всегда волновала наблюдателей человеческих судеб. Живя между ослепительным светом рампы и таинственным мраком кулис, Идда Феданси воплощала собой ту вечную истину, что за самыми яркими улыбками часто скрываются самые глубокие печали. — Гелио, я думала, тебя уже арестовали, — прошептала Идда, дрожащими руками обвивая шею Дьюи, и в её голосе звучала та особая смесь радости и тревоги, которую знают лишь женщины, любившие людей, обречённых на постоянную опасность. — Не меня, Идда, — ответил Дьюя, и в его спокойных, но твёрдых словах слышалось то особенное мужество, которое бывает у людей, слишком часто смотревших в лицо смерти. — Я всегда ускользаю от них. Но в этот момент, когда на арене клоун продолжал своё представление, в зале внезапно поднялся шум. Через главный вход, гремя саблями и тяжёлыми сапогами по деревянному полу, вошли солдаты во главе с самим маршалом фон Гросбергом. Его помощник, человек с холодным, бесстрастным лицом, выступил вперёд и громко объявил: — По приказу его превосходительства маршала фон Гросберга представление отменяется. Публике предписывается немедленно разойтись! - В зале поднялся ропот негодования, но перед вооружёнными солдатами зрителям ничего не оставалось, как покорно подчиниться. Помощник маршала добавил: — Цирк вызывают на специальное выступление. Фургоны отправляются в Вену сегодня вечером. - А в это время под трибунами, в полумраке, где пахло деревом и пылью, Дьюя Андраши и Идда Феданси, притаившись, слушали этот разговор: — Австрийцы зашли слишком далеко, — тихо проговорил Дьюя, и в его глазах вспыхнул тот знакомый Идде огонь решимости. — Я тоже еду в Вену. Попробую поговорить с императрицей Софией. Наруко и Сисси помогут мне. — Ты не должен! — воскликнула Идда, и её голос дрогнул от страха. — Тебя же могут схватить сразу же! — Когда цирк приедет, я сама смогу передать сообщение девушкам, — предложила она, и в её словах слышалась та особая женская смелость, которая часто оказывается сильнее мужской. — Нет, это слишком опасно, — покачал головой Дьюя. — Какая опасность? — возразила Идда, и в её голосе зазвучали нотки той мудрости, которую даёт жизнь в цирке, где каждый день — игра со смертью. — Кто заподозрит простую акробатку? В этот момент сверху донеслись тяжёлые шаги солдат, и оба замолчали, понимая, что их судьбы, как и судьба всей Венгрии, висят теперь на волоске. В мрачных залах баварского замка графа Аркоса царило тяжёлое молчание, прерываемое лишь треском поленьев в камине. Сам граф, человек крутого нрава и непреклонной воли, стоял у высокого стрельчатого окна, сжимая в белых от злости пальцах бокал дорогого рейнского вина. Его лицо, обычно холодное и надменное, сегодня было искажено внутренней бурей. События последних дней глубоко оскорбили его. Под давлением баварского короля Максимилиана II и его преемницы, той самой загадочной Наруко Узумаки, графу пришлось вернуть земли, некогда отнятые у герцога Макса. Но хуже того — король, вдохновлённый настойчивостью Наруко, заставил Аркоса выплатить огромный штраф за долгие годы уклонения от налогов. И теперь графу приходилось не только возвращать чужое, но и платить за собственный замок, который он считал своим по праву силы. Он сжал кулаки. Мысль о том, что какая-то чужестранка, женщина, осмелилась влиять на решения короны, приводила его в ярость. Но ещё больше его терзал страх. Хорошо хоть, что королевские чиновники не стали проверять документы на замок. А если бы проверили?.. Граф почувствовал, как холодная капля пота скатилась по его спине. Если бы Максимилиан узнал, какими тёмными путями этот замок перешёл в его владение, последствия были бы ужасны. Ссылка. А может, и того хуже — плаха. Он резко опрокинул бокал в горло, но даже вино не смягчило горечь унижения. За окном медленно садилось солнце, окрашивая баварские холмы в кровавые тона. Графу казалось, что сама природа напоминает ему: его время, время безнаказанных интриг и грубой силы, подходит к концу. Тяжелые дубовые двери кабинета графа Аркоса с глухим стуком захлопнулись, оставив в комнате лишь трепещущий свет догорающих свечей. Сам граф, высокий и сутуловатый, с лицом, изборожденным морщинами злости, нервно ударил нагайкой по столу, отчего дрогнули перья в чернильнице. Он бросил бокал в камин, где хрусталь разлетелся на тысячи осколков. — Нет, — прошептал он, — этого я так не оставлю. — Я подозреваю всех, — прошипел он, и в его голосе звучала та особая, сдавленная ярость, которая бывает у людей, внезапно лишившихся того, что считали своим по праву. — И даже тебя. Снайги, его верный слуга, сидел на коленях у печи, старательно раздувая слабый огонек. Он вздрогнул от этих слов и обернулся, его простое, изможденное лицо отразило искреннее недоумение. — Но почему, ваша милость? - Аркос с силой поставил на стол глиняную кружку, наливая в нее воду из кувшина. Его пальцы слегка дрожали. — Из-за вмешательства короля Максимилиана герцогу Максу вернули земли. Мои планы на Поссе рассыпались в прах. И я уверен, что за всем этим стоит та самая чужестранка — Наруко. - Снайги, не переставая работать мехами, осторожно кивнул. — Это вина его дочери, — пробормотал он. — Элизабет, — проскрежетал Аркос, и имя это прозвучало как проклятие. — Разве не очевидно? — продолжил Снайги, осмелев. — Если бы она не была помолвлена с наследным принцем австрийским, который, возможно, тоже приложил руку к этому делу, герцог Макс никогда бы не вернул свои земли. - Аркос замер, его взгляд стал острым, как лезвие. — Ты думаешь, что эта крестьянка как-то повлияла и на принца, и на ту чужеземку? — Да, ваша милость. В кабинете воцарилось молчание, нарушаемое лишь потрескиванием углей. Аркос медленно поднес кружку к губам, но не сделал ни глотка. Вместо этого он резко выплеснул воду в камин, и шипящий пар на мгновение окутал комнату. Огонь, который Снайги с таким трудом раздувал, погас. — Тогда… если Элизабет больше не будет невестой принца Франца, герцог Макс лишится поддержки. И Поссе станет моим. А что до этой чужестранки… — Граф усмехнулся, и в его глазах мелькнуло нечто пугающее. — Я найду к ней подход. - Он резко встал, отбросив кружку в сторону. — Снайги, оседлай мне коня. Я еду в Вену. - Слуга замер, его лицо выражало немой ужас. — Но… ваша милость… - Аркос уже был у дверей. Он обернулся, и последние его слова прозвучали как приговор: — И тогда принцессы Сисси больше не будет. Дверь захлопнулась, оставив Снайги в холодной, полутемной комнате, с ощущением, будто сама тень графа все еще витает в воздухе, тяжелая и неумолимая, как судьба. В просторной зале дворца Шёнбрунн, где высокие окна пропускали мягкий осенний свет, продолжались занятия юной эрцгерцогини Елизаветы. В этот день урок был посвящен придворному этикету - искусству приветствовать гостей, которое, казалось бы, просто лишь на первый взгляд. Наруко, с её врожденной грацией и природным чувством движения, выполняла все элементы безупречно, вызывая одобрительные кивки строгой фрау Матильды. Каждый её жест был отточен, каждое движение руки - плавно и изящно, будто сама природа создала её для этих церемоний. Совсем иначе обстояло дело с Сисси. Казалось, все законы гравитации и пропорций восстали против неё. Рука поднималась не под тем углом, поклон выходил слишком резким, а улыбка - неестественно напряженной. Чем больше она старалась, тем заметнее становилась разница между двумя девушками. - "Ха-ха-ха, это просто смешно!" - раздался звонкий голос Хелены, чьи насмешливые нотки резали слух. "В отличие от Наруко, ты даже приветствовать как следует не умеешь". - Фрау Матильда, пожимая головой, подошла ближе: - "Нет-нет-нет, только кистью, вот так. Посмотрите на принцессу Наруко - вот идеальный образец. Ты же не окна моешь, а приветствуешь важных персон!" - В этот момент между девушками состоялся безмолвный диалог. - "Сисси, посмотри на мою руку и повторяй за мной", - мысленно сказала Наруко. - "Я пытаюсь, но у меня уже рука болит", - мысленно ответила Сисси, чувствуя, как от напряжения дрожат её мышцы. - "Я понимаю, но это необходимо", - мягко, но настойчиво возразила Наруко. - "Вот, взгляни на Наруко - она живой образец для подражания!" - продолжала настаивать фрау Матильда, указывая на безупречно выполнявшую все движения японку. - Сисси, соблюдая протокол, взяла свой блокнот и вывела дрожащими пальцами: - "Это бесполезно. У меня никогда не получится". - "Не надо так переживать, попробуй ещё раз", - смягчив тон, сказала фрау Матильда. - Она взяла руку Сисси в свои и стала мягко направлять её движения: - "Представь, что ты в экипаже, и толпа приветствует тебя. Помаши направо... теперь налево... Видишь, это не так сложно?" В этот момент в залу через высокие окна ворвался луч заходящего солнца, осветив лица девушек - уверенное и спокойное у Наруко, напряженное у Сисси, самодовольное у Хелены, строгое у фрау Матильды. Казалось, сама природа подчеркивала, как по-разному каждая из них переживала этот, казалось бы, незначительный эпизод придворной жизни. Внезапно за высокими окнами дворцового зала раздался шум — музыка, хлопушки, оживлённые голоса. Сисси и Хелена, забыв на мгновение о занятиях, поспешили к балкону, тогда как Наруко оставалась на месте. Благодаря своим необычным способностям, она уже знала — ко дворцу приближался цирк "Занюшка". На балконе сёстры, смеясь, наблюдали за красочным шествием. Лорд Батерскоч, величественный в своём зелёном фраке, громогласно объявлял: — Сегодня специальное представление! Цирк "Занюшка" представляет: могущественного провидца Карла Рояля, безумного белого жреца Лайоша, братьев Ковриоло и удивительную Эластичную леди! В этот момент в зал вошла императрица София. Наруко мгновенно, с безупречной грацией совершила реверанс. Однако её удивило, что Сисси и Хелена продолжали стоять спиной к императрице, увлечённые зрелищем. — Леди, манеры! — строго произнесла София, и в её голосе звучало недовольство. - Девушки мгновенно опомнились. Вместе с фрау Матильдой они поспешили сделать реверанс, но императрица уже заметила их оплошность. — Мне почему-то кажется, что Наруко здесь единственная, кто следует протоколу, тогда как вы ведёте себя как прислуга, — холодно заметила София. — Простите, Ваше Величество, — сдавленно проговорила Хелена. — Хорошо. Итак, Хелена, моё дорогое дитя, — начала императрица, в то время как все присутствующие оставались в почтительном поклоне, — твой отец прислал этот цирк. Прямиком из Венгрии. Специально для тебя. - Между тем, в глубине души Сисси переживала сложные чувства. Наруко, чувствуя её состояние, мысленно обратилась к ней: - "Не расстраивайся, Сисси. Ты же знаешь, я всегда готова исполнить для тебя танец Кэнбу-Сенбу." - "Я не расстроена," — мысленно ответила Сисси. - "Тогда почему твоё сердцебиение учащено?" — спросила Наруко. - "Как?" — удивилась Сисси, не понимая, как возлюбленная могла это узнать. - "У меня хорошо развиты сенсорные способности. Я чувствую твой пульс, твои эмоции. Мне даже не нужно гадать, что сейчас у тебя на душе." - Тем временем Хелена радостно воскликнула: — Целый цирк для меня! — Сегодня будет представление. Ты можешь пригласить кого захочешь, — сказала София и удалилась. - Как только императрица вышла, Хелена, с холодной улыбкой, обратилась к Сисси: — Если хочешь быть в моём списке гостей, признай, что Венгрия разгромлена. Сисси молча покачала головой, и в этом простом жесте было столько достоинства и твёрдости, что даже Хелена на мгновение задумалась. А за окнами тем временем продолжали звучать весёлые цирковые марши, создавая странный контраст с напряжённой атмосферой во дворце. После нескольких часов отдыха цирковая труппа принялась за подготовку к вечернему представлению. Артисты разминались, рабочие устанавливали трибуны, а в воздухе витало то особое оживление, которое бывает перед важным выступлением. Между тем в кабинете советника Зоторника происходила странная сцена. На деревянной жёрдочке сидел попугай, принадлежавший принцессе Сисси, но перехваченный советником. Птица беспокойно перебирала лапками и, распушив пёстрые перья, выкрикивала: — Трах бум! Трах бум! — Трах бум. Хе-хе. Разве он не забавен? — произнёс Зоторник, наблюдая за птицей с самодовольной ухмылкой. - Он обратился к своей собаке, лежавшей у ног: — Или ты думаешь, что он умный, Демон? - Пёс лишь фыркнул, выражая полное равнодушие к происходящему. Зоторник встал с другой стороны жёрдочки, но попугай презрительно отвернулся. — Повторяй за мной, болтун, — настойчиво сказал советник. — «Зоторник — это гений». - Птица медленно повернула голову и уставилась на него взглядом, полным скепсиса. — Зоторник просто жалок, — раздался чей-то голос из-за двери. - Это был Томи, слуга, наблюдавший за этой сценой с едва скрываемой насмешкой. Попугай молчал, но, казалось, полностью соглашался со сказанным. — Умная птичка, — пробормотал Зоторник, ошибочно полагая, что это попугай произнёс эти слова. — Гений, — повторил он, словно заклинание. — Жалок, — тут же отозвался Томи, прячась за дверью. — Он гений! — уже раздражённо воскликнул Зоторник. — Зоторник просто жалок. Плохой, плохой, плохой Зоторник, — донеслось из-за стены, сопровождаемое сдержанным хихиканьем. — Ну, хватит! — рявкнул советник, теряя терпение. - Но в этот момент раздался резкий стук в дверь. Зоторник, нахмурившись, поспешил открыть. На пороге стоял стражник, слегка смущённый. — Граф Аркос требует аудиенции, — доложил он. - Томи, услышав это, мгновенно притих, будто испугавшись. — Я же говорил, чтобы меня не беспокоили ни при каких обстоятельствах! — сердито ответил Зоторник. - И как раз в этот момент перед дверью появился сам граф Аркос. Не удостоив его даже взгляда, советник резко захлопнул дверь прямо перед его носом. — Оу… — прошептал Аркос, застыв на месте. Его лицо исказилось от ярости. — Как он смеет? Он не знает, что я… Что я… — Может, вы приедете в другой раз? — осторожно предложил стражник. — Нет, — холодно ответил граф, овладев собой. — Отведите меня к Хелене фон Гросберг. Я передам сообщение ей. И, выпрямившись, он двинулся по коридору, оставив за собой тяжёлую атмосферу невысказанной угрозы. Стражник провел графа Аркоса через длинные дворцовые коридоры к кабинету Хелены фон Гросберг. Дверь оказалась распахнутой настежь, и граф, не удостоившись даже формального стука, переступил порог с той непринужденной самоуверенностью, будто это были его собственные владения, а не покои наследницы могущественного маршала австрийской империи. Хелена сидела за резным письменным столом, склонившись над пергаментом. Ее тонкие пальцы сжимали гусиное перо, которое методично выводило строку за строкой - возможно, составляя тот самый список приглашенных на цирковое представление, которое ее отец устроил в ее честь. Настолько она была погружена в свои мысли, что не сразу заметила, как чернильная капля упала с пера, расплываясь нелепым пятном на белоснежной бумаге. - "О... Если я не ошибаюсь, передо мной та самая прекрасная юная леди Хелена", - произнес Аркос, и в его голосе звучала та особенная, слащавая почтительность, которую знатные господа обычно используют, говоря с равными себе. - Хелена подняла глаза. - "Граф Аркос. Какой ветер занес вас к нам?" - спросила она, все еще не замечая чернильного пятна, которое продолжало расползаться по пергаменту. - "Дела к советнику Зоторнику. Я ему нужен", - ответил граф, слегка склонив голову в подобии поклона, но без тени истинного уважения. Хелена медленно отложила перо, встала и приблизилась к гостю с той грациозной уверенностью, которую воспитывают в аристократах с детства. Она протянула руку, и Аркос, склонившись, коснулся губами ее пальцев - жест, полный показного почтения. - "Но скажите, где новая принцесса?" - неожиданно спросил граф, выпрямляясь. - "Позвольте уточнить, какая именно вам нужна?" - переспросила Хелена, и в ее глазах мелькнуло любопытство. - "Меня интересует дочь герцога Макса". - "Элизабет?" - губы Хелены искривились в легкой гримасе. - "Какая жалость. В отличие от этой иностранки, она никак не вписывается во дворец". - "Увы, нет. Принц Франц сделал немудрый выбор", - согласился Аркос, и между ними пробежало то молчаливое понимание, которое возникает между людьми, связанными общим недоброжелательством. - "Я вижу, что мы по-прежнему понимаем друг друга", - тихо произнесла Хелена. В ее голосе внезапно появились нотки заговорщического возбуждения. - "И у меня есть идея. Вам она понравится, но Элизабет наверняка нет". Она сделала шаг ближе, и ее губы почти коснулись уха графа, когда она начала шептать. Аркос слушал внимательно, и постепенно его лицо озарилось пониманием, а затем - холодным удовлетворением. В этот момент где-то во дворце раздался смех Сисси, такой же чистый и беззаботный, как звон хрустального колокольчика, совершенно не подозревающей, какие темные планы вынашиваются в этом кабинете. Хелена, по-видимому, еще не осознавала одной простой истины: пока Наруко и Сисси были вместе, никакая опасность не могла всерьез угрожать юной принцессе. Но Хелена, увлеченная своими коварными замыслами, продолжала шептать что-то графу Аркосу, не подозревая, что ее планы уже обречены на провал. Тем временем в уютной комнате, где жили Наруко и Сисси, царила тишина, нарушаемая лишь легким шелестом страниц. Наруко сидела на кровати, погруженная в чтение книги, ее спокойное лицо отражало полную сосредоточенность. Сисси же сидела у туалетного столика, и ее отражение в зеркале было печальным. Фрау Матильда, стоя за ее спиной, осторожно расчесывала длинные волосы принцессы, замечая, как с каждым движением гребня в глазах девушки все явственнее читалась тоска. — Почему вы такая грустная, принцесса? — наконец спросила Матильда, прерывая молчание. — Или я сделала что-то не так? - Сисси взяла блокнот и быстро написала: - «Франц всё еще в Вайфеле. Моих животных забрали. А Хелена из-за своей гордыни и моего несогласия не позволила мне посетить цирк. И если это — быть принцессой, то проще отказаться.» - Фрау Матильда прочла записку, и ее лицо на мгновение дрогнуло. — Прошу прощения, но протокол... — начала она, но Сисси уже снова писала, на этот раз с явным раздражением: - «Протокол. Это всё, что вы можете сказать?» - Матильда замолчала. Ей нечего было возразить. Сисси продолжила, и ее почерк стал тверже: - «В Поссе ведь не было протокола. Там были реки, лес, животные. Там была свобода. И мы были счастливы.» - Фрау Матильда вздохнула. Она понимала, что не в силах вернуть принцессе то, что та потеряла. Вместо этого она попыталась отвлечь ее: — Кстати, из Баварии прибыл посетитель. Она надеялась, что весть о госте из родных краев обрадует Сисси. Но она не знала, что этот человек был врагом. Сисси нахмурилась и мысленно обратилась к Наруко: - «Нару, ты знаешь, кто прибыл из Баварии?» - Наруко, не отрываясь от книги, ответила ей в том же безмолвном диалоге: - «Граф Аркос. Сначала он направился к Зоторнику, но тот его не принял. Кстати, я почувствовала, что Госси тоже здесь, но его перехватил Зоторник.» - Сисси сжала кулаки. - «Вот оно как. Мои платья, Шалун, Ветер, а теперь еще и мой попугай. Видимо, этот дворец решил отнять у меня всё.» - Наруко наконец подняла глаза. В них вспыхнула холодная решимость. - «Только скажи. И я сравняю этот дворец с землей.» - Сисси покачала головой. - «Нет. Я не хочу, чтобы ты убивала слуг.» - Наруко слегка улыбнулась, но в ее улыбке не было тепла — лишь обещание. - «Тогда я найду другой способ.» А за окном тем временем сгущались сумерки, и где-то в глубине дворца граф Аркос и Хелена продолжали строить свои планы, не подозревая, что против них уже действует сила, которую они не в состоянии понять. Дверь внезапно распахнулась, и в покои вступил граф Аркос, нарушив тишину подобно тому, как осенний ветер врывается в открытое окно, разметая все на своем пути. Его появление вызвало мгновенную перемену в атмосфере комнаты - воздух словно сгустился от невысказанной угрозы. Наруко, подобно тени, переместилась между Сисси и незваным гостем, в ее позе читалась та особая готовность, которая бывает у хищника, защищающего свою демежду. - "А, кто же это? Неужели сама Элизабет?" - произнес Аркос, и в его голосе звучала та фальшивая сладость, которую принимают люди, уверенные в своей безнаказанности. - "Скучаешь по дому, не так ли? А тут прячешься за спиной этой чужестранки." Сисси, соблюдая все правила придворного этикета, сохраняла молчание, но ее глаза, обычно такие кроткие, горели теперь холодным огнем. Когда Аркос протянул руку, чтобы схватить ее за запястье, Наруко перехватила его движение с быстротой молнии. Железная хватка девушки сжала руку графа с такой силой, что раздался характерный треск - возможно, это были ломающиеся кости. - "Кто позволил вам войти!" - вскричала фрау Матильда, забыв на мгновение о своей обычной сдержанности. - В дверях появилась Хелена. - "Граф горел желанием выразить свое почтение Элизабет," - сказала она с той особой невинностью, которая всегда скрывает самые коварные намерения. - Аркос, вырвавшись из хватки Наруко, понял, что с этой загадочной иностранкой ему не справиться, и потому обратил весь свой яд на беззащитную, как ему казалось, Сисси. - "Хе-хе-хе... Дорогая девочка," - зашипел он, - "тебе нечего ждать от родных. Все в Поссе забыли о тебе. Твоя собственная мать проклинает день твоего рождения." - Сисси, зная, что это ложь, просто отвернулась. Ее рука дрожала, когда она выводила в блокноте единственное слово: - "Убирайтесь". - "Что? Ты так поражена моими словами, что не можешь говорить?" - продолжал издеваться Аркос. - "Впрочем, я всегда знал, что ты эгоистка, раз заставила принцессу чужой страны следовать за тобой." - "Не поддавайся его словам," - прозвучало в голове Сисси, и она узнала мысленный голос Наруко. - Наруко взяла блокнот и написала: - "Убирайтесь из наших покоев, Аркос и Хелена, иначе я убью вас". - В ее глазах, обычно таких спокойных, читалась не угроза, а простая констатация факта. Их уход прервал неожиданный чих, раздавшийся из гардеробной. Аркос, как гончая, учуявшая дичь, бросился на звук. Отшвырнув в сторону платья и коробки, он обнаружил Томи. Мальчик, проворный как горная серна, увернулся от графа, следуя беззвучному указанию Наруко, указавшей на окно. Сисси тем временем подставила ногу Аркосу, и тот грохнулся на пол, ударившись головой о плинтус. Хелена застыла в растерянности, наблюдая, как Томи, используя канделябр в качестве каната, ловко перемахнул через подоконник. - "Не волнуйся, Сисси, мы вернемся!" - крикнул он, исчезая в сумерках. - Аркос, придя в себя, поднялся и, спотыкаясь, бросился к окну, по пути опрокинув дорогую вазу. - "Это не лучшая идея," - пробормотал он и прыгнул вслед за мальчиком. - Фрау Матильда привела императрицу Софию, чье лицо выражало крайнее недовольство. - "Я все видела, но это уже слишком!" - воскликнула она. - "Ваше Величество, эти двое просто невыносимы! Они украли коробку с приглашениями, а когда я попыталась вернуть ее, устроили настоящий погром!" - лгала Хелена с той легкостью, которая дается лишь тем, кто с детства привык к интригам. - "В таком случае, девушки, вы не пойдете в цирк," - заявила София, принимая ложь за чистую монету. - "Ваше Величество, Наруко и Сисси ни в чем не виноваты..." - пыталась возразить Матильда, но императрица резко оборвала ее: - "Леди Матильда, я в последний раз вас прощаю! Я в вас крайне разочарована!" - "Сделай вид, что тебе обидно, и отойди в сторону," - мысленно посоветовала Наруко Сисси, и та послушно исполнила указание. - "Что касается вас, девушки," - продолжала София, - "я надеюсь, подобное больше не повторится! Иначе..." - Ее слова замерли на губах, когда глаза Наруко внезапно вспыхнули неестественным красным светом. Императрица побледнела, когда прочла написанное Наруко: - "Иначе что? Не забывайте, Ваше Величество, вы еще живы лишь потому, что Сисси меня сдерживает. Но если вы посмеете сделать что-то против нас, считайте, что вашего дворца больше не существует." В комнате воцарилась гробовая тишина. Даже Хелена, всегда такая самоуверенная, невольно отступила на шаг. София, почувствовав реальную опасность, впервые за долгие годы поняла, что столкнулась с силой, перед которой бессильны все ее титулы и привилегии. Граф Аркос, тяжело дыша, преследовал Томи по лабиринту цирковых фургонов. Его шаги гулко раздавались по деревянному полу, а лицо, искаженное злобой, покрывалось испариной. Мальчик, проворный и ловкий, словно лесной зверек, юркнул в один из фургонов и скрылся в темноте. Аркос, не теряя ни секунды, ворвался вслед за ним. Внутри пахло древесиной, краской и чем-то сладковатым — возможно, остатками грима или карамели. — Я знаю, ты здесь, — прошептал граф, методично открывая один шкаф за другим. Его пальцы дрожали от нетерпения. — На этот раз тебе не убежать. - Он уже подошел к третьему шкафу — высокому, расписанному затейливыми узорами, — как вдруг за его спиной раздался резкий голос: — Что вы делаете в моем фургоне?! - Аркос обернулся. Перед ним стояла Идда Феданси, ее гибкая фигура вырисовывалась в дверном проеме, а глаза горели холодным негодованием. — Распоряжение императрицы, — поспешно ответил граф, выпрямляясь и стараясь придать своему голосу официальную твердость. — Я ищу шпиона. — И вы думаете, он прячется в этом шкафу? — Идда указала на расписную дверцу, ее голос звучал насмешливо. — Отойдите, — потребовала она, не дожидаясь ответа. - Аркос, скрипя зубами, отступил. Идда подошла к шкафу, ее пальцы скользнули по резной поверхности, нажав на незаметную кнопку, и дверца распахнулась. Внутри не было ни души. — Удовлетворены? — спросила Идда, сверкнув глазами. — Убирайтесь, а то позову своих друзей. - Аркос замер, его уверенность вдруг дала трещину. — Но я… я… я думал… Я уверен… — пробормотал он, растерянно озираясь. Идда лишь холодно указала на выход. Как только граф, бормоча что-то невнятное, скрылся за дверью, Идда быстро закрыла ее на засов, затем опустилась на колени перед старым сундуком. Достала тяжелую чугунную сковороду, вернулась к шкафу и снова нажала на скрытый механизм. — Кто бы ты ни был, выходи немедленно! - Дверца медленно отворилась, и из глубины шкафа показался перепуганный Томи. — Ты шпион? Как тебя зовут? — спросила Идда, но теперь в ее голосе не было гнева, только любопытство. — Я… я Томи, а это Щелкун, — ответил мальчик, указывая на белку. — Томи? — Идда прищурилась. — Случайно не друг принцессы Наруко и принцессы Сисси? — Я их лучший друг! — Томи расплылся в улыбке. — Я о тебе слышала. Я Идда Феданси, лучшая подруга полковника Андраши. - Глаза Томи округлились. — Тихо, — быстро прошептала Идда. — Ни слова. Никто не должен знать, кто я. — А трюк со шкафом? Как ты это сделала? — Он принадлежал фокуснику. У него двойное дно, — объяснила Идда, не подозревая, что за тонкой стенкой фургона притаился Аркос, затаив дыхание. - "Идда Феданси… Подождем, пока Зоторник не узнает об этом", — подумал граф, потирая руки. — Смотри, — Идда достала из складок платья алое зеркало. — Это послание Андраши для императрицы Софии. Мне срочно нужно передать его Наруко. — Я понимаю, но… я не смогу. Если я покажусь во дворце сегодня, я погиб, — прошептал Томи. — Не волнуйся, у меня есть идея. Тебе всего лишь нужно спрятаться в цирке. — Вообще-то, я не хочу возвращаться в шкаф, — надулся мальчик. - Идда рассмеялась: — Хе-хе. Лучшее место, чтобы спрятаться в цирке — это быть на виду у всех. Между тем граф Аркос наконец добился долгожданной аудиенции у советника Зоторника. В просторном, но мрачном кабинете, где тяжелые дубовые панели стен поглощали звуки, Аркос с торжествующей важностью изложил свою находку. — Подружка Андраши? Вы уверены? — переспросил Зоторник, и в его глазах мелькнул тот особый блеск, который появляется у людей, внезапно получивших неожиданное преимущество. — Да, абсолютно. Её зовут Идда Феданси, — подтвердил Аркос, с наслаждением наблюдая, как его слова производят впечатление. — О… — протянул Зоторник, и его губы растянулись в улыбке, лишенной тепла. — Наконец-то, граф Аркос, вы сможете мне пригодиться. — Готов вам служить, — почтительно склонил голову Аркос, хотя в душе уже предвкушал, какую выгоду сможет извлечь из этого союза. В это время в шахтерском городке Вайфель, затерянном среди суровых гор, кронпринц Франц завершал поручение, данное ему матерью, императрицей Софией. Идея отправить Франца в этот глухой край принадлежала тому же Зоторнику — его коварный замысел заключался в том, чтобы оставить Наруко и Сисси без поддержки, надеясь, что в одиночестве они почувствуют себя подавленными и уязвимыми. Однако девушки, вопреки ожиданиям, не сломались. Напротив, их молчаливая солидарность превратилась в незримую, но прочную стену, против которой тщетно бились все придворные интриги. — Макс, мы бы не справились без вашей помощи, — сказал Франц, обращаясь к герцогу. В его голосе звучала искренняя благодарность. — И, конечно, без малыша Джо. — Вы уезжаете сейчас? — спросил герцог, и в его глазах читалась отеческая забота. — Очень скоро, — кивнул Франц. — Я уже попрощался со своими друзьями. И… я хочу снова увидеть Сисси. - Макс улыбнулся, но в его взгляде промелькнула тень серьезности. — Я вижу, что ты действительно любишь мою дочь, — сказал он, — но я также советую тебе поговорить с Наруко. У неё есть информация, которая, я уверен, удивит тебя. С этими словами герцог ловко вскочил на коня и, кивнув на прощание, вместе с семьёй Браунеров отправился обратно в Поссе. Франц остался стоять на пыльной дороге, задумчиво наблюдая, как фигуры всадников постепенно растворяются в вечерней дымке. В его сердце боролись радость скорой встречи с Сисси и тревожное предчувствие, что слова Макса скрывают нечто важное — нечто, что может изменить всё. А тем временем в Вене, в стенах императорского дворца, незримые нити заговора продолжали плестись, и судьбы всех действующих лиц этой сложной драмы неумолимо сплетались в единый узел, который рано или поздно предстояло разрубить. Вечерние сумерки мягко опустились на город, когда гости стали собираться к цирковому представлению. Лорд Батерскоч, в своем ослепительно-зелёном фраке, с неподдельным радушием встречал каждого прибывающего, и его круглое, румяное лицо светилось той особой радостью, которую испытывает истинный хозяин, видя свой дом наполненным почтенными гостями. Его широкие жесты и громкие приветствия создавали атмосферу праздника, хотя в глубине души он тревожился - ведь главные зрители ещё не прибыли. Для императорской семьи была сооружена особая трибуна, украшенная бархатными драпировками и гербами. Хелена восседала там с тем выражением самодовольного превосходства, которое так шло к её высокому положению. Рядом с ней, прямая и невозмутимая, сидела императрица София, чей строгий взгляд будто бы оценивал не только представление, но и всех присутствующих. Молодой кронпринц Карл, беспокойно озираясь по сторонам, нарушил торжественную тишину: - "Э... Наруко и Сисси ещё нет?" - Его голос, чистый и незамутнённый, прозвучал так искренне, что императрица невольно сжала губы, прежде чем ответить: - "Этих двух девиц здесь не будет." Эти слова, произнесённые с холодной окончательностью, повисли в воздухе, словно невидимый барьер между теми, кто имел право находиться на этом празднике жизни, и теми, кто этого права был лишён. В этот момент где-то в тени цирковых фургонов Идда Феданси перешептывалась с Томи, а в далёких покоях дворца Сисси, обняв колени, смотрела в окно, где в небе уже зажигались первые звёзды, такие же одинокие, как и она сама. София сидела в своей опочивальне, склонив голову на руку, и мысленно перебирала события дня. В её душе боролись гнев, недоумение и та смутная тревога, которую испытывает человек, столкнувшийся с чем-то необъяснимым. - "Днём ко мне в кабинет ворвалась фрау Матильда, — размышляла она. — Вся в волнении, с перекошенным от страха лицом, она лепетала что-то о мужчине в покоях принцесс. Я тотчас же поднялась и поспешила туда." Когда она вошла, перед её глазами предстал настоящий погром — опрокинутая мебель, разбросанные вещи, и среди этого хаоса стояли Наруко и Элизабет, бледные, но не сломленные. Хелена, с её обычной самоуверенностью, тут же принялась объяснять: - "Они отняли у неё список приглашённых, — вспоминала София. — Я лишила их права посетить цирковое представление. Сделала предупреждение." - Но ответ Наруко поразил её. Та, сохраняя ледяное спокойствие, протянула блокнот, где было написано: - «Не забывайте, Ваше Величество. Вы ещё живы потому, что Сисси меня сдерживает. Но стоит вам сделать ещё что-то против нас — считайте, что вашего дворца нет.» Эти слова жгли её мысли, как раскалённое железо. - "Что это значит? — размышляла София. — Неужели Элизабет действительно имеет какую-то власть над этой загадочной иностранкой? Если я причиню ей вред, неужели Элизабет отдаст приказ уничтожить дворец? Но каким образом? Или это просто пустые угрозы, попытка запугать меня?" Она сжала пальцы, чувствуя, как её обычная уверенность даёт трещину. Впервые за долгие годы она ощутила нечто, похожее на страх — не перед явной опасностью, а перед чем-то непостижимым, что скрывалось за спокойными глазами Наруко. - "Если это не блеф… если она действительно способна на такое…" - "Я должна быть осторожна. Очень осторожна." Пока восторженные возгласы и смех наполняли цирковой шатер, в покоях принцесс царила глубокая тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипываниями Сисси. Юная принцесса, отвергнутая двором, лежала, склонив голову на колени Наруко, а её слёзы медленно капали на шелковое платье японской принцессы. Наруко, с привычной для неё сдержанностью, гладила волосы подруги, подавляя в себе гнев и обиду за несправедливость. — Не плачь, Сисси, — тихо говорила она, и в её голосе звучала та твёрдая нежность, которую обретают только те, кто научился скрывать собственные страдания. — Ты же знаешь, я всегда готова исполнить для тебя Кэнбу-Сэнбу, который тебе так нравится. — Спасибо, Нару, — прошептала Сисси, вытирая слёзы. — Я знаю, что ты меня не бросишь. Но после всего, что случилось, я хочу вернуться в Поссе. Здесь меня никто не любит. Все ненавидят. И кто знает, вернётся ли Франц, чтобы мы хотя бы поговорили... Её голос дрогнул, и она снова закрыла лицо руками. В этот момент дверь тихо отворилась, и в комнату вошла фрау Матильда. Наруко сразу почувствовала её вину — ту тяжёлую, гнетущую вину, которая давит на сердце, когда понимаешь, что предал тех, кому должен был помочь. Женщина стояла в нерешительности, словно боясь сделать лишний шаг. — Принцесса Наруко, принцесса Сисси... — начала она, и голос её дрожал. — Простите меня. Я была ужасно нечестна с вами. Я слепо следовала приказам императрицы и позволила обмануть себя уловкам Хелены. Я была глупой, наивной дурой... - «Её слова искренни», — мысленно сказала Наруко, и Сисси молча кивнула. — Леди Матильда, — всхлипнула Сисси, поднимаясь и бросаясь к ней в объятия, — я так несчастна... И только благодаря Наруко я ещё держусь. — Не плачь, Сисси... — ласково сказала Матильда, осторожно поглаживая её по спине. — Вы не против, если я буду называть вас так? — Конечно, — улыбнулась сквозь слёзы Сисси. — Так меня зовут друзья. - Наруко, наблюдая за ними, внезапно спросила: — Но в чём подвох? Почему вы вынуждены подчиняться приказам Софии? - Фрау Матильда опустила глаза. — Я содержу детский приют... — тихо призналась она. — Императрица поставила условие: если я хочу получить финансирование, то должна беспрекословно выполнять её волю. В противном случае приют закроют. Эти слова словно ножом пронзили Наруко. Перед её глазами всплыли воспоминания — тёмные коридоры приюта, холодные взгляды воспитателей, одиночество... Старые раны, которые, казалось, давно затянулись, снова дали о себе знать. — Ладно, — резко сказала Матильда, словно решив переломить тягостное молчание. — Переоденьтесь и причешитесь. Представление скоро начнётся. — Но приказы императрицы... протокол... — неуверенно пробормотала Сисси. — К чёрту протокол! — неожиданно вырвалось у Матильды. — Я больше не могу видеть, как все развлекаются, а вы — нет. В её глазах горела решимость, и Наруко впервые за долгое время почувствовала, что во дворце, полном лжи и притворства, появился ещё один человек, готовый ради них пойти против системы. Цирковое представление между тем достигло своего апогея. Под куполом, озарённым колеблющимся светом газовых рожков, артисты один за другим демонстрировали чудеса ловкости и отваги, вызывая у зрителей то восхищённые возгласы, то взрывы безудержного смеха. Казалось, весь этот праздник жизни проходил в каком-то особенном измерении, где не существовало ни дворцовых интриг, ни жёстких протоколов - только чистая радость от созерцания человеческого мастерства. Тем временем Наруко и Сисси, переодевшись с помощью фрау Матильды, незаметно вошли в цирковой шатёр. Сисси предстала в платье насыщенного зелёного цвета с жёлтыми декоративными вставками, которое удивительным образом сочеталось с её юной свежестью. Приталенный лиф подчёркивал изящество фигуры, а пышная юбка с горизонтальными жёлтыми лентами придавала образу особую торжественность. Объёмные рукава, сужающиеся к локтям и переходящие в белые кружевные манжеты, мягко обрамляли её руки. Белый кружевной воротник добавлял образу трогательной нежности. Её светлые волосы, уложенные по последней моде в объёмные локоны, обрамляли лицо, напоминая нимб ангела с полотен старых мастеров. Наруко же представляла собой полную противоположность - её одежда была лишена всякой вычурности. Форма АНБУ, состоящая из майки и штанов цвета хаки, серого жилета и чёрных ботинок, придавала её фигуре строгость и собранность. Фрау Матильда, помогавшая ей собрать невероятно длинные алые волосы в высокий конский хвост, не могла скрыть удивления - как от длины этих огненных прядей, так и от необычного костюма. Однако благоразумно воздержалась от расспросов, чувствуя, что за этим скрывается нечто большее, чем просто эксцентричный наряд. Когда девушки появились в цирке, зрители почтительно склонили головы при виде Сисси, но их взгляды сразу же наполнились недоумением, заметив Наруко в её необычном облачении. Это был странный контраст - изысканная красота одной и воинственная строгость другой, словно олицетворявшие две стороны одной медали. Подойдя к императорской ложе, девушки с безупречной грацией исполнили реверанс, приветствуя Софию. Кронпринц Карл, заметив их приближение, мгновенно встал, уступая место Сисси, после чего так же почтительно отступил назад вместе с Наруко. В этом простом жесте читалось столько уважения и теплоты, что даже строгое лицо императрицы на мгновение дрогнуло. А тем временем на арене продолжалось представление, и весёлая музыка заглушала те невысказанные мысли, что витали между всеми присутствующими. Казалось, сама судьба на мгновение затаила дыхание, наблюдая за этой странной компанией - где каждая деталь, каждый взгляд, каждое движение были полны глубочайшего смысла, понятного лишь тем, кто умеет видеть не только глазами, но и сердцем. Императрица София, сохраняя невозмутимую осанку, чуть склонила голову в сторону Сисси: - Мы поговорим после представления, - произнесла она с той особой интонацией, которая не предполагала возражений. - Сисси ответила почтительным кивком, но в глубине её глаз мелькнула тревога. В тот же миг в её сознании прозвучал беззвучный голос Наруко: - «Что она сказала?» - «Сказала, что поговорим после представления», - мысленно ответила Сисси, ощущая, как холодок беспокойства пробежал по её спине. - За кулисами, в полумраке, притаились Томи и Идда. Мальчик, выглядывая из-за тяжёлого бархатного занавеса, шёпотом заметил: - Вот они. Только Наруко почему-то одета по-военному. - Идда, склонив голову набок, задумчиво добавила: - А Сисси красивая. Красивее, чем её портрет. Но действительно, зачем Наруко этот странный наряд... - Их размышления прервал лорд Батерскоч, энергично подталкивающий артистов к выходу: - Ваш выход, удачи! - С этими словами он широким жестом распахнул занавес и провозгласил своим звучным, привычным к публичным выступлениям голосом: - А теперь цирк "Занюшка" с гордостью представляет вам Эластичную леди и её маленького протеже! Толпа взорвалась аплодисментами, когда на арену выплыла грациозная фигура артистки, за которой робко следовал юный помощник. Но в императорской ложе царило особое напряжение - София украдкой изучала Наруко, Сисси едва сдерживала волнение, а Карл, сидевший рядом, с тревогой наблюдал эту странную игру взглядов, понимая, что за внешним спокойствием кроется нечто важное, что изменит их всех после окончания этого весёлого представления. Идда, исполняя свои акробатические номера с той грацией, которая дается лишь годами упорных тренировок, вызывала восторженные овации публики. Каждое ее движение, плавное и точное, казалось бросало вызов самим законам природы. Однако когда на арену вышел маленький Томи, неуклюже пытавшийся повторить ее трюки, зрительный зал наполнился добродушным смехом. Его падения и комичные попытки удержать равновесие развеселили даже самых строгих зрителей. Сисси, заметив знакомую зверушку - Щелкуна в руках мальчика, едва не вскрикнула от неожиданности, но Карл и Наруко едва заметными жестами дали ей понять, что нужно сохранять спокойствие. В их взглядах читалась тревожная предосторожность, словно они участвовали в какой-то сложной игре, где малейшая оплошность могла разрушить все. - "А теперь - изумительное магическое действие!" - провозгласила Идда, держа в руках необычное зеркало в резной оправе. "Это не простое зеркало. Его мне подарил индийский факир. Оно обладает волшебной силой показывать истинную сущность того, кто в него смотрится. У кого хватит смелости?" - Дети, чьи чистые сердца еще верили в чудеса, радостно замахали руками. Идда подходила к ним по очереди, и зеркало показывало различных животных - то пушистого зайчика, то резвую лисичку. - "Это очевидно какой-то трюк," - скептически заметила Хелена, обращаясь к императрице, но в ее голосе слышалась нотка любопытства. - "Выберите меня! Выберите меня!" - вдруг воскликнула она, не в силах удержаться от соблазна проверить волшебный артефакт. - Идда с улыбкой поднесла зеркало к Хелене. "Зеркало, какое животное ты видишь?" - высокомерно спросила фон Гросберг. В ответ зеркало ясно показало зеленую лягушку. - "Скользкая жаба," - невозмутимо прокомментировала Идда. Зал взорвался смехом. Даже императрица София, обычно столь сдержанная, не смогла удержаться - она прикрыла рот веером, но ее плечи предательски вздрагивали. Наруко внешне оставалась невозмутимой, но внутри ее души бушевал настоящий ураган веселья - она смеялась так, как смеются только те, кто давно не позволял себе этой роскоши. - "Зеркало-зеркало, а какое животное ты видишь?" - теперь Идда обратилась к Сисси. - Юная принцесса нервно сжала руки, но каково же было ее удивление, когда вместо животного зеркало показало ее саму - в роскошном свадебном наряде и сияющей диадеме. - "Принцесса, красавица, благородная и величественная," - торжественно объявила Идда. Зал взорвался аплодисментами. Лишь София и Хелена сохраняли холодные, скептические выражения лиц, но их взгляды, полные недоумения и скрытой досады, говорили больше слов. Когда же Идда поднесла зеркало к Наруко, даже опытная артистка не смогла скрыть изумления: "Богиня," - прошептала она, и в ее голосе звучало не представление, а искреннее благоговение. Зрители, пораженные, сначала замерли, а затем разразились овациями, многие невольно склонили головы. Наруко же оставалась невозмутимой - она слишком хорошо знала свое происхождение, свою связь с мудрецом шести путей и богиней Кагуей. Для нее это не было откровением, а лишь подтверждением давно известной истины. - "Возьмите, принцесса, оно стоит многих сокровищ. Отныне оно ваше," - с поклоном протянула зеркало Идда. Наруко молча приняла дар и передала его Сисси, словно подчеркивая, что истинная ценность - в чистоте сердца, а не в титулах. - "Ваше Величество, это какой-то фокус!" - горячо воскликнула Хелена, но в ее голосе уже звучали нотки неуверенности. Императрица же, наблюдая эту сцену, впервые за долгое время задумалась - а что, если в этом мире действительно существуют вещи, которые невозможно объяснить дворцовыми интригами и политическими расчетами? В тот момент, когда представление достигло своего апогея, на сцену внезапно вступил советник Зоторник. Резкий свет цирковых прожекторов отбрасывал его длинную, искаженную тень, которая, словно зловещее предзнаменование, легла на Идду. Девушка, почувствовав недоброе, резко обернулась – и увидела, как на арену выходят шесть гвардейцев в полном вооружении. Между тем под трибунами, в полумраке, притаился граф Аркос. Хитрость и коварство светились в его глазах, когда он начал манить Щелкуна, потряхивая мешочком с лесными орехами. Белка, учуяв знакомый запах, бросилась к нему. Томи, заметив опасность, хотел перехватить своего питомца, но Аркос был проворнее – он схватил мальчика и скрылся в лабиринте цирковых переходов. – Стража, взять её! – раздался резкий голос Зоторника. - Гвардейцы бросились к Идде, и в этот момент императрица София, вскинув голову, грозно спросила: – Советник Зоторник! Что всё это значит? – Простите, Ваше Величество, – с притворным смирением ответил Зоторник, – но мне только что донесли, что эта венгерская девушка – Идда Феданси – революционерка и сообщница Дьюи Андраши. В зале повисло тягостное молчание. Но вдруг все почувствовали необъяснимое давление – словно сама атмосфера сгустилась от невысказанной угрозы. Это исходило от Наруко. Её тень, отбрасываемая прожекторами, вдруг ожила, приняв зловещие очертания, напоминающие демонический силуэт. Она нависла над Зоторником, но тот сделал вид, что не замечает этого. Пока гвардейцы пытались скрутить Идду, Наруко спустилась на арену. Её движения были плавны и беззвучны, как у хищника. Она схватила одного из стражников за руку, сжала её с нечеловеческой силой и холодно приказала: – Отпусти. – Не можем, принцесса, это приказ, – сквозь боль прошептал гвардеец. – Неправильный ответ, – прозвучало как приговор. И следующий момент стражник отлетел в сторону, будто подкошенный. Зоторник, несмотря на испуг, приказал арестовать и Наруко. Солдаты ринулись на неё, но то, что произошло дальше, потрясло всех присутствующих. Наруко не использовала грубую силу – её движения напоминали скорее танец, чем бой. Каждый удар, каждый поворот были исполнены такой грации и точности, что казалось – она не сражается, а исполняет древний ритуал. Это был не просто бой – это было искусство, доведенное до совершенства, где каждое движение несло в себе и красоту, и смертельную опасность. Зрители замерли, завороженные этим зрелищем, а стражники в ужасе отступали, понимая, что имеют дело с чем-то, выходящим за пределы человеческого. – Не стоит, принцесса, – тихо сказала Идда. – Я не хочу, чтобы у вас были проблемы из-за меня. – Уверена? – спросила Наруко, не сводя глаз с солдат. – Да. И к тому же за решеткой меня не тронут. – Как знаешь, – кивнула Наруко. - Затем она резко повернулась к стражнику, который корчился от боли на полу, и её голос прозвучал ледяным эхом: – Эй, ты! - Солдат поднял испуганный взгляд. – Эта девушка сдается. Но запомни: если я обнаружу на ней хоть один синяк – тебе не сносить головы. Понял? – Д-да... – прошептал он, бледнея. Наруко помогла ему подняться, и тот, пошатываясь, увёл Идду под конвоем. В зале воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием потрясенных зрителей. Представление было сорвано, но истинное представление только начиналось – и все понимали, что в этот вечер что-то изменилось навсегда. После представления императрица София пребывала в состоянии глухого раздражения, которое, подобно осеннему туману, окутывало все ее мысли. Она все более укреплялась в убеждении, что юная Сисси обладает каким-то необъяснимым влиянием на загадочную иностранку Наруко. Это убеждение, не подкрепленное никакими разумными доводами, но тем не менее укоренившееся в ее сознании, раздражало ее тем сильнее, чем менее она могла его объяснить. Хелена, с присущей ей надменностью, выхватила у Сисси волшебное зеркало, желая разгадать его тайну. Ее тонкие пальцы сжимали драгоценный предмет с такой силой, будто она надеялась выжать из него ответ силой. Карл, наблюдая эту сцену, испытывал мучительное внутреннее противоречие - его благородная натура требовала вступиться за девушек, но сыновья почтительность связывала ему язык и руки. София, с холодной решимостью, схватила обеих девушек за руки и, не обращая внимания на их смущение, повела их прочь. Ее пальцы сжимали их запястья с такой силой, что на нежной коже оставались красные следы, но ни Наруко, ни Сисси не проронили ни слова протеста. В это же время в своем кабинете советник Зоторник метался, как зверь в клетке. Его обычно хладнокровный ум не мог осмыслить увиденное на арене. Образ хрупкой иностранки, с легкостью одолевшей целый отряд гвардейцев, преследовал его, как навязчивый кошмар. Он то подходил к окну, то принимался бесцельно перебирать бумаги на столе, то вновь начинал нервно шагать по комнате. Его практичный ум, привыкший ко всему находить рациональное объяснение, на этот раз беспомощно буксовал перед необъяснимым явлением. Его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, а на лбу выступили капли холодного пота. Впервые за долгие годы государственной службы Зоторник почувствовал нечто, с чем никогда прежде не сталкивался - животный, иррациональный страх перед тем, что не поддавалось никакой логике. Зоторник сидел в своем кабинете, обхватив голову руками, и мысленно перебирал события дня с той навязчивой подробностью, с какой человек возвращается к роковой ошибке, изменившей все его планы. - "Сегодня, по сведениям от графа Аркоса, я собрал отряд солдат для ареста венгерской революционерки Идды Феданси, - размышлял он, нервно постукивая пальцами по столу. - Кто бы мог подумать, что эта девица скрывается под личиной цирковой артистки? Шестерым гвардейцам я приказал взять её прямо во время представления." Воспоминание о том, как императрица София вскинула брови при виде этого беспорядка, заставило его сглотнуть. Он объяснил ей всё - конечно, опустив некоторые детали, приукрасив свою осведомленность, представив дело как блестяще проведенную операцию. Но затем... - "Но затем эта... эта принцесса Наруко, - мысль его спотыкалась, - встала на защиту мятежницы. Откуда у неё такие навыки? Как хрупкая девушка могла так... так легко..." Перед его внутренним взором вновь возникла сцена: Наруко, двигавшаяся с грацией хищницы, её удары, точные и сокрушительные, падающие один за другим гвардейцы. Это не было обыкновенной дракой - это было что-то другое, что-то древнее и страшное, словно пробудившаяся стихия. - "Как? - мысленно повторял он. - Как это возможно? Она двигалась... как будто... нет, это невозможно..." - "Она опасна, - заключил он, ощущая, как холодный пот стекает по спине. - Опасна своей жестокостью, своей... неестественностью. Обычные методы здесь не подойдут. Нужен другой подход. Надо обдумать, как от неё избавиться." Он встал и подошел к окну, глядя на темнеющий сад. В его обычно холодных глазах читалось редкое для него беспокойство. Впервые за долгие годы карьеры он столкнулся с противником, которого не мог понять, а значит - не мог контролировать. И это пугало его больше всего. Глубокой ночью, когда весь дворец погрузился в сон, а лунный свет серебрил мраморные полы длинных коридоров, произошло событие, которое могло бы остаться незамеченным, если бы не исключительная чуткость одной из обитательниц этих покоев. Фрау Матильда, с лицом, искаженным внутренней мукой, сделала последнюю попытку заступиться за своих воспитанниц: - Ваше Величество... - начала она, но императрица резко оборвала её: - Не следуйте за нами, леди Матильда! Вы более не прислуживаете принцессам! Возвращайтесь домой! - голос Софии звучал холодно и бесповоротно, как удар судьбы. Поздней ночью, когда даже самые бдительные стражи начинали клевать носами на своих постах, во дворец тайно прибыл кронпринц Франц. Наруко, чье восприятие окружающего мира было неизмеримо тоньше обычного человеческого, мгновенно проснулась, почувствовав его приближение. Она плавно поднялась в сидячее положение и легким прикосновением разбудила Сисси. - Что случилось? - прошептала сонная Сисси, протирая глаза. - Я чувствую прибытие Франца, - так же тихо ответила Наруко, и в её голосе звучала та особая уверенность, которая не оставляла места для сомнений. - Если он придет сейчас, я не успею переодеться, - встревожилась Сисси, инстинктивно хватая край ночной рубашки. - Нестрашно, - успокоила её Наруко. - Я использую хенге, и он увидит нас в платьях, а не в ночных одеждах. В этот момент раздался едва слышный щелчок замка, и дверь бесшумно отворилась, впуская в комнату Франца. Как по мановению волшебной палочки, обе девушки мгновенно преобразились - их ночные рубашки превратились в нарядные платья, а сами они, с грацией, отточенной долгими часами тренировок, совершили безупречный реверанс. Сисси, сохраняя свою обычную роль наивной и восторженной девушки, бросилась обнимать жениха, в то время как Наруко оставалась в стороне. Франц, сразу заметив необычную серьезность в глазах японской принцессы, понял - произошло что-то важное, и этот разговор не терпит отлагательств. В его взгляде читалось понимание и готовность выслушать, но прежде нужно было соблюсти все формальности этого неожиданного ночного визита.