Лисица и герцогиня.

Зима, словно неспешная художница, окутала Вену своим хрустальным покровом, укладывая снег ровными, неторопливыми мазками на крыши домов, на мостовые, на ветви деревьев, превращая весь город в безмолвное, застывшее царство. И дворец Шёнбрунн, этот величественный свидетель былого величия, стоял, ослепительно белый, с позолотой карнизов, мерцающей сквозь снежную пелену, и высокими окнами, в которых, казалось, замерло само время. На заднем дворе, где летом раздавались легкомысленные шаги придворных и звонкий смех знатных дам, теперь царила глубокая, почти священная тишина. Сад, утопавший в снегу, напоминал заколдованное место: деревья, обнажённые и неподвижные, стояли, как каменные стражи, а замёрзший фонтан, некогда журчавший живыми струями, теперь молчал, будто затаив дыхание перед чем-то важным. В глубине сада, среди этого белого безмолвия, возвышалась беседка — изящная, с коваными арками и стеклянной крышей, под которой укрылись трое: Франц, Сисси и Наруко. Их окружала холодная, но прекрасная тишина, нарушаемая лишь тихим шёпотом беседы. Морозный воздух был напоён терпким запахом хвои и лёгким паром от чая, согревавшего их руки. Казалось, само время замедлило свой бег, уступая место этой минуте откровения. Кронпринц рассказывал о том, что произошло в шахтёрском городке Вайфель. Сисси и Наруко слушали, не прерывая его, но если лицо Сисси по мере рассказа озарялось удивлением, то Наруко оставалась спокойной — слишком спокойной. Да, она была рада, что Франц остался жив, но в её глазах читалось нечто большее — твёрдая решимость. Разговор, который она собиралась завести, не терпел отлагательств. Франц заметил эту перемену в её взгляде, и в его собственных глазах мелькнуло напряжение. Он знал: если Наруко выглядела серьёзной, значит, дело шло о чём-то важном. О чём-то, что могло изменить всё. — Девушки… — обратился Франц к Наруко и Сисси, и в голосе его звучала усталая, но твёрдая нота. — Я говорил часами, а из вас ни слова не вытянуть. Скажите правду — с вами здесь хорошо обращались? Сисси отвернулась, и это движение, столь простое и в то же время столь выразительное, не ускользнуло от внимания Франца. Взгляд его, вопрошающий и настороженный, перешёл на Узумаки. — Можешь объяснить, что произошло? - Наруко, всегда прямая и решительная, не стала скрывать. — Всё дело в протоколе, — сказала она. — Леди Матильду они прогнали, — вырвалось у Сисси, словно она долго сдерживала эти слова, и теперь они выплеснулись против её воли. — Советник Зоторник конфисковал попугая, а собаку и Ветра забрали… - Франц почувствовал, как холодная тяжесть опустилась у него в груди. — Почему? Кто отдал такой приказ? — Не глупи, — чуть жёстче, чем обычно, ответила Наруко. — Ты сам понимаешь, кто держит власть в Империи. - Сисси не выдержала и заплакала. — Это была… моя мать, верно? - Молчание Наруко и кивок Сисси стали достаточным ответом. Франц прищурился, и в глазах его мелькнуло что-то твёрдое, почти жёсткое. — А что насчёт тебя, Наруко? Что у тебя конфисковали? — Все мои вещи всегда при мне, — спокойно ответила она. — При тебе? — не понял он. - Наруко подняла руку, показав ему фуин-печати, тонкие и замысловатые, словно узоры на старинной парче. — Это не просто татуировки. Это бездонные карманы. Всё, что мне нужно, я храню здесь. Так что, Франц, всё своё ношу с собой. - Но в её глазах читалось, что это не главное. — Что может быть хуже? — спросил он, уже чувствуя, что за этим последует нечто тяжёлое. - Он взглянул на Сисси, ожидая, что она скажет, но та лишь молчала, губы её дрожали, и было ясно — она не в силах говорить об этом. Франц перевёл взгляд на Наруко. — Ты можешь мне рассказать всё. — Хорошо, — кивнула она. — Когда мы пришли к беседке, я сразу установила барьер, чтобы нас никто не услышал, несмотря на то, что мы на улице. — Я понимаю, но… зачем? — Всё из-за протокола, который ввела твоя мать по совету Зоторника. Все слуги дворца не имеют права с нами говорить. - Лицо Франца омрачилось ещё сильнее. — Неужели… никто? — Только леди Матильда имела право, — с трудом выдавила из себя Сисси. — Но я быстро нашла решение, — добавила Наруко. — Какое? — Мы с Сисси стали общаться через записи. Брали блокноты, писали друг другу то, что хотели сказать. - Они показали ему свои блокноты, исписанные аккуратными строчками. — И теперь из-за твоей матери и Зоторника между нами — молчаливая война. Так что не удивляйся, если в присутствии Софии и Зоторника мы будем писать, а не говорить. Франц стоял, сжав кулаки, и в душе его боролись гнев, стыд и решимость. Он понимал — это уже не просто неудобство. Это была война, тихая и беспощадная, война, в которой страдали те, кого он любил. И теперь ему предстояло выбрать сторону. Франц замер, и мысли его, тяжёлые и ясные, потекли неспешно, как воды Дуная в зимнее время. «Чёртов Зоторник...» Он вспомнил, как нанимал его — умного, проницательного, того, кто должен был помогать, а не править. Но теперь этот человек, словно тень, раскинулся над дворцом, подменяя волю императора своей собственной. «Я мог бы убрать его... Но нужен предлог. Настоящий, неоспоримый. Иначе это будет просто убийство, а не правосудие.» Мысль о Наруко мелькнула, но он тут же отогнал её. «Нет, не её. Она сильна, я знаю... Но если попросить её разобраться с Зоторником, от дворца останется лишь пепел. Она не станет церемониться.» Глубокая, тяжкая досада сжала его сердце. «Если бы я не поехал в Вайфель... Если бы не последовал его совету... Ничего этого не было бы. Сисси не страдала бы, Наруко не кипела бы от ярости...» Но что сделано — то сделано. Теперь оставалось лишь искать выход. «Сначала — мать. Потом — Зоторник.» Он медленно выпрямился, и в глазах его появилось то самое выражение холодной решимости, которое знали все, кто видел его в моменты, когда судьба империи висела на волоске. «Так или иначе... Это должно закончиться.» Между тем, пока кронпринц, погружённый в тяжёлые раздумья, перебирал в уме только что услышанное, Наруко почувствовала, что есть ещё одна важная тема, которую нельзя откладывать. - «В чём дело, Нару? О чём ты задумалась?» — мысленно спросила Сисси, уловив перемену в выражении её лица. - «Меня интересует, знает ли Франц о своём происхождении?» — так же беззвучно ответила Наруко. - «Ты хочешь, чтобы нас изгнали?» — в глазах Сисси мелькнула тревога. - «Сейчас — нет. Но я чувствую, что София рано или поздно изгонит тебя. И если это случится — я уеду с тобой.» - «Это понятно… Но ты-то каким боком?» - «Я — Узумаки. София наверняка захочет выдать меня за Карла. А я откажусь. И тогда меня изгонят точно так же.» - Наруко бросила взгляд на Франца — он всё ещё был погружён в свои мысли, и было видно, что её слова глубоко задели его. — Эй, Франц, — позвала она, возвращая его к действительности. — Да… Ты что-то хотела? — он вздрогнул, словно пробуждаясь ото сна. — Насколько хорошо тебе известна родословная твоей семьи? — прямо спросила Узумаки. - Франц нахмурился. — Не так хорошо, как хотелось бы. Я знаю лишь, что баварский король Максимилиан II — кузен моей матери, императрицы Софии. — Отлично. Но знаешь ли ты, что Людовика — его дочь? — Не может быть… — в глазах Франца отразилось внезапное понимание. — Значит, она… наша с Карлом сестра? - Наруко и Сисси молча кивнули. — А значит… Сисси — наша с Карлом племянница, — медленно проговорил он, и в голосе его звучало нечто большее, чем просто удивление — словно перед ним вдруг раскрылась глубокая, долго скрываемая истина. Он тяжело опустился на холодную скамью, сжав виски пальцами, будто пытаясь удержать в голове только что обрушившуюся на него истину. Эта новость о родословной, столь тщательно скрываемая матерью... Не от неё, не от покойного отца, эрцгерцога Иосифа Франца Карла Австрийского, узнал он правду, хотя им с братом уже шестнадцатый год. Отец ушёл, мать была занята делами империи, но разве не нашлось бы часа, чтобы раскрыть сыну его происхождение? Нет, она предпочла молчать. И теперь он узнаёт это от посторонней - от чужестранки, не имеющей к их семье никакого отношения! - Франц! Очнись! - резко дёрнула его за рукав Наруко, нарушая поток тяжких размышлений. - Понимаю, неприятно слышать такое от вроде меня, но сейчас не время терять присутствие духа. - Он медленно поднял голову: - Откуда у тебя эти сведения? - Была я как-то на аудиенции у баварского короля, - спокойно ответила Узумаки. - Он сам всё рассказал. И ещё - для тебя это, возможно, будет неожиданностью - Максимилиан II назначил меня наследницей баварского престола. - Постой, - перебил Франц, - если Людовика его дочь, почему не она? - Мама отказалась от прав в пользу отца, - тихо пояснила Сисси. - А дядя Людвиг был исключён из семьи за нарушение устава. - Значит, дед выбрал Наруко... - пробормотал Франц, затем резко вскинул голову: - Но как же быть? Ведь Сисси - моя официальная невеста! - Пока ничего не меняй, - твёрдо сказала Наруко. - Пусть всё остаётся как есть, пока нас не изгонят. Тогда ты сможешь поставить Зоторнику ультиматум... - Ты предлагаешь мне угрожать? - удивился Франц. - Судя по его действиям, этот человек понимает только язык силы, - холодно заметила Узумаки. - С матерью ты поговоришь сам, а с Зоторником... - в её глазах вспыхнул опасный блеск, - если понадобится, я помогу. Физически. Франц задумался, ощущая, как в его душе борются долг правителя и сыновние чувства. Но разве не обязан он, как будущий император, защищать тех, кто доверился ему? Разве может он допустить, чтобы подданные страдали из-за интриг временщика? В этот момент он почувствовал, как в нём крепнет та самая твёрдость, которая отличала всех Габсбургов в решающие моменты истории. В своих покоях Хелена, сдвинув брови в глубоком раздумье, тщетно пыталась постичь тайну загадочного зеркала - того самого, что отняла у Сисси. В его глубинах, как она знала, хранились важные сведения, оставленные мятежным полковником Дьюей Андраши. Хелена была убеждена, что это всего лишь хитроумный фокус, но механизм его действия оставался для неё непостижимым. Внезапный приступ досады заставил её швырнуть зеркало в угол комнаты, где оно, звякнув, замерло, продолжая хранить свои секреты. В это же время императрица София, сидя перед туалетным столиком в своих апартаментах, приводила в порядок свои всегда безупречные локоны. Лёгкий стук в дверь нарушил тишину, и в комнату вошёл кронпринц. - "Франц, мой дорогой", - произнесла София, заметив его отражение в зеркале. Она поднялась и направилась к сыну с распростёртыми объятиями: - "Я слышала о твоих подвигах в Вайфеле. Горжусь тобой, ты вёл себя как истинный герой. Но в следующий раз будь осмотрительнее". - Франц, вспомнив совет Наруко, решил придерживаться их стратегии: - "В следующий раз я точно не уеду без Сисси", - произнёс он мягко, но с непоколебимой твёрдостью. - "О... чём... ты... говоришь?" - растерялась София, левой рукой сжимая складки платья, а правой - свой изящный лорнет. - "Ты прекрасно понимаешь, о чём я, мама", - ответил Франц, спокойно сложив руки на поясе. - "Франц, я должна сказать тебе, что Элизабет действительно..." - начала было София, но сын решительно прервал её: - "Девушка, которую я люблю. Так и будет, нравится тебе это или нет". - От этих слов лорнет выскользнул из пальцев Софии и со звоном упал на паркет. - "Я распоряжусь, чтобы ей вернули всех животных, отнятых по твоему приказу", - продолжал Франц, не давая матери вставить слово. - "Но Франц..." - тщетно пыталась возразить София. - "И что это за протокол ты ввела против Сисси и Наруко? Против Сисси я ещё могу понять, но зачем ограничивать Наруко?" - допытывался кронпринц. - "Я... уже... отменила... этот протокол", - с трудом выдавила из себя София. - "Неужели? Тогда почему слуги по-прежнему молчат при их появлении?" - невозмутимо продолжал Франц. - "Франц, я..." - императрица запнулась, не находя подходящих слов. - "Понимаешь, мама, ты совершила ошибку", - констатировал сын. - "Ка-кую?" - едва слышно прошептала София. - "Ты, видимо, забыла, что Наруко, хоть и принцесса с Дальнего Востока, но прежде всего - воин. Ты забыла, как Карл проиграл ей дуэль в Баварии", - напомнил Франц. - "Я помню. Я хотела, чтобы она стала его женой", - призналась София. - "Тогда им придётся сразиться вновь", - заметил Франц. - "Я найду решение", - попыталась сохранить достоинство императрица. - "Наруко не из тех, кто слепо следует законам. Она сдерживается только ради Сисси. И если бы ты конфисковала её вещи, она бы смела этот дворец с лица земли", - с холодной убеждённостью заявил Франц. - "У меня есть ещё дела. А ты передай леди Матильде, чтобы она вернулась к служению Наруко и Сисси". - С этими словами кронпринц вышел, оставив Софию одну перед зеркалом. - "Вот как! - воскликнула она, глядя на своё отражение. - Это в последний раз, когда я отправляю сына на прииски!" В это самое время, в одной из потаённых комнат дворца, куда не проникал дневной свет и куда редко ступала нога слуг, граф Аркос, стоя перед старинным зеркалом в тяжёлой дубовой раме, тщательно зачёсывал свои пышные, ухоженные усы. В тусклом свете керосиновой лампы его высокомерное лицо казалось ещё более надменным. В углу комнаты, прикованный кандалами на длинной цепи, сидел на голом полу мальчик Томи, усердно скребя щёткой по деревянным доскам. — Ты вычислил мой костюм? — раздался резкий голос графа, нарушая тяжёлую тишину подземелья. — Ещё нет, я... — начал было Томи, но был грубо перебит. — Что ты ждёшь?! — вскрикнул Аркос, и его голос, подобно хлысту, разрезал воздух. - Мальчик, вздрогнув, отложил щётку и, волоча за собой цепь, подошёл к вешалке, где вишел изысканный графский костюм. Едва он протянул руку, чтобы взять его... — Ладно, дай сюда, — брезгливо процедил Аркос, выхватывая пиджак из рук мальчика. Томи отступил назад, и в его глазах, обычно таких кротких, вспыхнуло настоящее пламя ненависти и отвращения. Но граф, не удостоив его даже взглядом, направился к столу, где стоял флакон с одеколоном. Он щедро побрызгал им себя, и тяжёлый, приторный аромат мгновенно заполнил всё помещение. — Чтобы к моему приходу все эти носки были заштопаны, — бросил он через плечо, уже направляясь к выходу. Дверь захлопнулась с громким стуком, и мальчик остался один в полумраке. — Что за ужасный человек? — прошептал Томи, сжимая кулаки. — И этот дрянной одеколон... Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, затем повернулся к своему единственному другу в этом заточении — белке Щелкунчику, которая сидела на его плече, будто понимая каждое слово. — Ладно, Щелкун, — тихо сказал мальчик, поглаживая её пушистую шёрстку. — Давай думать, как выбраться отсюда. Наруко и Сисси должны узнать, что послание полковника спрятано в зеркале Айды. Белка зашевелилась, будто в знак согласия, но, увы, не могла ответить словами. В её чёрных глазах, однако, светилась преданность и готовность помочь своему маленькому другу в этом нелёгком деле. Элизабет стояла у окна своей комнаты, которую делила с Наруко, и задумчиво наблюдала за парадным двором дворца. Пасмурное небо низко нависло над Шёнбрунном, и редкие снежинки, кружась в медленном, почти торжественном танце, ложились на землю. Если бы снег действительно был покрывалом, подумала Сисси, то уже невозможно было бы сосчитать, сколько слоёв этой белой ткани укутало дворец и его окрестности. Внезапно раздался тихий стук в дверь, прервавший её размышления. Не зная, кто мог прийти в такой час, Сисси поспешила открыть. Дверь едва успела распахнуться, как в комнату стремительно ворвался Шалун - её верный пёс, который сам нашёл её, когда она с Наруко впервые прибыла в Шёнбрунн. В зубах у собаки была записка, которую Сисси тут же развернула. - "Записка", - прочитала она вслух. - "Я и Франц уладили проблему, и твоих животных освободили. Люблю тебя. Наруко". - Сердце Элизабет радостно забилось. Она прижала к себе Шалуна, чувствуя, как его тёплое дыхание согревает её руки. — Привет, Сисси, — раздался знакомый голос. В дверях стояла фрау Матильда. — Ах, леди Матильда! — воскликнула Элизабет, бросаясь обнимать свою камеристку. — Ну что, теперь ты счастлива? — спросила Матильда, ласково гладя девушку по плечу. — Если бы вы только знали... — начала было Сисси, но тут же осеклась, оглядев комнату. — А где твой друг Томи? Я думала, вы с ним неразлучны, — заметила Матильда. — Я давно его не видела. Возможно, он остался в цирке, — ответила Элизабет, но в голосе её уже звучала тревога. Фрау Матильда вздохнула и подошла ближе: — Сисси, я не хочу тебя беспокоить, но после ареста юной акробатки солдаты взяли под стражу всех работников цирка, кроме распорядителя. — Почему? — глаза Элизабет расширились от ужаса. — Они венгры, — прошептала Матильда, оглядываясь, — и подозреваются в сговоре с полковником Андраши. — Что? Вы думаете, Томи тоже арестован? — голос Сисси дрогнул. В этот момент снаружи донёсся знакомый звук — звонкое ржание. Элизабет бросилась к окну и увидела своего любимого коня Ветра, который нетерпеливо бил копытом у подъезда. — Наруко и Франц вовремя вернули мне Ветра! — воскликнула она, и лицо её озарилось радостью. Но почти сразу же выражение сменилось решимостью: — Я найду распорядителя. — Сисси, постой! Ты простудишься! — обеспокоенно крикнула ей вслед Матильда, но девушка уже выбежала из комнаты, её лёгкие шаги быстро затихли в коридоре. Элизабет, облачившись в свой изящный костюм для верховой езды, стремительно выбежала на улицу. Холодный зимний воздух обжёг её лицо, но она не обратила на это внимания. Подбежав к своему верному Ветру, она на мгновение прижалась щекой к его тёплой шее, ощущая знакомый запах лошади, смешанный с ароматом свежей соломы. Затем ловко вскочила в седло и помчалась к лорду Батерскочу, оставляя за собой лёгкий снежный вихрь. В это время в своих покоях Хелена, стоя у окна, наблюдала за скачущей всадницей. Её тонкие пальцы судорожно сжали край занавески. - Она не изменится! Думает, что здесь Поссе! - сквозь зубы процедила она, следя за удаляющейся фигурой. - Карл, стоявший рядом, не мог скрыть восхищения: - Согласись, она прекрасная наездница. - Хелена резко развернула веер и начала нервно им обмахиваться, пытаясь скрыть своё раздражение. - В этом никто не сравнится с Сисси, - добавил Карл, не замечая, как его слова лишь усиливают досаду кузины. Стиснув зубы, Хелена направилась к туалетному столику. Взяв в руки зеркало Наруко, она вновь увидела ту самую отвратительную жабу. Вспышка ярости заставила её ударить ногой по столу, отчего флаконы с духами зазвенели. - Это же волшебное зеркало! Ты украла его у Наруко? - удивился Карл. - Пусть вернёт, если хочет. Это просто мусор! - резко ответила фон Гросберг, швырнув зеркало обратно на стол. - Хелена... Может, ты забудешь обиды и помиришься с девушками? - осторожно предложил Карл. - Пойдём к ним, заодно вернёшь Наруко зеркало. - Ни за что на свете! Я должна разгадать этот фокус! - упрямо заявила Хелена, её голубые глаза горели решимостью. - Как хочешь. Я пойду один, - вздохнул Карл и направился к выходу. Покинув комнату Хелены, он уже собирался идти к Сисси, как вдруг из своих покоев вышла императрица София. Её проницательный взгляд сразу заметил торопящегося сына. - Ну, Карл, куда это ты так спешишь? - спросила она, скрестив руки на груди. - Карл почтительно поклонился: - Э-э... Я иду к Сисси в парк, мама. - Не забывай, твоя обязанность - заботиться о Хелене, а не об Элизабет, - холодно заметила София. - Но, мама... - попытался возразить Карл. - О нет! Неужели и ты будешь спорить с моими приказами?! - голос императрицы зазвучал как сталь. - Нет, Ваше Величество, - понуро ответил Карл и, опустив голову, вернулся в комнату Хелены. София осталась одна в коридоре. Она глубоко вздохнула, проводя рукой по челу: - Ох... Как не просто быть матерью... - прошептала она, и в её обычно твёрдом взгляде на мгновение мелькнуло что-то похожее на сожаление. Советник Зоторник сидел в своём кабинете, склонившись над бумагами. Его тонкие пальцы с изяществом выводили аккуратные строки, возможно строя новые хитроумные планы или обдумывая очередной политический ход. Вдруг дверь из потайного коридора бесшумно приоткрылась, и в комнату вошёл граф Аркос. Вместе с ним в кабинет ворвалась волна тяжёлого, приторного аромата, который ударил в нос не только Зоторнику, но и лежавшей в углу собаке по кличке Демон. Верный пёс, почуяв отвратительный запах, с недовольным ворчанием поспешил укрыться в противоположном углу комнаты. — О... кхе-кхе... Как это элегантно, — с трудом выдавил Зоторник, стараясь не морщиться. — Ваши действия... заслуживают одобрения, мой дорогой граф. Граф молчал, но его парфюм продолжал своё невидимое наступление. Зоторник взял несколько листов бумаги и начал обмахиваться ими, как веером, пытаясь отогнать навязчивый аромат. — Удачный захват банды заговорщиков — это, без сомнения, подвиг, — похвалил советник, создавая небольшой ветерок и бросая на Аркоса скептический взгляд. — Спасибо, советник. Но я бы хотел, чтобы мои заслуги были признаны при свете дня, — произнёс граф, стоя по стойке "смирно". — Терпение, — покачал головой Зоторник. — Наш девиз — осторожность. Вернулся наследный принц, а вы, как знаете, недолюбливаете друг друга. Кроме того, здесь находится восточная принцесса, которая также питает к вам... определённые чувства. — Да, — согласился Аркос, — это безусловно так. Но я знаю вам истинную цену. - Зоторник медленно поднялся из-за стола. Его тень, искажённая светом лампы, гигантским пятном легла на стену, принимая угрожающие очертания. — Именно поэтому я возложу на вас огромную ответственность, — заговорил он торжественным тоном. — Вы этого вполне достойны. Вы будете отвечать за моих личных шпионов. Я назначаю вас главой моей тайной армии. - Пока советник говорил и размахивал руками, его тень на стене росла, пугая Аркоса своими несоразмерными размерами. Граф невольно отступил на шаг назад. — Ваше превосходительство, вы не пожалеете об оказанной мне чести, — произнёс Аркос, совершая низкий поклон. - Развернувшись на каблуках, граф поспешил к выходу. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. — Кхе-кхе... — закашлял Зоторник, с отвращением морщась. — Если он хочет быть незаметным, лучше бы сменил одеколон. Советник снова взял в руки бумаги и продолжил обмахиваться, как будто отгоняя не только запах, но и само присутствие недавнего гостя. Демон, уловив изменение атмосферы, осторожно подполз ближе к хозяину, но продолжал с подозрением поглядывать на дверь, через которую ушёл источник зловония. Граф Аркос, вернувшись в свои мрачные покои, где даже дневной свет казался непрошеным гостем, тяжело опустился в кресло у дубового стола. Ленивым движением он хлопнул в ладоши, и почти мгновенно в дверях появился слуга, неся три блюда, от которых поднимался соблазнительный пар. Не удостоив слугу ни взгляда, ни слова, граф с животной жадностью набросился на еду. Его пухлые пальцы, украшенные перстнями, хватали куски мяса, словно он опасался, что кто-то может отнять у него эту трапезу. Частые, влажные звуки его чавканья нарушали гнетущую тишину покоев. В углу комнаты, за железной решёткой, Томи наблюдал за этой отвратительной сценой. Его худенькие пальцы сжимали кулаки, а большие глаза отражали смесь голода и презрения. Щелкун, его верная белка, прижалась к мальчику, и их общее состояние выдало громкое урчание пустого желудка. Аркос услышал этот звук. Медленно повернув голову, он бросил взгляд в их сторону, и на его губах расползлась ухмылка. С насмешливым жестом он пинком сбросил объедки с тарелки на каменный пол. — На, попрошайки, — процедил он, и его голос звучал как скрип несмазанной двери. Затем, запрокинув голову, граф разразился хриплым смехом, который, отражаясь от голых стен, множился, будто целая толпа насмехалась над несчастными узниками. Между тем, на манеже лорда Баттерскоча царило оживление. Старый распорядитель, чьё лицо было изрезано морщинами, как карта дальних стран, с неутомимой энергией тренировал своих скакунов. Он мечтал, чтобы предстоящее цирковое представление стало достойным даже императорского двора. Вдруг раздался топот копыт, и на манеж ворвалась Сисси верхом на своём Ветре, чья грива развевалась, как знамя. Три тренируемых скакуна, забыв о дисциплине, бросились следом за ней. С лёгкостью, достойной цирковой наездницы, Элизабет на полном скаку перескочила с Ветра на бежевого скакуна, а затем так же грациозно вернулась обратно. Лорд Баттерскоч замер, поражённый. В его глазах читалось искреннее восхищение — он не ожидал, что юная принцесса способна на такие сложные трюки. (Хотя, если бы ему довелось увидеть Наруко, исполняющую Кенбу-Сенбу — тот древний воинский танец, где каждое движение есть отточенный удар, — его изумлению не было бы предела.) Лорд Баттерскоч стоял перед юной принцессой, и в его глазах, привыкших оценивать людей по их умению держаться в седле, светилось неподдельное восхищение. Он медленно покачал головой, и его густые, поседевшие брови приподнялись в немом изумлении. — Клянусь честью, — произнёс он низким, дрожащим от волнения голосом, — если бы ваше высочество не носило королевскую кровь в жилах, я бы немедленно предложил вам место в моей труппе. Такого природного дара я не встречал давно. - Сисси рассмеялась, и её смех, чистый и звонкий, напомнил лорду колокольчики на сбруе его лучших скакунов. — Ха! — воскликнула она, — мой отец всегда говорил, что я кончу в цирке. Видите ли, он считал мою страсть к верховой езде недостойной принцессы. Лорд Баттерскоч с достоинством, присущим истинному аристократу, несмотря на его нынешнее занятие, опустился на одно колено. Его поношенный, но чистый камзол мягко шуршал по песку манежа. — Позвольте представиться. Лорд Баттерскоч, к вашим услугам, ваше высочество, — произнёс он, склонив голову так, что седые пряди выбились из-под аккуратно повязанного шейного платка. - Сисси с детской непосредственностью протянула ему руку, нарушая все правила придворного этикета. — Очень рада познакомиться, лорд Баттерскоч, — сказала она, и в её голубых глазах светилось столько искренности, что старый циркач почувствовал неожиданное тепло в груди. - Когда их руки соприкоснулись, лорд отметил про себя, как непохожа эта тёплая, живая ладонь на холодные, безупречно ухоженные руки придворных дам. — Но я пришла не ради стажировки, — продолжала принцесса, и её лицо внезапно стало серьёзным, — а чтобы узнать, что случилось вчера. - Тень пробежала по лицу лорда Баттерскоча. Он тяжело вздохнул, и его плечи, обычно такие прямые, слегка ссутулились под невидимой тяжестью. — Ваше высочество... Это было печальное зрелище, — начал он, медленно подбирая слова. — И хоть юная девушка пыталась защитить мою артистку... — он замолчал, проводя рукой по лицу, — результата это, увы, не дало. — Вы, должно быть, говорите о Наруко, — тихо сказала Сисси, и в её голосе зазвучали твёрдые нотки. — Расскажите мне всё, лорд. Каждую деталь. Она подошла ближе, и лорд Баттерскоч увидел в её глазах не детское любопытство, а взрослую решимость узнать правду, какой бы горькой она ни была. В этот момент он понял, что перед ним не просто избалованная принцесса, а человек, готовый нести ответственность за тех, кого считает своими. В кабинете наследного принца царила тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Франц сидел за массивным дубовым столом, когда дверь бесшумно открылась, и в комнату вошла Наруко. Её появление заставило кронпринца непроизвольно вздрогнуть — вместо привычного изящного платья принцесса была облачена в мрачноватый костюм АНБУ, который так контрастировал с её царственной осанкой. Хотя Франц уже видел её в этом наряде во время своего пребывания в Поссе, зрелище оставалось поразительным. Как могла принцесса, особа королевской крови, носить одежду тайных агентов? Это противоречило всем понятиям о придворном этикете, которые были так дороги его матери. — В чём дело? — спросила Наруко, ловя его недоумённый взгляд. — Ты... принцесса, — начал Франц, с трудом подбирая слова, — но увидеть тебя в подобном... — Не обращай внимания, — равнодушно ответила она, тем временем ловко собирая свои огненно-рыжие волосы в тугой конский хвост. — Я одела то, в чём мне будет удобно передвигаться. Франц вздохнул, понимая бесполезность спора. Его мысли вернулись к насущной проблеме. — Хорошо. Советник Зоторник не простой человек... — Он интриган, я уже знаю, — прервала его Наруко с лёгким пренебрежением в голосе. — И не только, — продолжил принц, потирая переносицу. — Когда я его назначал, я хотел, чтобы он помогал, но он... — Франц запнулся, не находя подходящих слов. — Хорошо вошёл во вкус власти и ведёт себя как серый кардинал? — предположила Наруко, и в её глазах мелькнуло понимание. — Именно. И теперь будет сложно его убрать. — Это почему? — удивилась принцесса. — Ты же можешь просто заявиться в его кабинет и убить. - Франц покачал головой: — Да, могу. Но потом возникнут вопросы. — Неужели во дворце есть врач, способный при вскрытии установить точную причину смерти? — поинтересовалась Наруко с профессиональным любопытством. — Возможно... но я не уверен. — А если достать кантареллу? — внезапно предложила она. — Кантареллу? — переспросил Франц, не понимая. — Разновидность мышьяка, — пояснила Наруко. — Если подсунуть его в еду или питьё Зоторника, никто ничего не заметит. - Франц задумался, оценивая предложение. — И где мне её достать? — В Италии. В Плавучем городе. — Это... неплохая идея, — признал принц. — Но боюсь, мать не выпустит меня за пределы империи. — А что насчёт твоих доверенных людей? — предложила Наруко. — Ты же можешь поручить это задание кому-то. — Да, могу. Но пока он съездит туда и обратно, пройдёт слишком много времени. - Наруко задумалась, её брови слегка сдвинулись. — М-м-м... Я могла бы сама ликвидировать Зоторника, но это может вызвать подозрения. — Ты права, — согласился Франц. — Ты действуешь настолько тихо, что сама тишина становится громче звука. - Наруко удивлённо подняла бровь: — Откуда ты знаешь, как я действую? — В тот раз, когда я и Карл прибыли в Поссе арестовать Андраши, ты появилась незаметно и преградила нам путь, — напомнил принц. - На мгновение воцарилась пауза, затем Наруко спросила: — И как тогда поступим? - Франц встал, его лицо выражало решимость. — Сейчас мы пойдём к Зоторнику и попробуем забрать у него попугая. — Ты же знаешь, что я должна соблюдать протокол, — напомнила Наруко. — Нестрашно, — ответил принц, поправляя манжеты. — Говорить буду я. Франц медленно повернул массивный канделябр, и тяжёлый стеллаж, скрипя, отъехал в сторону, открывая проход. Принц и принцесса, не говоря ни слова, шагнули в сумрак катакомб, что змеились под дворцом, подобно жилам древнего исполина. Эти подземные ходы, извилистые и тёмные, могли сбить с пути даже самого опытного путника, но Франц шёл уверенно, его шаги отдавались глухим эхом в сырых коридорах. Наконец они достигли кабинета Зоторника. Франц вновь дотронулся до канделябра, и скрытая дверь бесшумно отворилась. Советник, сидевший за столом, вначале подумал, что перед ним один из его тайных лазутчиков, но, увидев Франца и Наруко, лицо его стало холодным и непроницаемым. Он даже не удостоил их тем, чтобы подняться. — Ваше Высочество. Мисс Наруко… Чем обязан? — произнёс он, и в том, как он назвал Наруко, сквозило пренебрежение, словно он намеренно отказывал ей в её титуле. - Сама же Наруко, стоявшая рядом с Францем, не удостоила его даже взглядом, будто перед ней был не советник королевства, а пустое место. — Советник Зоторник, — твёрдо начал Франц, — я требую немедленно вернуть попугая принцессе. — Увы, Ваше Высочество, это невозможно, — ответил Зоторник, сложив руки перед собой. — Что значит «невозможно»? — голос Франца стал резче. - Наруко же молчала, но её тонкие, почти невесомые чувства, обострённые сенсорикой, уже уловили фальшь в его словах. — Дело в том, — начал было Зоторник, слегка запинаясь, — что попугай… проявил необычайные способности. И я… я принял решение поручить ему особую миссию… - Но закончить ему не дали. Наруко слушала его речи, и с каждой секундой в её душе нарастало холодное, неумолимое раздражение. Всё это было уже слишком. Безмолвное презрение, которым она до сих пор отвечала на его слова, внезапно перешло в действие — стремительное, неудержимое, как разрыв долго копившегося гнева. Она резко шагнула вперёд, её рука вцепилась в грудки советника с такой силой, что пальцы впились в ткань его камзола. Зоторник не успел даже вскрикнуть — одним движением она перебросила его через стол, и он тяжело рухнул на пол, ударившись спиной. Боль пронзила его, но прежде чем он смог опомниться, перед его глазами возникло лицо Наруко — холодное, неподвижное, как маска. В её руке сверкнул кунай, и лезвие прижалось к его горлу с такой точностью, что даже малейший вздох мог стать для него последним. Франц, наблюдавший за этим, ощутил, как кровь отхлынула от его лица. Он знал, что Наруко быстра, но эта ярость, эта безжалостная точность — в них было что-то пугающее, почти нечеловеческое. — Что… ты… себе позволяешь… Дерзкая девчонка… — прохрипел Зоторник, сквозь стиснутые зубы, но Наруко лишь сильнее надавила лезвием, и в его голосе впервые прозвучала трещина страха. — Погоди, Наруко, — быстро сказал Франц, стараясь сохранить спокойствие. — Я придумаю, как устранить его. - Но Наруко, казалось, уже всё решила. Её глаза, холодные, как сталь, не отрывались от Зоторника. — А вы — дурак, Зоторник, — произнёс Франц, и в его голосе впервые зазвучала открытая угроза. — Послать Госси в роли шпиона… Вы совсем разум потеряли. Возвращайте попугая. Немедленно. Иначе… — он сделал паузу, — я разрешу принцессе Наруко провести во дворце чистку. Наруко слегка прищурилась, и в уголках её губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Вы… наверное… шутите, Ваше Высочество… — выдавил из себя Зоторник, всё ещё корчась от боли. - Франц наклонился к нему, и в его взгляде не осталось ни тени прежней снисходительности. — Разве я похож на шутника? — спросил он тихо. — Делайте, что вам говорят. А иначе… Он не стал продолжать. Зоторник и так всё понял. Оставшись один, Зоторник несколько минут неподвижно лежал на холодном каменном полу, ощущая, как боль от неожиданного нападения медленно растекается по всему его телу. Каждый вдох давался с трудом, и в горле стоял противный металлический привкус. С трудом перекатываясь на бок, он ухватился за край стола и начал медленно подниматься, чувствуя, как дрожь в ногах предательски выдаёт его слабость. - "Как же унизительно, - думал он, опускаясь в кресло и с наслаждением ощущая твёрдую опору за спиной. - Этот мальчишка ещё не понимает, какие нити действительно двигают империей". Он закрыл глаза, представляя себе невидимые сети влияния, опутавшие двор, где каждое движение, каждое слово было рассчитано на годы вперёд. - Кхе-кхе, - вырвалось у него непроизвольно, и он с отвращением вытер губы. Мысли его текли медленно, как густая патока: "Императрица София на троне - всего лишь красивая кукла. Настоящая власть - здесь, в этих стенах, в этих бумагах, в тайных соглашениях... А этот юнец осмеливается угрожать мне, опираясь на какую-то дикарку?" Внезапно перед его внутренним взором с пугающей чёткостью встала картина: её движения, стремительные как удар змеи, её глаза, полные холодного презрения. - "Опасная... Очень опасная... - мысленно повторял он. - Но разве нельзя обратить эту силу в нашу пользу?" Мысль о кронпринце Карле заставила его губы искривиться в подобие улыбки. - "Брак... Да, это было бы изящное решение. Но сначала её нужно поставить на колени". В воображении уже выстраивался план: отборные бойцы, тщательно продуманная ловушка, момент неожиданности... - "А потом, - мечтал он, глядя в потолок, - когда эта дикая кошка окажется в клетке, я сделаю из неё послушное орудие. Пусть её ярость служит нашим целям". Он потянулся к графину, но рука снова дрогнула, напоминая о сегодняшнем унижении. - "Нет, - твёрдо решил он, - такого больше не повторится. В следующий раз всё будет иначе". В сыром подземелье дворцовой темницы, где каменные стены покрывались испариной влаги, а скудный свет проникал лишь через узкую решётку под самым потолком, сидели прикованные цепями артисты. Тяжёлые кандалы натирали их запястья, но физическая боль была ничтожна по сравнению с мучительной неопределённостью их положения. Ида, худощавая женщина с преждевременно алыми волосами, прижалась спиной к холодной стене. В её глазах, привыкших к театральным софитам, теперь горел иной огонь - огонь надежды. - "Они непременно помогут нам, - думала она, представляя себе Наруко и Сисси. - Ведь они настоящие, не такие, как эти придворные куклы". - Мысль о Дьюи Андраши согревала её душу, как редкий луч солнца, пробивающийся в их мрачное подземелье. - Я уверена, - прошептала она, чтобы не разбудить дремавшего тюремщика, - что принцесса Наруко и принцесса Сисси сделают всё, чтобы вызволить нас. Они друзья Дьюи Андраши. Её сосед по несчастью, пожилой актёр с глубокими морщинами вокруг глаз, которые когда-то смешили всю империю, теперь выглядел предельно серьёзным. Он украдкой указал глазами на попугая, сидевшего на жёрдочке в углу камеры. - Тс-с... - предупредил он едва слышно. - Я уверен, что эта птица шпионит за нами для советника Зоторника. Она ему всё повторит. - Ида медленно повернула голову, рассматривая яркое оперение птицы. В её взгляде появилось что-то новое - не страх, а скорее вызов. Она вдруг осознала странную вещь: даже здесь, в цепях, она свободнее тех, кто послал их в эту темницу. - Если это правда, - сказала она громче, чем следовало, намеренно глядя в блестящие глазки попугая, - я ему кое-что передам для советника Зоторника. Её слова повисли в тяжёлом воздухе темницы, смешавшись с запахом сырости и страха. Но в них звучала не только угроза - в них была вся непокорённая душа артиста, который даже перед лицом смерти не может перестать играть свою роль. Между тем на пыльном чердаке, где граф Аркос устроил свое временное убежище, царила тягостная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием спящего графа. Двенадцатилетний Томи, чьи худенькие запястья носили следы от веревок, с замиранием сердца наблюдал за своим похитителем. Граф, пресыщенный обильной трапезой и вином, беспомощно раскинулся за столом, его благородные черты исказились в некрасивом сне, а пальцы судорожно сжимали звякающую связку ключей даже в забытьи. Сердце мальчика бешено колотилось, когда он предпринял первую робкую попытку освобождения. Но железо не поддавалось его слабым пальцам. Тогда в его глазах, полных детской решимости, мелькнула мысль, и он обратился к своему верному другу - белке по имени Щелкун, этому крохотному созданию, чья преданность была сильнее страха перед человеком. Щелкун, понимая каждое слово своего маленького друга, осторожно, с той грацией, которую дарует лишь лесная свобода, подобрался к спящему тирану. Каждое движение зверька было исполнено той осторожности, с которой падает осенний лист на землю. Его крохотные лапки, созданные для лазания по вековым дубам, теперь совершали опаснейшее восхождение по складкам бархатного камзола графа. Когда связка ключей наконец оказалась в лапках белки, Томи едва сдержал возглас радости. Дрожащими руками перебирая железные изделия, он испытывал то странное чувство, которое испытывает каждый узник, впервые за долгое время видящий ключ от своих оков. И когда замок наконец щелкнул, в душе мальчика произошло то самое чудо освобождения, которое не понять тем, кто никогда не терял свободы. Но провидение редко бывает милостиво до конца. Легкий звон ключей разбудил графа, и его пробуждение было подобно тому, как просыпается голодный лев. Томи, движимый инстинктом самосохранения, свойственным всем живым существам, в отчаянии швырнул в графа тяжелый глобус - символ власти и знаний, ставший в этот момент простым орудием спасения. Далее последовала отчаянная погоня, где каждый участник действовал согласно своей природе: ребенок - с безрассудной смелостью отчаяния, взрослый - с расчетливой яростью упускаемой добычи. Прыжок Томи в сугроб с третьего этажа был не столько подвигом, сколько единственным выходом, который видела его детская душа, не привыкшая к поражениям. Тем временем в цирке, этом храме искусственной радости, лорд Баттерскоч с той особой убедительностью, которую дают годы придворных интриг, объяснял принцессе Сисси странное поведение солдат. Его слова, гладкие как отполированный мрамор, скрывали под собой ту же глубину лжи, что и воды тихого омута скрывают опасные водовороты. Лорд Баттерскоч стоял перед принцессой Сисси, и в его глазах читалась та сложная смесь облегчения и стыда, которую испытывает человек, спасшийся благодаря случайному преимуществу своего положения. Его пальцы нервно перебирали кружевной платок - привычка, сохранившаяся с тех времен, когда он был молодым дипломатом при дворе Её Величества. - Единственная причина, по которой стража не арестовала и меня, - произнес он с той особой интонацией, которая выдавала в нем человека, слишком хорошо знакомого с превратностями судьбы, - это то, что я британский подданный. - В его голосе звучала горечь человека, вынужденного прятаться за щитом чужого могущества. Принцесса Сисси, чье юное лицо в этот момент отражало всю сложность переживаний благородной души, столкнувшейся с несправедливостью, сжала свои маленькие руки в кулачки с той решимостью, которая свойственна только чистым сердцам, еще не познавшим границ возможного. - Как это всё нечестно, - прошептала она, и в этом простом восклицании заключалась вся боль невинности, впервые столкнувшейся с жестокостью мира. - Не волнуйтесь, лорд Баттерскоч. Ваших друзей освободят, я обещаю. И если Томи арестовали... Но судьба, этот великий режиссер человеческой комедии, уже готовила неожиданную развязку. В цирк ворвался Томи - этот юный мученик несправедливости, его худенькая фигурка, промокшая и дрожащая, была живым укором всем присутствующим. За ним, как воплощение преследующего зла, мчался граф Аркос, его благородные черты искажены животной яростью охотника, упускающего добычу. Томи с ловкостью, данной только отчаянием, вскочил на Ветра - этого гордого скакуна, чьи благородные инстинкты сразу распознали в погоне несправедливость. Конь, почуявший правду дела всем существом своим, развернулся к графу с тем благородным гневом, который свойственен лишь самым чистым созданиям природы. Сисси и лорд Баттерскоч, повинуясь тому внутреннему голосу, который всегда подсказывает правильный путь, поспешили во дворец. Их бег был подобен движению двух миров - молодости, несущей надежду, и опыта, несущего мудрость. Тем временем граф Аркос, этот воплощенный эгоизм, раскидывал всех на своем пути с той слепой яростью, которая всегда характеризует людей, забывших о существовании чужой воли. Забежав во дворец, он на мгновение почувствовал себя в безопасности - иллюзия, которую так любят все преследуемые злодеи. Но Ветер, этот четвероногий мститель, настиг его и здесь, доказав, что справедливость имеет длинные ноги. В этот момент императрица София, погруженная в государственные дела, и Франц, объяснявший Наруко тонкости управления страной - каждый в своем кабинете - услышали конское ржание, ворвавшееся в покои, как напоминание о том, что жизнь всегда сильнее бюрократии. Когда все собрались в холле, перед ними предстала картина, достойная кисти великого художника: взмыленный Ветер, размахивающий копытами с той грацией и силой, которые даются только праведному гневу, и на его спине - маленький Томи, одновременно испуганный и торжествующий, как Давид, победивший Голиафа. Наруко, с той быстротой реакции, которую дают годы тренировок, поспешила успокоить коня, а Франц, в чьих движениях проявилась вся забота старшего брата, помог Томи спуститься. В этом простом жесте заключалась вся суть его характера - готовность защищать тех, кто слабее. Императрица София стояла посреди дворцового холла, ее царственная осанка и грозный взгляд выдавали внутреннее смятение, тщательно скрываемое под маской монаршего достоинства. Ее голос, обычно ровный и размеренный, теперь дрожал от сдерживаемого раздражения: – Кто-нибудь объяснит мне, что происходит?! Ну, Франц! Кто этот мальчик?! - Франц, всегда такой уверенный и собранный, в этот момент выглядел необычно растерянным. Его пальцы нервно перебирали край камзола, когда он начал неуверенно: – Мальчика зовут Томи, мама. Он э... - Но Наруко, с той стремительностью, которая была ей свойственна в минуты опасности, уже протянула записку. Ее глаза, обычно такие спокойные, теперь горели холодным огнем предупреждения. – Он ученик Наруко, – прочитал Франц, и в его голосе слышалась странная смесь гордости и опасения. София медленно перевела взгляд с дрожащего Томи, прижавшегося к Наруко, на саму девушку. Встретившись взглядом с этими необычными глазами, императрица внезапно ощутила то странное чувство, которое испытывает человек, стоящий перед диким зверем – инстинктивное понимание, что одно неверное движение может привести к непоправимому. Губы ее дрогнули, но она промолчала – мудрость властителя подсказывала, что сейчас лучше отступить. Но взгляд, упавший на Сисси, вновь разжег в ней гнев, требовавший выхода: – А что твой конь делает у меня во дворце? – спросила она резко, подчеркивая каждое слово. Сисси, с той выдержкой, которой обучают с детства принцесс, сохранила ледяное молчание, лишь слегка опустив ресницы – живая картина соблюдения протокола. В этот момент лорд Баттерскоч, с той изысканной грацией, которую можно приобрести только годами придворной жизни, сделал шаг вперед: – Позвольте мне, Ваше Милостивейшее Величество, – начал он с тем особенным акцентом, что выдавал в нем истинного британца. – Но прежде разрешите отметить Ваше самообладание. Сокровище величайших правителей. Для нас, англичан, самообладание – прежде всего. - София, слегка приподняв бровь, медленно поднесла лорнет к глазам, изучая незнакомца с тем вниманием, с каким рассматривают редкую бабочку: – О... С кем имею честь говорить? - Баттерскоч совершил поклон, в котором угадывались и морская выправка, и придворная изысканность: – Лорд Баттерскоч. Бывший капитан фрегата, экс-следователь и наставник верховой езды британской короны. А ныне – распорядитель цирка "Занюшка". К вашим услугам, Ваше Величество. - На лице императрицы мелькнуло узнавание: – Ах да... Теперь я вас узнаю. Чудное представление. - Баттерскоч склонил голову с той скромностью, которая так украшает истинных джентльменов: – Ваше Милостивейшее Величество чрезмерно добры. Собственно говоря, я как раз тренировал своих лошадей, когда передо мной явилось самое очаровательное создание... И с этими словами он ловко увел императрицу в сторону, оставляя за собой шлейф изысканных комплиментов, как опытный мореплаватель оставляет за кормой успокаивающиеся волны. Граф Аркос, едва ускользнув от разъяренного коня и неожиданно провалившись в катакомбы дворца, тяжело оперся о сырую стену, пытаясь перевести дыхание. Его благородное лицо, обычно столь надменное, теперь выражало животный страх существа, загнанного в угол. Он уже начал было думать, что опасность миновала, когда холодный пот вновь выступил на его лбу при мысли, что сенсорика Узумаки, подобно невидимой паутине, опутывает весь дворец Шёнбрунн. В его воспаленном воображении уже рисовался образ этой странной девушки, безошибочно находящей свою жертву. - Осторожнее, граф Аркос. Осторожнее, - раздался за его спиной знакомый голос, заставивший графа вздрогнуть. Зоторник стоял там, сливаясь с тенью, как воплощение тех самых дворцовых интриг, что веками плелись в этих стенах. - Я думаю, вам пора перебраться в мои секретные апартаменты, - добавил он, и его тонкие губы растянулись в улыбке, лишенной всякой теплоты. Тем временем Франц, Сисси и Наруко, ведомые рассказами Томи, уже поднимались на чердак. Дверь, поддавшаяся напору Франца, открыла их взорам пустующее помещение, где в лучах пыльного света кружились лишь частицы былого присутствия. - Никого, птичка улетела, - констатировал Франц с той смесью разочарования и облегчения, которую испытывает охотник, не найдя своей добычи. - Должно быть, он свое получил, - заметил Томи, по-детски наивно веря в торжество справедливости. - И вернулся домой, очень хорошо, - добавила Сисси, но в ее голосе звучала неуверенность. - Но все-таки, как он попал сюда? - задумался вслух Франц, и его брови сдвинулись в характерной для него гримасе размышления. - Наруко, стоявшая у окна, повернулась к ним. Ее необычные глаза, казалось, видели то, что было скрыто от обычных смертных: - Я предполагаю, что за ним стоит Зоторник. Я чувствую, что этот старик покрывает его. Разговор с советником принял характер той изысканной словесной дуэли, которую так любит высший свет. Зоторник, искусно жонглируя словами, уверял принца в своей непричастности, а Франц, в свою очередь, тонко намекал на возможные последствия. Угроза "чистки дворца" повисла в воздухе, как дамоклов меч. В комнате девушек царила иная атмосфера. Томи, этот юный посланник судьбы, раскрывал тайну зеркала, в то время как Карл, устало опустившись на диван, жаловался на тяготы общения с Хеленой. Его рассказ о том, как та "крутила волшебное зеркало", вызвал бурную реакцию Сисси, но Наруко, как всегда, сохраняла спокойствие, лишь спросила Карла: - Ты сможешь провести меня к комнате фон Гросберг? - И когда Карл, сомневаясь, спросил, справится ли она, в ее ответе прозвучала та непоколебимая уверенность, которая заставляет верить в невозможное: - Справлюсь, уж поверь. В этом простом ответе заключалась вся суть ее характера - непоколебимая воля, готовая преодолеть любые преграды на пути к справедливости. Ночь опустилась над императорским дворцом, погрузив его в глубокую, почти живую тишину, прерываемую лишь мерным дыханием спящих. В эти часы, когда даже стены, казалось, дремали, Наруко, облачённая в тёмные одеяния АНБУ, двинулась по извилистым коридорам в сопровождении кронпринца Карла. Юноша, бледный от напряжения, шагал осторожно, будто каждый звук его шагов мог разбудить не только стражу, но и само прошлое, которое так тяготело над этим домом. Комната Хелены фон Гросберг встретила их холодным полумраком. Карл остался у двери, сердце его билось так сильно, что, казалось, отзвуки его ударов могли разнестись по всему дворцу. Наруко же, скользнув внутрь, остановилась на мгновение, ощущая тонкие вибрации мира — так охотник прислушивается к лесу. Её сенсорика, отточенная годами, указала ей на туалетный столик, где среди драгоценных безделушек лежало зеркало Иды. Беззвучно, как тень, она взяла его и исчезла так же незаметно, как и появилась. Карл, всё это время будто стоявший на раскалённых углях, едва сдерживал дрожь в руках. Увидев в руках Наруко искомый предмет, он не стал медлить — они поспешно удалились, и вскоре кронпринц, проводив её, почти бегом направился в свои покои, словно боясь, что ночь выдаст их тайну. На следующий день в кабинете императрицы Софии царило напряжённое молчание. Кроме самой государыни, здесь присутствовали Наруко, Франц и лорд Баттерскоч. Наруко подала послание от полковника Андраши, и София, приняв его, медленно прочла, будто взвешивая каждое слово. — Ну, мама… — нарушил тишину Франц, и в его голосе звучала та робкая надежда, которую он тщетно пытался скрыть. — Итак… Лидер венгерских мятежников хочет заключить перемирие, — произнесла София, и её тонкие пальцы слегка сжали бумагу. — Мама, Австрия и Венгрия воюют уже слишком долго, — сказал Франц, и в его глазах читалась мольба. - Наруко, неспособная говорить, открыла свой блокнот и протянула императрице запись: - «Если вы считаете Венгрию частью империи, то должны понимать, что венгерский народ страдает». - София слегка нахмурилась — ей было неловко от этого безмолвного диалога, в котором все говорили, а одна лишь Наруко отвечала письменно. — Ида Ференца всё ещё в тюрьме, ваше величество, — напомнил лорд Баттерскоч, и в его голосе прозвучала едва уловимая нота упрёка. - Наруко снова написала: - «Кроме того, Ида — невеста Андраши». — Если Андраши узнает, война затянется надолго, — произнёс Франц, и его слова повисли в воздухе, как приговор. — Освободите Иду и её друзей, ваше величество, — взмолился лорд Баттерскоч, склоняя голову. — И я устрою для вас особое представление. - София задумалась. В её глазах мелькали тени сомнений, расчёта, а может быть, и жалости. Наконец, она подняла взгляд и произнесла твёрдо: — Очень хорошо. Я распоряжусь освободить артистов цирка. Я разрешаю заключить перемирие с лидерами мятежников. Но ты, Франц, должен отправиться в Венгрию и сделать это сам. И в этих словах прозвучало не только приказание, но и испытание — испытание для сына, для наследника, для будущего империи. А в это время, в тени высоких сводов дворцовых коридоров, стоял советник Зоторник. Его тонкие, бледные пальцы судорожно сжимались, а в глазах, обычно холодных и расчётливых, мелькало нечто похожее на страх. Он вдруг ясно осознал, что все его хитросплетённые планы, все эти долгие месяцы кропотливого расчёта, рухнули в одно мгновение, как карточный домик под дуновением ветра. Не теряя ни секунды, он, стараясь ступать бесшумно, поспешил в темницу — последняя надежда ещё теплилась в его сердце. Ему нужно было забрать попугая. Между тем, спустя немного времени, к темнице подошли Франц, Наруко и лорд Баттерскоч. Тяжёлая дверь со скрипом отворилась, и в сырой полумрак камеры проник слабый свет факелов. Артисты спали, но лёгкий щелчок замка разбудил их, и они, протирая глаза, поднялись с холодного каменного пола. — Давайте, друзья мои, — произнёс лорд Баттерскоч, и в его голосе звучала та редкая теплота, которая бывает только у людей, переживших общую беду. - Ида, увидев его, мгновенно вскочила и бросилась в объятия, а следом обняла и Наруко. Сердце её билось так сильно, что казалось, вот-вот разорвёт грудь. — Ида, это кронпринц Франц, — представила Наруко, слегка отстранившись. - Франц стоял чуть поодаль, и в его осанке, в спокойном, но твёрдом взгляде читалась привычная властность, смягчённая, однако, искренним участием. — Завтра мы едем вместе в Венгрию, — сказал он. — И мне понадобится твоё влияние на Дьюлу Андраши. — Значит… я свободна? — прошептала Ида, и голос её дрогнул, будто она боялась поверить в это. — Вы все свободны, — ответила Наруко, и её беззвучная речь, казалось, прозвучала громче любого крика. — Я же вам говорила, что принцесса нас спасёт! — радостно воскликнула Ида, и её слова, словно солнечный луч, проникли в самые углы мрачного подземелья, заставив улыбнуться даже самых угрюмых из артистов. И в этот миг, среди сырых стен темницы, среди страха и неволи, вдруг расцвела надежда — живая, яркая, как весенний цветок, пробивающийся сквозь холодную землю. Между тем, в глубине сырых и мрачных катакомб, где даже воздух казался пропитанным вековой пылью и тайнами, медленно шагали граф Аркос и советник Зоторник. Их фигуры, освещённые трепещущим светом факелов, отбрасывали на стены причудливые тени, которые извивались, словно живые существа, сопровождая каждое их движение. Граф Аркос, обычно холодный и надменный, теперь был явно раздражён; его тонкие губы подёргивались, а пальцы нервно сжимали рукоять шпаги. — Проклятье! — сквозь зубы процедил он, и его голос, обычно столь размеренный и величавый, теперь звучал резко и прерывисто. — Эта проклятая Элизабет спутала все планы. Я уверен, что она как-то влияет на эту чужестранку. - Зоторник же, напротив, в ответ лишь рассмеялся — смех его был тихим, но от этого не менее неприятным, словно скрип ржавых петель. — Честно говоря, ваше превосходительство, я не вижу причин для смеха, — холодно заметил Аркос, и в его глазах вспыхнул огонь негодования. — Ну-ну, мой дорогой граф, — проговорил Зоторник, и в его голосе звучала та ядовитая снисходительность, которая так раздражала собеседника. — Вы плохо меня знаете. Уверяю вас, эта юная Ида Ференце не покинет Вену. И перемирие между Австрией и Венгрией… — он сделал театральную паузу, — никогда не состоится. В этот момент свет факела выхватил из темноты его левую руку, на которой сидел попугай Сисси. Птица, казалось, чувствовала напряжение в воздухе и беспокойно перебирала лапками, но Зоторник лишь успокаивающе провёл пальцем по её пёрышкам, а в его глазах застыло выражение холодной, почти хищной уверенности. И в этом полумраке, среди древних камней, где время, казалось, остановилось, их фигуры выглядели особенно зловеще — два заговорщика, два человека, для которых человеческие судьбы были лишь пешками в их бесконечной игре. Но игра эта ещё не была окончена.