Лисица и герцогиня.

По булыжным мостовым Вены, меж нарядной и невзрачной публикой, проворно сновал, нарушая чинное течение дня, тщедушный подросток лет десяти. Не детская лихорадочная жажда игры горела в его глазах, но тяжкая необходимость, заставившая его хриплым, ещё не сформировавшимся голосом выкрикивать мерзостные слова. На его худом, словно специально для этой ноши созданном плече, болталась потрёпанная сумка, из которой на свет божий рвались свежие, пахнущие типографской краской листки – газеты, сеющие не знание, но соблазн и смятение. А в них, в этих листках, заключалась отрава, тонко и искусно, как это умеют лишь в больном свете, сготовленная. Сиятельная фрау Хеленна фон Гроссберг, женщина, измученная праздностью и завистью, излила в восприимчивое ухо репортёра вымысел, столь же изощрённый, сколь и низкий. Репортёр же, человек не думы, но ремесла, не утрудил себя вопросом: зачем? Он с жадностью принял эту ложь, облёк её в твёрдые буквы, и механизм клеветы, раз запущенный, уже нельзя было остановить. И теперь плод сего дьявольского соития – напечатанная неправда – разносилась по городу на тонких детских плечах. — Принцесса слово нарушила! Читайте в венской газете! Экстренный выпуск! Скандал в Шонбрунне! — неслось по улице, и прохожие оборачивались, и сердца их сжимались от любопытства и смутной тревоги. — Дай-ка сюда, парень, — произнёс неспешно мужчина солидного вида, останавливая мальчишку. Тот, сунув ему газету и схватив монету, помчался дальше, не умолкая, точно заведённая машина. Мужчина, некто господин Хубер, бухгалтер по делам своим, развернул шуршащий лист. «Посмотрим, что там опять стряслось в этом безумном мире», — подумал он с лёгкой усмешкой, но усмешка эта вдруг замерла на его устах. — О, Господи! — внезапно вырвалось у него, и он даже приостановился, чтобы перечитать ещё раз. — Согласно информированным источникам, во дворце… — шёпотом, движа губами, принялся он читать. — Принцесса Элизабет, обещавшая отдать выигранные десять тысяч флоринов на развитие сиротского приюта… в итоге решила деньги себе оставить… — Принцесса Сисси? Да не может этого быть! — воскликнула его супруга, заглядывая через плечо, и в голосе её звучало не столько недоверие к написанному, сколько ужас перед самой возможностью такого падения. - Сосед их, кузнец Шмидт, человек могучий и прямодушный, с молотом в загрубевшей руке, услышав это, нахмурил свои густые брови: — Да ты что, спятил, Хубер? Аль солнце в зените тебя ударило? — громко спросил он, откладывая в сторону работу. — Сам читай, — мрачно протянул бухгалтер, протягивая газету. — Пишут же чёрным по белому… Решила принцесса деньги себе оставить. Кузнец, тяжело дыша, взял листок, в его пальцах тонкая бумага казалась особенно хрупкой. Он водил по строчкам, шевеля губами, и с каждым прочитанным словом мрак на его простом, открытом лице сгущался. — На людях-то она одно, а делает совсем другое, — с внезапной, едкой горечью проговорила фрау Хубер, и в голосе её звенела обида всех маленьких людей на тех, кто стоит высоко и, как им кажется, обманывает их надежды. — Как и все они, аристократы… - Кузнец допил до конца. Он медленно свернул газету, смотря куда-то вдаль, поверх крыш, словно силясь разглядеть там тот самый дворец и ту самую принцессу, и понять: — Да, — произнёс он глухо. — Пусть это будет на её совести. И, бросив газету на ближайшую тумбу, как бросают нечто грязное, он снова взялся за молот. Но в воздухе уже висело нечто невысказанное, тяжёлое – семя недоверия и разочарования, брошенное в плодородную почву людских душ, и теперь оно неизбежно должно было пойти в рост. В это самое время, когда яд клеветы уже проникал в сердца горожан, кронпринц Франц, сидя рядом с лордом Батерскочем, управлявшим повозкой, молчаливо и с тяжёлым чувством наблюдал за мелькавшими улицами, что вели к ненавистному ему теперь дворцу. В глубине экипажа, под мерный стук колёс, разместились фрау Матильда, Томи, принцесса Элизабет, Карл и Наруко. Томи молчал, подавленный; на лице фрау Матильды застыла тревога, а юная принцесса, казалось, вся ушла в себя, в тот внутренний, недоступный никому мир, где она искала опору против внезапно обрушившейся на неё грязи. Новость, подобно чумному поветрию, вырвавшись на волю, уже опережала их стремительный бег, отравляя умы и сея смуту. — Сисси, дитя моё, — начала фрау Матильда, и голос её дрогнул от материнской жалости, — скажи правду… Неужели ты решила оставить эти деньги себе? — Да, мне тоже не даёт покоя этот вопрос, — поддержал её Карл, и в его обычно весёлых глазах читалось смятение. - Элизабет подняла на них ясный взгляд, в котором не было и тени вины, одна лишь усталая печаль: — Конечно же, нет. Я дала слово, что эти деньги послужат сиротам. Но я не уточняла, какому именно приюту, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Верно, — подхватил Томи, озадаченно хмуря брови. — Местный приют закрыли по распоряжению эрцгерцогини… Так куда же должны были поступить деньги? — Речь идёт о приюте в Мюнхене, Томи, — calmly, с присущим ей всепониманием, ответила Наруко. — И если молва уже исказила этот факт, превратив его в низкую корысть, то мы имеем дело не с ошибкой, но с deliberate, расчётливой клеветой. — Но кто же мог совершить столь подлый поступок? — воскликнул лорд Батерскоч, с негодованием встряхнув вожжами. — Во дворце, увы, есть люди, для которых моё присутствие подобно ножу в горле, — отозвалась Сисси, и в голосе её прозвучала горечь преждевременно познавшего предательство сердца. — И я даже догадываюсь, о ком ты говоришь, — мрачно вставил Франц, глядя прямо перед собой на вспотевшую спину лошади. — Если знаешь, то почему до сих пор не изгнал этого человека? — строго, почти по-матерински, спросила Наруко, и её взгляд, устремлённый на Франца, был полон немого укора. — Я бы давно это сделал, — с внезапной вспышкой отчаяния в голосе ответил кронпринц. — Но мать… мать безгранично ему доверяет. Её ослепили. — Похоже, этот Зоторник искусно манипулирует волей эрцгерцогини, — заключила Наруко, и в её словах прозвучал безошибочный приговор. — Но что же теперь делать? — с тревогой спросил Карл, чувствуя, как кольцо опасности сжимается вокруг них. — А что бы ты предложил? — вопросом на вопрос, желая пробудить в нём самостоятельную мысль, ответила Наруко. - Она же, не дожидаясь ответа, продолжила, и речь её была размеренна и полна скрытой силы: — Эрцгерцогиня София распорядилась закрыть приют здесь. Я же, дабы обезопасить детей, тайно распорядилась перевезти их в Мюнхен. Там они будут в сохранности. — А деньги? — снова, как дитя, испуганное неизвестностью, спросила фрау Матильда. — Деньги… — Наруко на мгновение задумалась. — Я полагаю, Зоторник намерен придержать их у себя. У него на этот счёт иные, далёкие от благотворительности планы. — Так или иначе, в городе может вспыхнуть бунт, — мрачно предположил Франц, и его взгляд метнулся к сгущавшейся на улицах толпе. — Исключать сего не стоит, — согласилась Наруко. — Клевета, посеянная фрау фон Гроссберг, — плодородная почва для мятежа. Бунт становится почти неизбежным. — Да, ты права, — с тяжёлым вздохом подтвердил Карл. — Лишь Хеленна способна на столь изощрённую ложь. Все они были так поглощены своим тяжким разговором, что не замечали ничего вокруг. Никто, кроме Наруко. Её обострённое, почти сверхъестественное восприятие уловило невидимую нить слежки. Она ощутила на себе тяжёлый, полный ненависти взгляд графа Аркоса и уловила крадущиеся тени его приспешников, шпионов Зоторника, прильнувших к стенам домов. - «Проснитесь, идиоты! — мысленно кричал им Аркос, сжимая рукоять шпаги. — На сей раз не упустите её! Элизабет не должна вернуться во дворец живой! Поняли?!» И шпионы, закивав с подобострастным страхом, ещё плотнее вжались в тени, готовясь к прыжку. — Лорд Батерскоч, прибавьте, прошу вас, шагу, — тихо, но так, чтобы все услышали, произнесла Наруко, и в её голосе впервые зазвучала сталь. — Я не против, сударыня, но в чём причина спешки? — удивился лорд, оглядываясь. — За нами следят, — был короткий, как удар, ответ. - Внезапно Томи, высунувшись из повозки, встревоженно воскликнул, указывая вперёд: — Погодите! Впереди… что-то происходит! - И все увидели впереди, на площади, большое, густое скопление народа — тёмное, беспокойное, гудящее, как растревоженный улей: — Похоже, все уже знают, — тихо, с горькой покорностью судьбе, произнесла Сисси, и её пальцы судорожно сжали край сиденья. Толпа, ещё недавно бывшая просто скоплением людей, теперь превратилась в единый, грозный организм, и путь к дому, к спасению, был ей преграждён. И вот, подобно тому как ветер разносит семена чертополоха по вспаханному полю, газетный мальчик, этот маленький и жалкий вихрь человеческий, носился по Вене, сея семена скандала и раздора. И семена эти, падая на почву, унавоженную тайным недовольством и завистью, мгновенно прорастали, и ядовитый цветок клеветы распускался в сердцах горожан. Жители, охваченные единым, слепым и праведным гневом, сами собой, без всякого приказа, стали стекаться на главную площадь. Не было вождя, не было плана — был лишь стихийный порыв, рождённый общим чувством, и гнев, этот невидимый дирижёр, уже управлял нарастающим гулом толпы. – Принцесса – лгунья! – неслось из уст в уста, и каждый, повторяя эти слова, чувствовал себя на миг судьёй и мстителем. – Да как же она могла, обещав сиротам, обмануть?! – вторили другие, и в этом возмущении была не только жажда справедливости, но и сладостное ощущение собственного морального превосходства над той, что так высоко поставлена судьбой. Люди шли, как ручьи во время половодья, сливаясь в один бурный, неостановимый поток. Никто не спрашивал, куда и зачем; сама новость, оторвавшаяся от своего источника, стала живой силой, собравшей это стихийное собрание. В это самое время, в тихом, пышно убранном кабинете канцлера Зоторника, куда ещё не долетали отзвуки народного гула, царила привычная, душная атмосфера власти. Внезапно дверь с треском распахнулась, и в неё ворвался, забыв всякий этикет, молодой гусарский офицер. Резкое движение нарушило покой огромного дога по кличке Демон, возлежавшего у ног хозяина; зверь с низким рычанием вскочил, готовясь к защите. – На место, Демон, – раздался спокойный, властный голос Зоторника, и пёс, немедленно повинуясь, лёг, не спуская с незваного гостя горящих глаз. – Вас, поручик, не учили, что в цивилизованном мире принято стучать, прежде чем войти? – обратился канцлер к офицеру, и в его ровном, холодном тоне было страшнее, чем в открытой ярости. – Виноват, ваше превосходительство, – смущённо вытянулся гусар, отдавая честь. – Венцы… они волнуются. Из-за статьи в газете. – И он протянул канцлеру смятый листок. – Волнуются, говорите? Посмотрим, что здесь такого, – с лёгкой, презрительной усмешкой произнёс Зоторник, принимая газету. Он пробежал глазами заметку, и всё его существо, привыкшее к расчёту и интригам, мгновенно оценило весь масштаб надвигающейся беды. Лицо его осталось непроницаемым, но в мозгу уже метались быстрые, как молнии, мысли. – Немедленно пошлите за маршалом фон Гроссбергом, – последовал бесстрастный, отточенный приказ. – Слушаюсь, ваше превосходительство! – Гусар щёлкнул каблуками и стремительно ретировался. Едва дверь закрылась, маска холодного спокойствия сползла с лица канцлера. Он обернулся к другой фигуре, до сих пор молча сидевшей в тени тяжёлых портьер, – к фрау Хеленне фон Гроссберг. – Почему это так взволновало чернь? – проговорил он не столько ей, сколько самому себе, подходя к окну, как бы пытаясь увидеть начало бури. – Почему? Ты сказала репортёру, что принцесса просто изменила решение? – Ну, я… – залепетала Хелена, внезапно почувствовавшая ледяную хватку страха. – Вы же сами желали избавиться от Элизабет как можно скорее. И я… я солгала репортёру, ваше превосходительство, полагая, что так будет вернее. – Глупость, – отрезал Зоторник, и слово это прозвучало как приговор. – Теперь, по милости твоей глупой выходки, мы имеем не дворцовую интригу, а начало революции. Ты раздула искру в пожар, который может спалить и тебя, и меня, и всю империю. И он снова повернулся к окну, вглядываясь в горизонт, за которым уже слышался неясный, но нарастающий гул — гул истории, в которую вступила своими неуклюжими, но мощными шагами разбуженная народная стихия. Хелена же, бледная как полотно, лишь молчала, наконец-то начав по-настоящему осознавать вес произнесённых ею слов. В это самое время, на другой стороне площади, стихийно возник новый центр притяжения народного гнева. Один из прохожих, мужчина с огненными глазами и осипшим от крика голосом, сам того не ведая, принял на себя роль глашатая народной воли. Он взобрался на тумбу для фонаря, и вокруг него тут же сомкнулось живое, дышащее одним порывом кольцо венцев. Он делился своим негодованием, а они, эти люди разных званий и состояний, ловили каждое его слово, находя в них точное выражение своим смутным чувствам, и поддерживали его единодушным, гулким стоном одобрения. — Принцесса не желает отдавать деньги на обездоленных! — кричал он, и его простой, грубый голос резал воздух. — Так я скажу! Мы терпели долго! Слишком долго! — Да-а-а! — пронеслось по толпе, и в этом звуке был и гнев, и отчаяние, и странная радость от общего, разделённого чувства. Принцесса Элизабет, наблюдая из-за стекла повозки за этой бушующей человеческой стихией, испытывала чувство глубокого и горького недоумения. Она видела, как народ, который она так искренне любила и которому желала добра, теперь обратился против неё с такой слепой и страшной силой. — На сей раз мы не дадим себя обмануть! — несся голос с тумбы. — Если принцесса не отдаст десять тысяч флоринов, мы соберём их сами! Сиротам не будет обиды! И толпа снова ответила ему мощным, звериным рёвом одобрения. Элизабет потянулась к дверце, движимая внезапным, страстным порывом — выйти, встать перед ними и объяснить, что всё это гнусная ложь. Но тонкая, но сильная рука Наруко удержала её за запястье. — Куда ты собралась? — тихо, но властно спросила она. — Я должна объяснить им… Должна сказать, что это неправда, — с мольбой в голосе проговорила Сисси, и слёзы обиды и беспомощности выступили у неё на глазах. — Сейчас люди ослеплены эмоцией, — возразила Наруко, и взгляд её был твёрд и проницателен. — Они не увидят в тебе принцессу, желающую добра. Они увидят лишь обманщицу, вышедшую их усмирять. Они не станут слушать, а станут кричать ещё громче. — Она права, Сисси, — тихо, с тревогой поддержал её Карл. — Тебе не стоит туда идти. Это безумие. Принцесса откинулась на спинку сиденья, побеждённая железной логикой их доводов. Её взгляд упал на смятый газетный лист, лежавший на сиденье. Она подняла его, и пальцы её дрожали от подавленного волнения. В этот момент к повозке пробился Франц, его лицо было бледно и сурово. — «Наш информатор из дворца близок к принцессе», — вдруг громко, с горькой иронией прочла она вслух злосчастную строку. — Так здесь написано. Угадайте, кто этот «близкий информатор»? — Хелена? — мгновенно, со свирепой готовностью выдохнул Франц, и его кулаки непроизвольно сжались. — Она получит по заслугам, — тихо, но с такой ледяной ненавистью, что всем стало не по себе, проговорила Сисси. Её юное, нежное лицо вдруг ожесточилось. — И если Наруко сейчас отправит одно из своих теневых копий, то оно её убьёт. Мне плевать, что она дочь маршала. В этих страшных, недетских словах, сорвавшихся с её уст, была вся боль предательства, вся горечь несправедливости и вся беспомощная ярость невинно оклеветанной души, впервые в жизни возжелавшей не справедливости, но мести. А в это самое время в императорском дворце, в высоком, пышно убранном кабинете её величества, царила та тихая, душная атмосфера, которая обычно предшествует роковым решениям. Воздух был густ от запаха старого воска, полированного дерева и сладковатого аромата духов императрицы Софии. Советник Зоторник, стоя перед массивным письменным столом, с видом глубочайшей почтительности и озабоченности государственными делами, предлагал императрице подписать приготовленный им приказ. — Ваше Величество, — говорил он, и его бархатистый, вкрадчивый голос звучал как единственно разумный голос в этом замершем мире. — От вас требуется лишь одна подпись. И мы немедленно усмирим этот безумный мятеж, сохранив порядок и спокойствие в столице. — Он с лёгким, едва слышным шуршанием подвинул пергаментный лист с текстом, уже отточенным его канцелярией. - Императрица София, женщина с усталым, надменным лицом, отложила перо. В её глазах читалось непонимание и смутная тревога: — Венцы, советник, — произнесла она медленно, — мои самые преданные подданные. С чего бы им бунтовать? И почему я должна посылать против них гусар с обнажёнными палашами? Я не понимаю. — Таковы нынешние обстоятельства, Ваше Величество, — грубо и прямо, без прикрас Зоторника, вступил маршал фон Гроссберг, стоявший по стойке «смирно» чуть поодаль. - София с лёгким раздражением повернулась к нему. Прямолипусность военных всегда её утомляла: — Ты не могла бы перевести, Хелена? — попросила она, обращаясь к дочери маршала, которая застыла в почтительной позе у окна. — Я не вполне понимаю, что имеет в виду твой отец. - Хелена, пойманная врасплох, сделала шаг вперёд. Глаза её метнулись к Зоторнику, ища одобрения, и, получив едва заметный кивок, она заговорила, облачая грубые намёки отца в изящные, но оттого не менее ядовитые одежды: — Мой отец желает сказать, Ваше Величество, что в любой разъярённой толпе, помимо честных, но заблуждающихся граждан, всегда находятся отъявленные бандиты и опасные преступники. Они-то и направляют гнев народа в разрушительное русло. — Именно так, — подхватил Зоторник, мягко возвращая себе нить разговора. — Если их не остановить немедленно и с самой беспощадной твёрдостью, Ваше Величество, они сожгут дотла наш прекрасный город. Они разрушат всё, что было создано веками. Они возьмут приступом дворец. Они устроят революцию. Он произносил эти слова мерно и весомо, и каждое из них падало в душу императрицы, как камень в тихую воду. София замерла. Её живое воображение, воспитанное на исторических хрониках, мгновенно нарисовало ей яркую и ужасающую картину: бесчисленная, безликая толпа недовольных, с искажёнными злобой лицами, бежит по аллеям парка, а за её спиной уже полыхает жемчужина Австрии — дворец Шёнбрунн. Она увидела языки пламени, лижущие позолоту, и услышала дикие крики торжествующей черни. Страх, холодный и липкий, сжал её сердце. — Я… я боюсь, что вы можете оказаться правы, советник Зоторник, — тихо, почти шёпотом вымолвила она, и в голосе её не было прежней уверенности, лишь покорность перед неизбежным. — Мы должны подавить этот мятеж. Ради сохранения империи. Она снова взяла перо, и тяжёлое, усыпанное бриллиантами кольцо на её пальце слабо блеснуло при движении. Подпись, которую она поставила внизу документа, была твёрдой и размашистой, но рука её при этом чуть дрожала. В этот миг низкое вечернее солнце, пробившись сквозь высокое окно, осветило фигуру Зоторника. И тень его, до того лежавшая смиренно на ковре, вдруг неестественно вытянулась, гигантская и уродливая, поползла по стене, нависла над склонившейся над столом императрицей, поглотила её — словно тёмный дух власти, наконец-то сбросивший личину слуги и показавший свою истинную, всепоглощающую суть. Внутри Элизабет происходила сложная внутренняя борьба между страхом, оскорблённой невинностью и внезапно проснувшимся в её юной душе чувством долга, столь свойственным её высокому роду. И долг этот, подогретый горячей любовью к своему народу, пересилил все опасения. Решительным движением отстранив руку Наруко, она выпрыгнула из повозки и стала пробиваться сквозь густую, волнующуюся толпу к тому месту, где стоял самозваный глашатай. Люди, узнавая её, расступались с немым изумлением, образуя живой коридор. — Слушайте меня, люди! — возвысила она голос, и её чистый, звонкий тембр, ещё не окрепший, но полный искренности, на мгновение перекрыл гул толпы. — Я дала слово отдать эти деньги сиротам, и я сдержу его! Я никогда не обманывала вас! Толпа замерла в нерешительности. Сотни глаз с недоумением и смутной надеждой уставились на эту хрупкую девочку, осмелившуюся встать перед ними. Простой народ, всегда тонко чувствующий фальшь, видел в её лице не злобу или высокомерие, но лишь боль и чистосердечие. — Ты говоришь одно, а газеты пишут другое, — с вызовом, но уже без прежней уверенности произнёс глашатай, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. — Эта газета нагло лжёт! — воскликнула Элизабет, и её щёки запылали righteous гневом. — Идёмте со мной все во дворец, сейчас же! И вы сами воочию убедитесь, кто говорит правду, а кто сеет между нами рознь! — Я всегда знала, что наша принцесса Сисси — умница и правдива! — раздался из толпы взволнованный женский голос, и в нём слышались и раскаяние, и надежда. Однако граф Аркос, наблюдавший за этой сценой из окна своей кареты, пришёл в ярость. Его тонко расчётливый план рушился на глазах, разбиваемый непосредственностью и смелостью ребёнка. — О, нет, на сей раз у этой глупой девочки ничего не выйдет, — прошипел он и, выпрыгнув из экипажа, грубо расталкивая людей, направился к эпицентру событий. - Пробившись к центру, он с силой оттолкнул глашатая и возвёл на толпу свой надменный, холодный взгляд: — Слушайте меня! — закричал он, и его громовой, привычный к командам голос на миг приковал к себе всеобщее внимание. Франц и Карл, наблюдавшие за происходящим, обменялись встревоженными взглядами, предчувствуя беду. — Я знаю, что эта девица сейчас просто пудрит вам мозги! — лгал Аркос, с ненавистью глядя на Элизабет. — Как только она окажется за стенами дворца, она тут же заберёт свои деньги, а вы, обманутые, останетесь с носом! — Я не знаю, кому верить… — растерянно прошептала та самая женщина, что только что поддерживала принцессу. — Он вам врёт! — вдруг крикнул Карл, указывая на Аркоса. Сисси, под прицелом лживых обвинений, на мгновение оробела и отступила на шаг. — Не отпускайте её! — командовал Аркос, чувствуя, что перехватывает инициативу. - Но в этот самый момент сочный снежок, метко пущенный рукой Томи, шлёпнулся о висок графа: — Аркос, иди сюда! Я здесь! — крикнул мальчишка и пустился наутек. - Взбешённый Аркос рванулся за ним, но ему преградил дорогу могучий мужчина из толпы: — Как вам не стыдно, ваше сиятельство? Гнаться за ребёнком! — произнёс он с упрёком, в котором звучал голос всей общины. — Этот человек всё врёт! — не унимался Томи, прячась за спинами людей. — Сисси — мой друг, и она всегда держит слово! Этот граф Аркос — настоящий лжец! И народная молва, столь же быстрая в своём правосудии, сколь и в осуждении, мгновенно переменилась. Теперь уже люди тесным кольцом окружили самого графа, обвиняя его в клевете. — А теперь идёмте все в Шёнбрунн! — снова, уже победно, крикнула Элизабет, и вся толпа, как один человек, двинулась за ней, увлечённая её искренностью и готовностью доказать свою правоту. - В это время Наруко, не принимавшая участия в общей эйфории, стояла неподвижно, как изваяние. Её взгляд был устремлён вдаль, а рука лежала на рукояти катаны: — В чём дело, Наруко? — спросил Карл, заметив её напряжённую позу. — Сюда приближаются ваши гусары, — тихо, без тени эмоций ответила она. — Извините, парни, но, похоже, мне придётся их убить. — Неужели нельзя обойтись без кровопролития? — с ужасом воскликнул Франц, в чьей душе боролись воинский долг, ужас перед братоубийственной резнёй и понимание неизбежности происходящего. — Они выполняют приказ Зоторника, — холодно объяснила Наруко. Её разум уже давно произвёл все необходимые расчеты. — А Зоторник и Аркос — сообщники. Следовательно, эти гусары — не защитники, а орудие в их руках. Их придётся остановить. Иного пути нет. — Я понимаю, — с дрожью в голосе, бессильно опустив голову, прошептал кронпринц, с мукой осознавая, что его мать, его империя и его долг ведут его верных солдат на убой от руки его же друга. Он понимал, что если Наруко взялась за меч, то она не остановится, пока не исполнит своего страшного предназначения. По широким улицам Вены, раздирая тишину, мерно и грозно двигалась колонна гусар. Впереди, на могучем жеребце, восседал маршал фон Гроссберг, лицо его было непроницаемо и сурово, как высеченное из гранита. Он был олицетворением карающей мощи империи, посланной на усмирение взбунтовавшейся плоти своего же народа. Гулкий, сливающийся в единый грохот топот копыт по брусчатке, холодный блеск обнажённых палашей на ещё неокрепшем солнце — всё это внушало не столько страх, сколько тяжёлое, подавляющее чувство неотвратимости беды. Это была не армия, идущая на врага, это был механизм власти, готовый перемолоть собственных граждан. Но на пути этого железного потока, посреди улицы, словно воплотившаяся из самого воздуха тревоги, стояла одна-единственная фигура — Наруко. Её тонкий, почти хрупкий стан был неподвижен, но в этой неподвижности таилась страшная, сжатая пружина готовности. Длинный клинок катаны в её руке был ещё в ножнах, но уже сейчас он казался живым существом, жаждущим высвободиться. Солнечный луч, упав на polished сталь, отбрасывал на стены домов и бледные лица людей колючие зайчики — словно сама смерть играла с толпой, предупреждая о близком пире. Лёгкий ветерок трепал тёмные пряди её волос, но глаза, холодные и пронзительные, как лезвие, не мигая, впивались в приближающуюся лавину всадников. Она не просто видела их — она всей кожей, каждым нервом ощущала их приближение. Её обострённое, почти сверхъестественное восприятие улавливало не только грохот копыт, но и звон стремян, тяжёлое дыхание лошадей, даже едва слышный скрип кожанных ремней амуниции. Для неё бой уже начался — он шёл в предвосхищении первого движения, в расчёте дистанции, в выборе мишени. Толпа вокруг замерла, вжавшись в стены и притворяясь невидимой. В этом всеобщем оцепенении, в этой затаённой тишине, прерываемой лишь нарастающим гулом со стороны гусар, было что-то торжественное и ужасное. Люди, ещё минуту назад шумевшие и бунтующие, теперь смотрели на эту девушку с смешанным чувством страха, надежды и стыда за собственную беспомощность. Они понимали, что сейчас на их глазах решится нечто большее, чем уличная стычка; решается вопрос о том, может ли одна воля, пусть и вооружённая несокрушимым духом, противостоять слепой, бездушной силе государства. — Гусары! Они прислали против нас гусар! — не выдержав напряжения, дико крикнул кто-то из толпы, и в этом крике был ужас человека, впервые увидевшем обращённое на него жерло пушки. - Наруко не обернулась. Её голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что слова её были слышны каждому, как если бы она говорила прямо над ухом: — Быстро! Уводи людей другой дорогой, — сказала она, и в её тоне не было просьбы, но был приказ, ясный и непререкаемый. — А я их задержу. В этих простых словах заключалась вся страшная неизбежность предстоящего. Она не говорила «победю» или «остановлю». Она сказала «задержу», и каждый понимал, какой ценной может оказаться эта задержка. И что единственным инструментом для этой задержки будет сталь её клинка и скорость её тела, противостоящие десяткам всадников. И толпа, повинуясь, робко поползла в боковые переулки, оставляя её одну наедине с надвигающейся стальной лавиной. Приказа не потребовалось повторить дважды. Охваченные внезапным, животным страхом перед надвигающейся железной лавиной, митингующие бросились врассыпную, спешно уходя в боковые улочки, оставляя за собой лишь гулкое эхо своих шагов. Маршал фон Гроссберг, уже собравшийся было опустить руку, давая сигнал к атаке, внезапно ощутил нечто, заставившее его замереть. Не физическое препятствие, но мощный, неукротимый поток воздуха, подобный удару невидимой стены, обрушился на него и на первых рядах его всадников. Лошади взбрыкнули, фыркая и закидывая головы, а люди инстинктивно пригнулись к гривам, чувствуя, как этот странный вихрь выбивает из лёгких воздух и делает дальнейшее продвижение вперёд не просто трудным, но и физически невозможным. И тогда он увидел её. Наруко, всё так же стоящая одиноко посреди мостовой. Лишь теперь клинок её катаны был обнажён, и сталь сверкала в её руке холодным, неземным светом. Один-единственный взмах — и он создал эту неодолимую преграду. — Принцесса Наруко… — с трудом выдохнул маршал, едва совладав с взволнованным конём. Его голос, привыкший командовать, звучал сдавленно и удивлённо. — Вы… вы мешаете мне исполнить долг и задержать бунтовщиков. — Этого бунта не было бы, — спокойно, без тени сомнения ответила Наруко, и её слова, чёткие и ясные, резали воздух острее её клинка, — если бы ваша дочь, фрау Хелена, не возвела гнусную клевету на принцессу Элизабет. - Маршал замер. Слова эти поразили его неожиданные и больнее, чем внезапный шквал: — Не понимаю, — пробормотал он, но в глазах его уже мелькнула тень тревожного предчувствия. — Надеюсь, вы читали ту самую газету? — невозмутимо спросила Наруко, и её пронзительный взгляд, казалось, видел его насквозь. — Да, но… — начал маршал, и голос его внезапно осип. — Всё, что написано в той газете — ложь, — отчеканила Наруко. — Ложь, которую Хелена, ваша дочь, лично и сознательно излила в уши репортёра. — Быть не может… — прошептал старый воин, и могучая рука его в железной перчатке непроизвольно схватилась за лоб, словно пытаясь остановить нахлынувший ужас. В его душе происходила страшная работа: долг солдата, верившего в приказ, сталкивался со стыдом отца, внезапно прозревшего и узнавшего о низком поступке собственного ребёнка. Честь рода, которой он дорожил больше жизни, была запятнана, и он чувствовал это каждой фиброй своей души. — Что… что вы предлагаете? — с трудом выговорил он, и в этом вопросе уже слышалась не командирская властность, но растерянность человека, оказавшегося на распутье. — Возвращайтесь во дворец, — сказала Наруко, и её тон был не приказом, но разумным советом. — И ждите этих людей у ворот. Они придут не с бунтом, но с требованием справедливости. Той самой справедливости, которую дворец, увы, им до сих пор не явил. — Вы о деньгах? — уточнил маршал, начинавший уже понимать всю глубину пропасти, в которую завела его слепая исполнительность. — Верно. Десять тысяч флоринов, обещанные сиротам, принцесса Элизабет до сих пор не получила, — объяснила Наруко. — А теперь представьте, маршал: что будет, если я, иностранка, из собственного кармана выделю эти деньги и отдам их людям? - Маршал фон Гроссберг помрачнел. Он был солдатом, но не лишённым государственного мышления. Картина, которую она нарисовала, была ужасна: — Тогда… тогда доверие ко двору, к империи, будет окончательно подорвано, — с горечью произнёс он, ясно видя этот унизительный и позорный исход. — Я бы предпочёл… я умоляю вас, не делайте этого. — Всё теперь зависит не от меня, а от дворца, — заключила Наруко, медленно опуская свой страшный клинок. — От его воли к правде и справедливости. И в этих словах заключался весь смысл происходящего: одинокая девушка с мечом не столько угрожала физической силой, сколько обнажала нравственную слабость целой империи, заставляя её слугу задуматься о том, чью же честь он на самом деле защищает. Не находя более доводов для сопротивления воле Наруко, маршал фон Гроссберг, человек, всю жизнь привыкший подчиняться приказам и теперь впервые столкнувшийся с приказом собственной совести, молча кивнул. Тяжело вздохнув, он отдал короткую команду, и отряд гусар, сверкнув на солнце медными киверами, развернулся и мерным, уже не столь грозным шагом двинулся обратно к дворцу, оставляя за спиной неразрешённый вопрос и тихую улицу. Тем временем Франц, Сисси и Карл, ведомые простым и сильным чувством правды, вели толпу протестующих обходными путями, подобно тому как мудрый пастух обводит стадо вокруг внезапно возникшей пропасти. Они шли, и народ доверчиво следовал за ними, ибо в глазах принцессы он видел не страх, но ту самую искренность, которой так недоставало официальным газетам. Однако за этой процессией, как тень, следовал граф Аркос. Вся его сущность, всё его честолюбие и расчёт были теперь подчинены одной низкой цели — не допустить, чтобы Элизабет живой и правой дошла до дворца и обличила его ложь. Он шёл, не замечая ничего вокруг, кроме спины ненавистной ему девочки, и его мозг лихорадочно искал способ сорвать это шествие. Но он не ведал, что за ним самим, в высоте карнизов и в глубине переулков, двигалась безмолвная карающая сила. Наруко, пользуясь своими непостижимыми для простого смертного умениями, скользила верхними путями, подобно хищной птице, выслеживающей добычу. Её обострённые чувства без труда выхватывали из общего гула города шорохи и шёпоты шпионов Зоторника, приставленных следить за графом. Четверо мужчин, грубых и простых лицом, движимых жаждой лёгкой наживы или слепой исполнительностью, шли цепочкой, перебрасываясь редкими, незначащими фразами. Вся их внимательность была обращена вперёд, на Аркоса и толпу, и они не подозревали, что смерть уже настигает их сзади. Первый шпион, чуть отстав, поправлял на плече ремень подсумка. В этот миг тонкая стальная игла-сенбон, пущенная верной рукой, бесшумно вошла ему в шею, точно под основание черепа. Он охнул так тихо, что звук этот затерялся в уличном шуме, и, потеряв равновесие, грузно осел на землю, как мешок с зерном, словно лишь споткнулся на неровности мостовой. Товарищи его, не оглядываясь, двинулись дальше. Второй, обеспокоенный внезапной тишиной позади, обернулся, чтобы окинуть взглядом тыл. Холодное прикосновение иглы в затылок, скрытое прядями волос, было мимолётным и безболезненным. Глаза его внезапно закатились, лишившись сознания и воли, и тело его мягко, беззвучно завалилось в придорожные кусты, не успев издать ни звука. Третий, почуяв неладное инстинктом старого сыщика, начал оглядываться чаще, и в движениях его появилась нервозность. Но бдительность его оказалась тщетной. Тонкий, почти неслышный свист рассек воздух, и сенбон вонзился ему в шею. Он сделал неловкое движение, будто споткнулся, и рухнул лицом вперёд на камни. Его спутник, поглощённый наблюдением за Аркосом, лишь мельком заметил падение и решил, что товарищ merely оступился. Последний из них остался один. Он, ничего не подозревая, ускорил шаг, стремясь не упустить из вида графа. В этот момент тонкая игла скользнула в основание его шеи с хирургической точностью. Тело его мгновенно обмякло, лишившись энергии и жизни, и он рухнул на землю, даже не успев понять, что с ним произошло. Так падает подкошенное дерево в глухом лесу, и лишь шелест листьев отмечает его падение. В наступившей темноте переулка оставалась лишь одна Наруко, скользящая меж тел бесшумной тенью. Не было слышно ни криков, ни стонов — лишь тихий, влажный звук и тяжёлое дыхание, прерывающееся навеки. И затем — резкий, отчётливый скрежет стали, рассекающей плоть и кость, и глухой стук падающего на камни того, что ещё мгновение назад было живым человеком, обременённым своими страстями и надеждами. Она не просто обезвреживала — она карала, безжалостно и окончательно, следуя своему жестокому, но единственно верному в её понимании кодексу чести. Граф Аркос, внезапно ощутив зловещую тишину вокруг себя и обернувшись, не увидел никого из своих провожатых. Холодный ужас сковал его сердце. Он понял, что остался один, и что невидимая угроза, настигшая его людей, вот-вот может настичь и его. Бросив последний взгляд на удаляющуюся толпу, он, поддавшись животному страху, резко развернулся и пустился бежать прочь, к дворцу, дабы доложить Зоторнику о полном и непредвиденном провале их коварного замысла. К полудню пространство перед золочёными воротами Шёнбрунна представляло собой странное и грозное зрелище. Огромная, многотысячная толпа, подобно живому, бурлящему морю, запрудила собой всю площадь. Воздух дрожал от сливавшегося в единый гул гнева сотен голосов; люди, размахивая смятыми газетными листами, на которых крупно было напечатано о мнимом предательстве принцессы, кричали, требовали, обвиняли. Шум стоял такой, что заглушал лошадиное ржание и даже мерный шаг караула у ворот. — Верните деньги! — неслось из одной части толпы. — Она нас обманула! — вторили из другой. — Сисси нарушила клятву! — гремело повсюду, и в этих словах была не только жажда справедливости, но и горькое разочарование обманутой любви. Толпа, волнуясь, рвалась вперёд, и казалось, что вот-вот этот человеческий прибой сметёт и караул, и сами ворота, ворвавшись в священную тишину имперской резиденции. Маршал фон Гроссберг, стоявший неподалёку, с мрачным и сосредоточенным видом наблюдал за происходящим. Рядом с ним, сверкая медью и сталью, выстроились гусары; их лошади, чуя общее возбуждение, нервно переступали копытами и фыркали. — Держать строй! — резко, сдавленно от напряжения скомандовал Гроссберг, когда первые, самые отчаянные митингующие попытались прорваться вперёд. Напряжение витало в воздухе, густое и осязаемое. Каждый из солдат, каждый из офицеров понимал, что стоит этому стальному клину дрогнуть — и никакая сила уже не сдержит разъярённую людскую стихию. — Не дадим себя обмануть! — надрывался чей-то хриплый голос. — Деньги! Отдайте деньги! — подхватывали другие, и крик этот катился по толпе, как громовая волна. - В это самое время Франц, стоявший на окраине людского моря, почувствовал, как чья-то сильная и уверенная рука схватила его за запястье: — Франц, — раздался рядом знакомый, спокойный голос. — Наруко? — удивился он, оборачиваясь. Но прежде чем он успел что-либо понять, привычный мир вокруг него вдруг смялся, исказился и пропал, чтобы через мгновение вновь возникнуть, но уже в ином ракурсе — с высоты крыши одного из домов, выходящих на площадь. Франц, едва устояв на ногах, схватился за голову, в висках у него стучало. — Ну, как ты себя чувствуешь? — с лёгкой усмешкой спросила Наруко, наблюдая за его смятением. — Что это сейчас было? — выдохнул он, стараясь отдышаться. — Одна из моих способностей, — просто ответила она. — Гляди. Вон они. - И он увидел внизу, на краю толпы, знакомую повозку лорда Батерскоча, а рядом — Сисси, Карла, Томи и фрау Матильду, пытавшихся пробиться сквозь людское море: — Тогда давай поспешим к ним! — нетерпеливо воскликнул Франц. — Не спеши никуда, они не денутся, — остановила его Наруко. Её лицо стало серьёзным. — Ответь, Франц, ты понимаешь, из-за чего весь этот бунт? — Да, я знаю, — мрачно кивнул он. — Хелена распространила через газету слух, что Сисси не хочет отдавать деньги. — Именно так, — подтвердила Наруко. — А теперь представь, что будет, если я, иностранка, сама отдам нужную сумму этим людям? - Лицо Франца исказилось от внутренней муки. Он ясно видел унизительную картину: доверие к трону, к его семье, к империи будет безвозвратно подорвано: — Если ты это сделаешь, то наш двор окончательно потеряет лицо и доверие подданных, — с мольбой в голосе проговорил он. — Я умоляю тебя, не делай этого. — Я и не сделаю, — спокойно ответила Наруко, — но лишь в том случае, если деньги будут немедленно и публично переданы Мюнхенскому приюту. — Почему в Мюнхенский? — недоумённо спросил Франц. — Местный приют был закрыт по распоряжению эрцгерцогини, — пояснила она. — А как же дети? — встревожился кронпринц. — Дети были тайно вывезены в Мюнхен сразу после решения о закрытии, — успокоила его Наруко. — Мы можем также обсудить это с императрицей и узнать мнение её… и Зоторника, — добавила она, положив руку ему на плечо в жесте, одновременно утешительном и полном скрытой силы. - Внизу же повозка лорда Батерскоча замерла, окончательно зажатая людским потоком: — Дальше не проехать, принцесса, — развёл руками лорд. — Улицы забиты народом. — А народ слишком взволнован, — с тревогой констатировал Томи. — Нам надо любой ценой попасть во дворец, — твёрдо заявила Сисси, и в её голосе звучала не просьба, но осознание своего долга. — Так это не проблема, — вдруг раздался рядом знакомый голос. - Все обернулись и увидели Наруко, которая стояла рядом, а с нею — чуть бледный, но собранный Франц: — Что ты предлагаешь? — спросила Сисси, уже привыкшая к внезапным появлениям своей невесты. — Нару! — радостно воскликнула она, бросаясь ей в объятия. — Нам надо попасть во дворец, — повторила Сисси, глядя на неё с надеждой. — Так это не проблема, — повторила Наруко и положила руки на плечи Франца и Сисси, готовясь вновь совершить своё непостижимое действо, чтобы перенести их через головы возбуждённой толпы прямо к подножию трона, где предстояло решить судьбу империи. Наруко привела в действие свою странную, непостижимую силу, именуемую ею «Мерцанием». И мгновенно Франц и Элизабет ощутили, как мир вокруг них смялся, потерял свои твёрдые очертания. Их охватил вихрь, в котором не было ничего, кроме стремительного движения. Воздух свистел в ушах, волосы разметались, а в лёгких щипало от резкого и неестественного перемещения. Сердце Сисси бешено колотилось в груди, и она инстинктивно, с силой, которой сама от себя не ожидала, вцепилась в руку Франца, ища в нём опору в этом хаосе. Сам кронпринц, стиснув зубы до боли, чувствовал, как пространство вокруг него то сжимается в точку, то растягивается в бесконечную линию, и лишь твёрая рука Наруко служила им якорем в этом бурном потоке. И вдруг всё прекратилось. Так же внезапно, как и началось. Они стояли на твёрдой земле, и перед ними, широко раскрыв от изумления глаза, был маршал фон Гроссберг. Он едва успел моргнуть, и вот уже эти трое стояли перед ним, словно возникнув из воздуха. На лице его на мгновение отразился шок, столь противоеречивый всем законам мироздания, которые он знал, но оглушительный рёв толпы, доносящийся с площади, заглушил в нём всё, кроме солдатской дисциплины. — Всё под контролем, маршал, — спокойно, даже с лёгкой улыбкой произнесла Наруко, и в её невозмутимости была какая-то сверхъестественная сила. Гусары, стоявшие в оцепенении, тоже не успели понять и осмыслить происходящее — их сознание, привыкшее к чётким командам и построениям, отказалось воспринимать это явление. Однако несколько человек в толпе, более зорких, заметили внезапное появление кронпринца и принцессы рядом с маршалом. И сначала робко, а потом всё громче по толпе покатился не крик гнева, но возглас одобрения и восхищения. Они славили Сисси, эту юную девушку, не только победившую в скачках, но и не побоявшуюся выйти к ним, чтобы сдержать слово. И гусары, видя настроение толпы и молчаливое согласие маршала, расступились, отдавая честь, и пропустили троицу в священные врата дворца. Внутри же дворца, в роскошном, но душном кабинете канцлера, царили совсем иные чувства. Зоторник был в немом, но оттого не менее яростном негодовании, а фрейлин Хелена фон Гроссберг — в состоянии, близком к панике. — Это ужасно! — ворвалась она в кабинет, забыв о всяком этикете, и голос её дрожал от неподдельного страха. — Толпа заполонила всю площадь! Знаете, кого они славят теперь?! — восклицала она, и в её глазах читался ужас перед крушением всех её планов. — Да, — хрипло ответил Зоторник, не глядя на неё. Его руки сжались в бессильные кулаки, и жилы на них налились кровью. — Они кричат «слава принцессе Сисси». Граф Аркос опять подвёл нас. — Элизабет ведь сейчас придёт сюда! — заломила руки Хелена. — Она всё расскажет императрице! Это конец! Что же теперь с нами будет? — в её голосе звучал тот эгоистичный, животный страх, который испытывает человек, внезапно оказавшийся на краю пропасти, в которую сам же и толкал других. Зоторник не отвечал. Он сидел, уставившись в одну точку, и в его голове уже созревал низменный, спасительный план: собрать чемоданы и бежать, бежать прочь от этого рушащегося мира, который он сам же и расшатал. — Почему этот ничтожный Аркос не может избавить нас от этой баварской выскочки? Почему? — вдруг выкрикнул он в ярости и со всей силы ударил кулаком по полированному стулу, отчего на неподвижной поверхности заколебались хрустальные чернильницы. - В этот самый момент потайная дверь в стене бесшумно отъехала в сторону: — Ну, ваше желание, кажется, исполнено, господин советник, — раздался из темноты голос графа Аркоса. — Что? — в один голос, с одинаковым изумлением воскликнули Зоторник и Хелена. — Но… принцесса Элизабет? — добавил канцлер, не веря своим ушам. — Благодаря вашим шпионам, с Элизабет удалось покончить, — произнёс Аркос, и в его голосе звучала ледяная уверенность. — Вот только они сами тоже пали в этой схватке, — добавил он, вполовину солгав, ибо не шпионы, а он сам отдал приказ, и пали они не в честном бою. — Наконец-то! — радостно, почти ликуя, воскликнула Хелена, и лицо её просияло. Она вдруг представила себе блестящее будущее, словно героиня оперы, выходящая на арию торжества. — Теперь Франц женится на мне! Я стану императрицей! — Успокойтесь, фрейлин фон Гроссберг, — сухо остановил её Зоторник, уже беря себя в руки. В его мозгу уже складывался новый план. — Теперь мы должны сообщить эту… жуткую новость императрице. И выразить наши соболезнования. - Но Аркос, остававшийся в тени проёма, подал лёгкий, но настойчивый кашель: — Простите, господин советник, но вы, кажется, кое о чём забыли, — напомнил он, и в его тоне сквозила железная уверенность наёмника, требующего плату. — Ах, да… Ваша награда, — кивнул Зоторник, делая вид, что просто запамятовал. — Вы найдёте её в правом ящике моего стола. И, не удостоив графа больше ни словом, он вышел из кабинета вместе с опьянённой от счастья Хеленой, оставив Аркоса одного получать кровавую мзду за совершённое — как ему казалось — злодеяние. Тень же от его фигуры удлинилась и заколебалась, словно живая, предвещая новые беды. Аркос, с лёгкостью обойдя массивный письменный стол, отворил указанный ящик. Внутри, на бархатном ложе, лежала тяжёлая дубовая шкатулка. Приподняв крышку, он увидел аккуратно уложенные стопки золотых монет — обещанные десять тысяч флоринов. Не утруждая себя пересчётом, ибо доверие к точности канцлера в таких matters было полным, он захлопнул шкатулку, ощутив её солидный вес, и, прижав её к груди, стремительно скрылся в тёмном проёме потайного хода. Единственной его мыслью теперь было как можно скорее добраться до конюшни, вскочить на своего самого быстрого скакуна и ускакать прочь, в Баварию, подальше от этого дворца, где пахло грядущей расплатой. Тем временем в покоях императрицы разыгрывалась другая драма. Зоторник, приняв скорбный и исполненный трагизма вид, склонил голову. — Ваше Величество, — начал он с придыханием, — сегодняшний день омрачён ужасной вестью. Злой рок, кажется, преследует нас. — Я и сама вижу, советник Зоторник, — холодно откликнулась София, — благодаря вашим стараниям, мои верные подданные осаждают вход в мою же резиденцию. — Это, увы, не всё, Ваше Величество, — продолжил Зоторник, делая паузу для большего эффекта. — Исчезла принцесса Элизабет, — не выдержав, поспешно и с плохо скрываемым злорадством выпалила Хелена. — Элизабет? — императрица нахмурилась, чувствуя подвох, но ещё не понимая его сути. — Да, произошло несчастье, — мрачно подтвердил Зоторник. — Несчастье? — переспросила София, и сердце её сжалось от дурного предчувствия. — Она погибла! — почти пропела фрау фон Гроссберг, не в силах скрыть свою радость. - В этот самый момент дверь в покои распахнулась, и в проёме возникли те, кого уже похоронили в речах клеветников: — Мне почему-то это не кажется, — раздался твёрдый, чистый голос Сисси. — Всё было бы куда проще, если бы не эти двое, — добавил Франц, его взгляд был суров и непреклонен. Наруко вошла последней. Она не произнесла ни слова, но её молчание было красноречивее любых угроз. Рука её лежала на рукояти длинной катаны, и вся её фигура выражала готовность к мгновенному и страшному действию. — Советник Зоторник, вы совершили хищение, — без предисловий заявил Франц, прямо указывая на канцлера. — А… Э… Принц, о чём вы? — попытался изобразить искреннее недоумение Зоторник, но в его глазах мелькнул испуг. — Хелена, я требую объяснений, — потребовала Сисси, высоко поднимая злополучный номер газеты. Зажатые в углу, уличенные во лжи и чувствуя на себе тяжёлый, испепеляющий взгляд Наруко, Зоторник и Хелена начали беспомощно пятиться назад. Но с каждым их шагом Наруко приближалась, её движение было плавным и неумолимым, как течение рока. В зале воцарилась зловещая тишина, воздух стал густым и тяжёлым, словно его можно было резать ножом; в нём витал запах страха и неминуемой расплаты. — Я обвиняю вас в хищении денег, предназначенных для сиротского приюта, — продолжал Франц, и голос его звенел от сдержанного гнева. — Благодаря помощи Наруко, я долго и пристально изучал состояние наших финансов. И я отлично знаю, что Австрия достаточно богата, чтобы помочь и десяти, и ста, и тысяче приютов! Сумма в десять тысяч флоринов — ничто для казны, но всё для тех, кому они были обещаны! — Как же так? — ужаснулась София, и её взгляд, полный разочарования и гнева, обратился на канцлера. — Советник Зоторник, вы… вы обманщик! — А ты, Хелена, объясни, зачем ты сказала репортёру, что я решила оставить деньги себе? — потребовала Сисси, подходя к ней вплотную. — И советую ответить правду, — тихо, но так, что от её слов похолодела кровь, добавила Наруко. — Иначе моя рука не дрогнет. — Я обвиняю вас также в том, — продолжал наступление Франц, — что вы вынудили её величество подписать приказ о высылке гусар против жителей Вены! — Я ему говорила, что это плохая идея! — воскликнула София, обращаясь ко всем присутствующим, словно ища у них оправдания. — И вы солгали мне про графа Аркоса! — голос Франца загремел. — Вы уверяли меня, что его давно нет в Вене! - Хелена и Зоторник, застигнутые врасплох, растерянно и почти одновременно пробормотали имя графа, окончательно себя запутав: — Да, граф Аркос — ваш покорный слуга, господин Зоторник! — с холодной яростью проговорила Наруко, и глаза её сверкнули таким нечеловеческим светом, что даже видавшие виды придворные невольно отпрянули. — И он пытался убить Сисси! — Ну, конечно, граф Аркос… — залепетал Зоторник, бледнея под её взглядом. — Это должен быть он… Он способен на всё… — Не заговаривайте мне зубы, Зоторник! — отрезала Наруко. — Мне известны все ваши действия и всё ваше сотрудничество с этим человеком. — Позвольте, принцесса, — попытался взять инициативу канцлер, чувствуя, что почва уходит из-под ног. — Этого шакала я доставлю вам меньше чем через час! — Ха, — коротко и презрительно усмехнулась Наруко. — Каким образом? Графа Аркоса уже нет во дворце. Я уверена, что, получив обещанные десять тысяч флоринов, он уже давно покинул его стены. — Что? — растерялась Сисси. — И как же теперь быть? — Я уже объяснила это маршалу и Францу и готова объяснить ещё раз, — сказала Наруко, обращаясь уже ко всем. — О чём ты? — не поняла София. — Речь идёт о том, мама, — мягко, но твёрдо объяснил Франц, — что если Наруко, как иностранная принцесса, выдаст из своего кармана эти деньги на развитие приюта, то это окончательно подорвёт доверие к нам, к двору, к империи. — Я не претендую на шёнбруннский трон, — calmly заявила Наруко, — но я могу помочь как друг. — Очень вас прошу, — с мольбой в голосе проговорила София, наконец-то осознав всю глубину позора. — Но вы же закрыли приют здесь, — вступила Сисси. — А детей тайно вывезли в Мюнхен. Так для какого приюта эти деньги? — Эти деньги — для приюта в Мюнхене, — твёрдо ответила Сисси. — Вот как… — протянула София, и на её лице отразилось сложное чувство — стыд, досада и облегчение одновременно. — Наруко, ты можешь выделить эти деньги сейчас, а позже я верну их тебе из казны, — предложил Франц, и в его голосе звучала решимость восстановить справедливость и честь семьи. — Хорошо, — после недолгой паузы согласилась Наруко. — Но я дам тебе отсрочку ровно на месяц. — Договорились, — кивнул Франц, и между ними состоялось молчаливое соглашение, скреплённое не бумагой, но взаимным доверием и пониманием долга. Все присутствующие замерли в немом ожидании, наблюдая за действиями Наруко. Та, не обращая внимания на роскошное убранство зала, с невозмутимым видом опустилась на холодный мраморный пол и, отодвинув широкий правый рукав своего кимоно, обнажила руку. На её идеально белой коже взорам собравшихся предстала странная, загадочная печать, напоминающая татуировку, составленную из сложных иероглифов, смысл которых был понятен лишь ей одной. Левой рукой она совершила несколько быстрых, отточенных движений, сложив пальцы в причудливые, незнакомые европейскому глазу комбинации — печати. И тогда, к изумлению всех наблюдателей, прямо из начертанного на коже знака появился на свет небольшой, но плотный свиток пергамента. Особенное изумление, смешанное с детским восторгом, отразилось на лице Сисси. Хотя она и проводила с Наруко почти всё время, та никогда не демонстрировала ей этих таинственных, почти мистических умений, храня их как глубочайшую тайну своей далёкой родины. Развернув свиток на полу, Наруко вновь сложила пальцы в новую, ещё более сложную последовательность печатей. И тогда из развёрнутого свитка, словно из небытия, материализовался объёмистый холщовый мешок, туго набитый монетами и издававший солидный, металлический звон. — Вот, — произнесла она просто, указывая на мешок. — Пересчитайте. И советую сделать это как можно скорее, пока гнев толпы не перешёл в нечто большее. Франц, не мешкая, поднял тяжёлый мешок и, чувствуя его вес — вес не только золота, но и спасённой чести, — поспешил в ближайший кабинет императрицы. За ним последовали София, Сисси, Зоторник и сама Наруко. Хелена же лишь фыркнула с презрением и, повернувшись на каблуках, направилась в свои покои, ибо происходящее её более не касалось, а в её душе уже зрел новый, ещё более коварный план мести, в который теперь была включена и эта загадочная иностранка, ставшая для неё personal врагом. В кабинете императрицы, под её пристальным и несколько растерянным взором, десять тысяч флоринов были быстро и тщательно пересчитаны. Откуда у молодой девушки оказалась такая колоссальная сумма, знала лишь она одна, да Сисси, хорошо знавшая свою невесту, могла догадываться о истинных источниках её благосостояния, скрытых где-то в далёких восточных землях. — Да, всё верно, здесь ровно десять тысяч флоринов, — официальным тоном объявил Франц, заканчивая пересчёт. — Я полностью подтверждаю, ваше высочество, — поспешно, с низким поклоном добавил Зоторник, чувствуя, как почва под ногами становится всё более зыбкой. Императрица София, испытывавшая странную неловкость и даже стыд перед этой девушкой, которая так легко разрешила кризис, смутила её своим величием, тихо и осторожно спросила: — Наруко, вам… вам не жалко отдавать такие деньги? Ведь это ваше личное состояние. — Ваше величество, — начала Наруко, и голос её звучал мягко, но с несокрушимой внутренней силой. — Хоть я и принцесса с Дальнего Востока, но я, прежде всего, тоже сирота. Я прошла через все те трудности и лишения, которые сейчас могут встать перед теми детьми, что я отправила в Мюнхен. И ради них, ради их будущего, я готова пожертвовать этими деньгами без малейшего сожаления. София опустила глаза, чувствуя, как жгучий стыд разливается по её щекам. Какая-то иностранка, почти девочка, проявила такую щедрость и государственную мудрость, которых так не хватало ей самой и её министрам. — Франц, Сисси, идите и покажите людям эти деньги, — предложила Наруко. — Пусть все увидят, что они действительно пойдут на развитие приюта. — Конечно! Нару, ты просто прелесть! — воскликнула Сисси и, не сдержав порыва, поцеловала свою невесту в щёку. - Выйдя на балкон, возвышавшийся над площадью, Франц торжественно передал тяжёлый мешок фрау Матильде: — Это деньги на развитие приюта! — громко объявила Сисси, и её голос, чистый и звонкий, прокатился над затихшей на мгновение толпой. - И тогда народ, ещё недавно бурливший от гнева, разразился ликующими криками. Возгласы одобрения и раскаяния смешались в единый гул признательности: — Что я вам говорила! — кричала какая-то женщина, обращаясь к соседям. — Наш принц и наша принцесса всегда держат своё слово! К Францу и Сисси, сияющим от счастья и облегчения, подошла императрица София. На её лице играла улыбка, но в глазах читалась сложная гамма чувств — радость, гордость и остатки недавнего стыда. — Мои дорогие дети, — радостно проговорила она, обнимая их. — Вы помогли нам избежать настоящей катастрофы. — И ты должна наградить нас за это, мама, — сказал Франц, глядя на неё с твёрдой, но любящей улыбкой, в которой заключалась не просьба, но напоминание о долге и справедливости, которые теперь должны восторжествовать при дворе. Спешно переодевшись — Франц в свой парадный гусарский мундир, сверкающий золотым шитьём и отдающий строгой военной выправкой; Наруко в своё традиционное, строгое и вместе с тем изысканное кимоно, скрывающее её недетскую силу; а Элизабет в новое, специально сшитое для этого дня платье — они приготовились к выходу. Платье Сисси было длинным, из тяжёлого бордового бархата, с белоснежным кружевным подолом, выглядывающим из-под основной ткани, словно намёк на её чистоту и невинность. Талия была туго перехвачена, подчёркивая её хрупкость, а вытянутый, невероятно элегантный силуэт придавал всей её фигуре царственную стройность и величие. Её знаменитые светлые волосы, длинные и пышные, были распущены по плечам, и лишь тонкая бриллиантовая диадема, вплетённая в них, указывала на её высокий сан. Франц и Сисси, выходя к народу, обменялись быстрым, понимающим взглядом. Они отлично сознавали, что весь этот ритуал, вся эта пышность — не более чем искусная постановка, разыгрываемая для успокоения взволнованных умов. Но народ, собравшийся на площади, жаждал именно этого — зрелища, символа, обещания счастливого будущего, и он ждал важного объявления с тем напряжённым нетерпением, с которым всегда ждут чуда. Едва они появились на балконе, как над площадью прокатился единый, мощный вздох, мгновенно перешедший в ликующий гул. Тысячи глаз, ещё недавно полных гнева и подозрения, теперь с надеждой и обожанием смотрели на них. — Друзья! — начал Франц, и его голос, окрепший и уверенный, понёсся над толпой. Он вытянул руку в приветственном жесте, объединяя себя и свой народ. — Принцесса Сисси и я… мы счастливы сообщить вам! Наша свадьба состоится ровно через месяц! Слова эти, подобно искре, упавшей в сухую солому, мгновенно возбудили народный восторг. Площадь взорвалась криками радости, одобрения, счастья. Казалось, сама воздушная стихия затрепетала от этого всеобщего ликования. — Через месяц? — чуть слышно прошептала Хелена фон Гроссберг, стоявшая в глубине залы. Её сознание отказалось вместить эту страшную для неё весть. Всё её честолюбие, все её мечты о троне рушились в одно мгновение. Кровь отхлынула от её лица, ноги подкосились, и она, не в силах более стоять, начала падать в обморок. Но вовремя подоспевший Зоторник подхватил её и стал суетливо махать перед её лицом платком, пытаясь привести её в чувство. — Через месяц? — с горькой усмешкой, больше обращаясь к самой себе, нежели к окружающим, проговорила эрцгерцогиня София. — Ох… За это время Элизабет едва ли успеет научиться вести себя как подобает настоящей принцессе. — В её словах звучала не только досада, но и глубокая, застарелая обида на судьбу, пославшую её сыну в невестки эту непокорную, дикую баварскую душу. И лишь одна Наруко, стоявшая в стороне, неподвижная и безмолвная, как изваяние, знала всю горькую правду. Она знала, что это радостное объявление, эта помолвка — не более чем искусная ложь, благостный обман, необходимый для умиротворения толпы. Это была жертва, принесённая на алтарь сиюминутного спокойствия, фальшивая монета, выданная за чистое золото истинного чувства. И в её сердце, верном и преданном, заныла тихая, щемящая боль — не за себя, но за свою подругу, чьё счастье оказалось разменяно на политическую необходимость, и за этого юношу-принца, вынужденного играть роль влюблённого жениха перед лицом всего своего народа. Она видела дальше всех и знала, что за этим минутным торжеством скрываются тени будущих слёз и неразрешённых противоречий. Была глубокая полночь, когда всё в огромном, погружённом в сон дворце затихло, и лишь лунный свет, пробиваясь сквозь тяжёлые шторы, серебрил края предметов. В это время Наруко, чей сон всегда был чуток, как у дикого зверя, внезапно ощутила нечто, заставившее её мгновенно пробудиться. Это было странное, давно не испытанное ею чувство — вибрация чужой, но до боли знакомой энергии, чакры, которая для этого спящего мира австрийской империи была столь же чуждой и необъяснимой, как призрак из иной реальности. Она открыла глаза и в тот же миг, движимая инстинктом, вскочила с постели, невольно потревожив Сисси, спавшую рядом. — Что случилось, Нару? — сонно, испуганно прошептала та, открывая глаза и приподнимаясь на локте. — Извини, — тихо, но твёрдо ответила Наруко, её взгляд был прикован к пустому пространству в центре комнаты. — Я почувствовала энергию, чакру, которую давно не ощущала. — Чакру? — переспросила Сисси, всё ещё не вполне понимая, но уже проникаясь тревогой подруги. — Это та самая сила, которой ты пользуешься? Наруко лишь молча кивнула, всё её существо было напряжено в ожидании. И в этот миг в центре покоя воздух задрожал, закружился, образуя неестественную, мерцающую воронку, из которой, словно из самой гущи метели, шагнул человек. Это был Учиха Саске. Он выглядел точно так же, как и в её воспоминаниях: чёрные, отливающие синевой волосы, холодные, пронзительные глаза, в которых читалось вечное безразличие и глубокая, невысказанная боль, губы плотно сжаты. На нём был простой тёмный жилет дзёнина, чёрные штаны и походные ботинки — одежда воина, а не придворного. Наруко, стоявшая в своём лёгком, откровенном ночном одеянии, инстинктивно скрестила руки на груди, но взгляд её был твёрд и серьёзен, без тени смущения или страха. Сисси же, увидев незнакомца, с испугом прикрылась одеялом, чувствуя себя уязвимой и беззащитной. — Нару, кто это? — тихо спросила она, видя, что подруга смотрит на пришельца не как на врага, но с каким-то сложным, давним знакомством. Наруко, поняв, что Саске ничего не понимает в местном наречии, молниеносно сложила пальцы в знакомую последовательность печатей и, подойдя к нему, положила ладонь ему на лоб. Тот на мгновение скривился от непривычного ощущения, но почти сразу выпрямился, и взгляд его стал понимающим. — Итак, позволь познакомить, — проговорила Наруко, разрывая тягостное молчание. Её голос был спокоен, но в нём чувствовалась стальная воля. — Сисси, это Саске Учиха, мой бывший сокомандник. Саске, это Элизабет фон Виттельсбах… моя невеста. - Саске отступил на шаг, и на его непроницаемом лице впервые за всё время появилось выражение живого, ничем не скрытого изумления: — Невеста? — переспросил он, и в его голосе прозвучало не столько негодование, сколько полное неприятие такой возможности. — Ты, наверное, шутишь, Узумаки. — Разве похоже, что я шучу? — холодно парировала Наруко. — Лучше ответь, зачем ты здесь? — А разве не понятно? — ответил Саске, оправляясь от shock. Его чёрные глаза сузились. — Я прибыл за тобой. — Я не вернусь, — отрезала она, и в этих трёх словах была заключена вся несокрушимость её решения. — Простите, — робко, но с присущим ей достоинством вмешалась Сисси, — но зачем вы хотите забрать Наруко? - Саске перевёл на неё свой тяжёлый, оценивающий взгляд, но, увидев в её глазах искреннюю тревогу, ответил с неожиданной для него прямотой: — Феодал нашей страны, наконец, осознал свою ошибку. После того совета, на котором Наруко едва не лишила его жизни, он согласился. Он готов признать её и дать ей то, чего она всегда добивалась. Он согласен сделать Узумаки Наруко, Хокаге. При этих словах в памяти Наруко, словно вспышка молнии, возник тот самый день — день ярости, отчаяния и беспредельной силы. Она вспомнила холодный камень пола зала совета, надменные лица старейшин, их неверие и предательство. Она вспомнила, как её собственная мощь, вырвавшаяся из-под контроля, едва не смела того самого человека, от которого зависела судьба всей деревни. Она вспомнила ту грань, на которой остановилась, и ту цену, которую заплатила за своё самообладание. И теперь, спустя столько времени, они предлагали ей это. То, что было смыслом всей её жизни. То, ради чего она пролила моря крови и слёз. Они предлагали ей это здесь и сейчас, в этой тихой спальне, на другом конце света, когда у неё наконец-то появилось нечто иное, не менее дорогое. (Флешбек) В просторном, но душном от напряжения кабинете Хокаге, где воздух, казалось, густел от скрытых амбиций и невысказанных угроз, между Узумаки Наруко и самим Даймё разыгрывалась немая, но яростная драма. Причиной тому был категорический отказ, полученный девушкой, — отказ в её заветном стремлении стать, Хокаге. После мучительного, унизительного осмотра фотографий, на которых был запечатлён сын правителя — человек с пустым, самодовольным взглядом, — Наруко молча вернула снимок Даймё. В душе её, однако, происходила сложная работа: тяжёлое, свинцовое чувство легло на сердце при мысли, что подобное существо, лишённое твёрдости духа и ясности цели, может стать частью её судьбы, если она проявит малодушие и пойдёт на сделку с совестью. — Ну, и что же ты скажешь, Наруко? — начал Даймё, и в его бархатистом, умышленно томном голосе звучало непоколебимое, упивающееся собою высокомерие, словно он предлагал ей не брак с ничтожным отпрыском, а величайшую милость в мире. — Как тебе мой сын? Согласись, и перед тобой откроются все двери, о которых ты только можешь мечтать. - Наруко подняла на него взгляд, и в её синих, обычно ясных глазах бушевала буря оскорблённого достоинства и праведного гнева: — Ничего более уродливого и бездушного я в жизни своей не видела, — произнесла она резко, отчеканивая каждое слово, и звук её голоса резал затхлый воздух кабинета, как ледяной ветер. — Как ты смеешь, недостойная?! — вскрикнул Даймё, и его лицо, обычно бесстрастное и надменное, мгновенно исказилось от бешенства, став багровым и безобразным. В тот же миг одна из массивных цепей, что остались валяться на полу после недавних «испытаний», словно обретя жизнь, с грохотом сорвалась с места и, изгибаясь со зловещим лязгом, угрожающе сомкнулась у самого горла повелителя, едва не касаясь кожи. Присутствовавшие в кабинете советники и наблюдатели замерли, не смея пошевелиться. Они понимали, что ещё девять таких же цепей, невидимо управляемые волей разъярённой девушки, готовы были в мгновение ока пронзить любого, кто осмелится встать на защиту их униженного повелителя. Напряжение в комнате достигло своего апогея, и казалось, ещё одно мгновение — и произойдёт непоправимое, кровопролитие, которое навсегда изменит судьбу деревни. Лишь Цунадэ, Пятая Хокаге, женщина, видавшая в жизни всякое и обладавшая редкой мудростью и спокойствием духа, нашла в себе силы вмешаться. Её голос, когда она заговорила, прозвучал негромко, но с той неоспоримой властью, которая instantly гасит самые яростные страсти. — Достаточно, Наруко, — произнесла она, и в её словах не было упрёка, но лишь усталое понимание. — Ты свободна. Иди. Твой защитник, — имея в виду, вероятно, Джирайю или Какаши, — был прав, когда описывал тебе истинную природу здешней власти. Так что успокойся и отправляйся домой. Слова её падали, как капли тёплого, умиротворяющего дождя после удушливого зноя, постепенно смывая напряжение и гася пожар ярости в душе молодой ниндзя. (Конец флешбека) — Хокаге? — переспросила Сисси, и в её голосе звучало неподдельное, детское недоумение перед этим чуждым и звучным словом. — Это значит… глава моей деревни, — тихо, с лёгкой улыбкой, объяснила Наруко, и в голосе её прозвучала сложная гамма чувств — и ностальгия, и гордость, и лёгкая грусть. — Но я больше не хочу быть Хокаге, — добавила она, и в этих словах была окончательность, словно она захлопнула тяжёлую дверь в целую эпоху своей жизни. — Ты отказываешься от своей мечты? — спросил Саске, и в его обычно бесстрастном голосе впервые прозвучало изумление, почти неверие. Для него, видевшего её фанатичное стремление к этой цели с самого детства, такое решение было равносильно отречению от самой себя. — В этом мире, Саске, — ответила Наруко, и взгляд её стал твёрдым и ясным, — я уже являюсь кандидаткой на куда более высокую должность, чем Хокаге. — Она имела в виду не титул, но предназначение, ту миссию любви и защиты, которую она добровольно взвалила на свои плечи здесь. — Но погоди, — вдруг добавила она, и её глаза сузились, будто она читала в самой глубине его души. — Ты пришёл не только из-за этого. Тебя… тебя поставили перед выбором. Не так ли? — Когда ты успела стать такой проницательной, Узумаки? — невольно вырвалось у Саске, и в его вопросе сквозило даже некое уважение к этой новой, незнакомой ему стороне её натуры. — В этом мире я научилась буквально читать людей, — calmly ответила она. — Видеть не только их действия, но и тайные помыслы. Так что лучше признайся сразу — зачем ты здесь на самом деле? - Саске помолчал, его тёмный взгляд скользнул по изысканной обстановке спальни, по испуганному лицу Сисси и остановился на твёрдом лице Наруко: — Эти старперы из совета… — наконец с надрывом выговорил он, и в его голосе прозвучала редкая для него горечь, — хотят посватать меня за своих дочерей. — Понятно, — мгновенно отреагировала Наруко. — Им нужен твой Шаринган. Им нужна сила твоего рода. — А что в этом такого, если кто-то хочет выдать за него свою дочь? — робко, не понимая всей подоплёки, вмешалась Сисси. Для её мира брак по расчёту был обыденностью, и она не видела в этом трагедии. — Тут дело не в самом браке, Сисси, — мягко начала объяснять Наруко, поворачиваясь к ней. — Саске, как и я, из древнего клана. Он — последний его полноправный носитель. А в нашем мире клан Учиха был могущественным. Лишь два других клана могли с ним соперничать — мой клан, Узумаки, и клан Сенджу. И у них… у них есть одна особая сила, что кроется в их глазах. — Значит, у вас, как и у королевских семей здесь, есть чистота крови? — догадалась Сисси, начинавшая понимать. — Верно, — кивнула Наруко. — Но совет старейшин волнует не чистота крови. Их волнует только сила, что дремлет в наших глазах. Сила, которую они хотят заполучить для своих потомков. — Сколько? — вдруг прямо спросила Наруко, возвращаясь к Саске. — Сколько девушек тебе предложили? — Пять невест, — безразлично ответил он, как будто речь шла не о живых людях, а о головках скота. - Сисси ахнула от изумления, а Наруко лишь мрачно нахмурилась, ибо понимала, что это было неизбежным следствием его одиночества и силы: — Зачем так много? — прошептала Сисси, всё ещё не в силах постичь всю сложность этой чужой для неё иерархии. — Всё очень просто, — с горькой усмешкой объяснила Наруко. — Если Саске — единственный выживший из своего великого рода, то, по их мнению, для его возрождения ему необходимо иметь много жён. Чтобы произвести на свет как можно больше наследников, носителей его силы. — И поэтому я и пришёл за тобой… — тихо, почти нерешительно проговорил Саске, обращаясь к Наруко. — Ты хочешь, чтобы я стала одной из твоих жён? — уточнила она, и в её голосе не было ни гнева, ни обиды, лишь спокойное констатирование факта. — Ты же должен понимать, что это невозможно. — Это ещё почему? — в его голосе вновь зазвучало привычное упрямство. — Ты — чистокровный Учиха. Я — полукровка, лишь наполовину Узумаки. Моя кровь не достаточно чиста для их высоких целей. Так что, если тебе действительно нужно продолжение рода в его самом что ни на есть истинном виде, — голос её звучал почти что с научной холодностью, — то тебе следует взять в жёны мою сестру, Карин. Она — чистокровная Узумаки. - Саске задумался, и по его лицу было видно, как в его уме молниеносно взвешиваются все «за» и «против» этого неожиданного предложения: — В твоих словах есть своя логика, — наконец согласился он. — Индра, — вдруг обратилась к нему Наруко, используя его древнее, духовное имя, имя того, чьё воплощение он носил в себе. — Я чувствую, что скоро в нашем мире что-то должно случиться. Нечто большое и, возможно, страшное. Поэтому… забери Карин и приходи в этот мир. Это избавит тебя от этих старперов и даст тебе то, что тебе нужно. — Я тебя понял, Асура, — так же тихо и значительно ответил он, называя её её собственным, забытым именем из cycle бесконечного противостояния их душ. Сисси, наблюдавшая за этим диалогом, лишь молчала, чувствуя, как между этими двумя людьми протянулись невидимые нити какого-то глубокого, непонятного ей родства и древнего договора, уходящего корнями в самые истоки их странного и могущественного мира. С помощью непостижимой силы Риннэгана, столь же чуждой и пугающей для этого мира, сколь и сама его природа, Учиха Саске исчез. Он не растворился в воздухе, но словно стёрся с холста реальности, оставив после себя лишь лёгкое колебание пространства, заметное лишь обострённому восприятию Наруко. И вот она осталась одна, если не считать спящей рядом Сисси, неподвижная и безмолвная, устремив свой взгляд в никуда, в тёмную пустоту за окном, где угадывались лишь смутные очертания спящего парка. Что же до юной эрцгерцогини, то душа её пребывала в состоянии глубокого и томительного недоумения. Её ум, воспитанный на строгих правилах европейского этикета и ясных политических расчётах, не мог вместить той странной, мистической связи, что существовала между её невестой и этим мрачным незнакомцем. Почему они обратились друг к другу столь странно, назвавшись иными именами? Индра. Асура. Эти чуждые, звучные имена, полные скрытого смысла и древней силы, с навязчивой назойливостью бились в её сознании, словно пытаясь найти в нём какую-то зацепку, какое-то объяснение. Они лишили её покоя, отогнав прочь всю дремоту, и теперь она лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту и пытаясь постичь непостижимое. Наруко же, сидя на краю постели, сохраняла ту же каменную, отрешённую серьёзность. Встреча с этим человеком, которого она в глубине души, вопреки всей их сложной истории, считала братом не по крови, но по духу и по общему burden их невероятной судьбы, также начисто отогнала от неё сон. Но в её бессоннице не было недоумения — лишь тяжёлое, всепоглощающее раздумье. Она не знала, чем занять себя, куда деть эту внезапно нахлынувшую тревогу и странную тоску по миру, который она добровольно покинула, но который теперь напомнил о себе самым неожиданным образом. Она сидела, погружённая в самое себя, и в тишине ночи её фигура казалась одиноким и величественным монументом собственной воле и принятому решению, вокруг которого бушевали невидимые миру страсти и воспоминания.