Часть 27 Исчезнувшая диадема.
12 сентября 2025 г., 17:37
Сон, это странное и необъяснимое дело, в котором душа человеческая, освобождаясь от уз дневного сознания и суетного контроля ума, обретает внезапную и полную свободу и начинает творить свои собственные, особые миры, — то светлые и ясные, подобные прекрасной галлюцинации, то состоящие из живых и ярких обрывков минувшего. И в тишине этой ночной работы, когда тело неподвижно и спит, разум, этот вечный труженик, продолжает свою невидимую работу, связывая и перебирая впечатления дня и жизни в причудливые и беспорядочные образы. Но часто бывает — и это знает всякий живущий, — что из самых темных, сокровенных глубин нашего существа, куда мы днем боимся и стыдимся заглянуть, поднимаются наружу все наши скрытые страхи, все невысказанные тревоги и неразрешимые сомнения. И облекаются они тогда в самые что ни на есть пугающие и живые формы, преследуют нас и душат нас во сне. Так рождается кошмар, этот ночной ужас, который до того реален и осязателен в своем мрачном величии, что душа содрогается и не находит спасения, — до тех самых пор, пока не наступит пробуждение и не вернет нас, вспотевших и с забившимся сердцем, к миру действительному, оставляя по себе лишь тяжелый, неясный осадок на душе.
И всё началось как прекрасная, слишком прекрасная сказка: величественный зал дворца Шёнбрунн, ослепительные сияния бесчисленных огней, нарядная толпа важных гостей… Она, в своем ослепительном, роскошном свадебном уборе, молодая, счастливая, с трепетом ожидающая того мгновения, когда навеки соединит свою жизнь с любимым Францем. Но едва лишь она, вся замирая от счастья и страха, переступила высокий порог бального зала, как вдруг что-то — она не могла понять что именно — дрогнуло, надломилось в этой сияющей картине, и сладкий, желанный сон в одно мгновение стал оборачиваться невыразимым кошмаром.
Тяжелая, зловещая атмосфера, точно перед грозой, наполнила пространство; воздух задрожал, и знакомые, такие надежные очертания стен и колонн дворца поплыли, исказились, потеряли свою твердость. Вместо лиц придворных, которых она знала, она с ужасом увидела лишь бледные, безликие, пустые тени; а сами гости, не издавая ни звука, начали таять и исчезать один за другим, словно призрачный дым, уносимый неведомым ветром. И свет, тот самый веселый, праздничный свет, стал меркнуть и угасать, погружая огромный, пустынный зал в зловещий, давящий полумрак.
И тогда из этой сгущающейся тьмы, из самых глубин её собственного страха, появились они — те, чье молчаливое неодобрение, чью скрытую неприязнь она, бедная Сисси, чувствовала всегда сильнее всего. Суровая свекровь её, эрцгерцогиня София; эта хитрая, коварная фаворитка её, графиня Хелена; верный слуга Зоторник, всегда такой почтительный и всегда такой чужой; и даже ненавистный, надменный граф Аркос. Но то были не люди, а некие огромные, монструозные фигуры, порождения её ужаса. Они росли на глазах, их тени вздымались и ползли по стенам, до самого потолка, нависая над ней громадными, грозными исполинами.
И со всех сторон, из самой темноты, зазвучали голоса — негромкие вначале, шипящие, ледяные, полные той лютой ненависти и презрения, которые она всегда читала в их молчаливых взглядах.
— Как она смешна, — услышала Сисси тонкий, ядовитый голос Хелены, — можно умереть от смеха.
Но тут она увидела Софию, что выросла до небес и нависла над ней всею своею чудовищною тенью.
— Ужасно, — медленно, с холодным отвращением проговорила София.
И другие — Хелена, Аркос, Зоторник — так же вырастая, приближаясь, теснясь, повисли над нею, окружая её со всех сторон.
— Жених не должен видеть невесту в подвенечном платье до церемонии. Не должен, — мерно, как удар колокола, произнесла София. — А если увидит, то их свадьба не состоится, — подхватил тонкий, насмешливый голос Хелены.
И тут все они, София, Хелена, Зоторник и Аркос, слились в одном страшном, оглушительном крике, кричали хором, надрываясь, заглушая её собственный внутренний стон: «Свадьба не состоится! Не состоится! Не состоится!»
Внезапно Сисси пробудилась. И долго ещё она не могла понять, где она и что с нею, чувствуя по всему телу своему пробирающий холодный пот и слыша напряжённое, сбивчивое биение собственного, точно выскакивающего из груди, сердца. Дыхание её было учащенно и прерывисто, а взгляд, помутнённый ужасом, медленно и с трудом приходил в норму, начинал различать в предрассветном сумраке знакомые очертания покоев.
«О, Господи! — пронеслось в её просветлевшем сознании. — Ах, какой кошмар! София, Хелена, Зоторник… и даже граф Аркос. Все они… Все они думают, что я выйду замуж за Франца. Но при чём тут этот Аркос? Хотя да, он всегда меня ненавидел, в его холодных глазах я всегда читала одно лишь презрение». И мысль её, освобождаясь от пут сна, заработала с лихорадочной и мучительной ясностью.
«Да, Франц объявил о нашей свадьбе. Но разве от этого она должна непременно совершиться? Нет, — с горькой решимостью подумала она. — Это объявление было нужно ему лишь для того, чтобы успокоить этот шумящий, нетерпеливый народ, который уже изнывал от ожидания и требовал наконец увидеть своего императора счастливым. Они ждут зрелища, а мы должны его им предоставить. Но ведь на самом деле… на самом деле я — невеста Наруко. Моё сердце принадлежит ей одной. А Францу… бедному Францу, — с внезапной жалостью подумала Сисси, — ему придётся найти себе другую невесту, ту, что сможет полюбить его по-настоящему».
И, глядя на слабеющий за окном мрак, она с тихой покорностью судьбе приняла своё решение: «Да, нам придётся играть эту роль, эту тяжёлую, лживую комедию. Пусть все думают, что мы будем счастливы. Пусть все верят, что эта свадьба непременно состоится. Так должно быть».
В это самое мгновение дверь в покои, которые делили между собою Наруко и Сисси, отворилась, и на пороге появились Томи и фрау Матильда. Женщина эта, вся проникнутая сознанием своего долга и порядка, с первого же взгляда остановилась в некотором удивлении, даже легком неодобрении, ибо увидела, что Сисси, вопреки своему всегдашнему обыкновению, всё ещё покоится на ложе, тогда как обычно она уже давно поднималась вместе с своей невестой.
— Всё ещё в постели, Сисси? — произнесла фрау Матильда тем ровным, лишенным всякой суетливости голосом, каким говорят люди, уверенные в своей правоте и привыкшие к беспрекословному повиновению. — Вставай, дитя моё, пора. Разве можно оставаться в постели в такой день? — как бы вторил ей Томи, с тою особенною, несколько нарочитою бодростью, которая свойственна людям по утрам, подходя к окну и распахивая его настежь, дабы впустить в комнату поток свежего, утреннего воздуха и ясно показать всем присутствующим тот прекрасный, сияющий вид, что открывался из окна, как будто сама природа присоединялась к его увещеваниям.
Луч солнца, жидкий и уже по-весеннему теплый, прорвался сквозь стекло, растянулся длинной, золотистой дорожкой по потертым половицам и, наконец, коснулся ее лица. Это ласковое, почти осязаемое прикосновение окончательно разбудило ее и на мгновение стерло, как ладонью, остатки ночных, жутких видений. И тогда вид, открывшийся из широко распахнутого настежь окна, заставил ее сердце забиться чаще уже не от страха, но от тихого и глубокого изумления.
Она привыкла видеть за стеклом хрустальный, безмолвный и неподвижный мир. Еще вчера весь двор напоминал драгоценную, застывшую шкатулку: снег лежал ровным, сахарно-белым полотном, искрясь на солнце мириадами алмазных пылинок, а каждую ветвь вековых деревьев невидимый художник-мороз окутал в причудливые, искристые кружева инея. Воздух стоял тихий, звенящий и колкий, обжигающий легкие при каждом вдохе острым, сухим холодом.
Но сегодня… сегодня мир за окном был совершенно иным. Он не просто изменился — он жил, он дышал, он трепетал всей своей бесчисленной, пробуждающейся жизнью. Снег исчез бесследно, будто его и не было вовсе. Вместо него земля щедро стелила удивительно сочный, изумрудно-зеленый ковер молодой, робкой еще травы. Каждая травинка казалась отдельным, законченным творением, увенчанным на самой своей макушке тяжелой, переливающейся каплей ночной росы. И мириады этих капелек горели и сверкали на утреннем солнце, словно бесчисленные крошечные жемчужины, рассыпанные по бархату рукой неведомого властелина.
Она инстинктивно, всей грудью, глубоко вдохнула. Воздух, хлынувший в комнату, был непривычно свеж, влажен и пьянящ. В нем смешались десятки знакомых и незнакомых запахов: насыщенный, глубокий аромат оттаявшей, прогретой солнцем земли; сладковатый, дурманящий дух набухших почек; свежая, чистая нота молодой зелени. Он пах обещанием — великим и таинственным обещанием жизни, тепла, грядущего цветения.
А на ветвях каштанов и кленов, что своими кружевными тенями украшали двор, творилось немое и величественное чудо. Голые еще вчера сучья были теперь унизаны тысячами набухших, липких почек. Многие из них уже лопнули, выпуская навстречу солнцу первые робкие, нежные, почти прозрачные листочки. Они были такого яркого, ликующего зеленого цвета, что, казалось, светились изнутри, словно сотни крошечных фонариков, зажженных самою природой в честь неведомого большого праздника.
Где-то высоко под карнизом заворковал голубь, и ему тотчас же ответила звонкой трелью другая, невидимая птица. Зима — тихая, величественная и суровая — отступила, казалось, за одну-единственную ночь. Она безропотно уступила место юной, стремительной и всепобеждающей весне. И глядя на это немыслимое, почти невозможное преображение, Сисси поймала себя на мысли, что это не просто совпадение. Словно в честь ее дня, ее праздника, сама природа, этот вечный и мудрый делатель, поднесла ей самый щедрый и самый красноречивый из всех возможных подарков, беззвучно шепча ей прямо в сердце: «Смотри, всё тёмное и холодное уже растаяло и ушло. Для тебя теперь начинается новая жизнь».
Сисси, всё еще находясь под впечатлением от своего пробуждения и того дивного преображения, что совершилось за окном за одну ночь, неспешно поднялась с постели и медленно, как бы нехотя, подошла к распахнутому окну, на тот самый прекрасный вид, что указывал ей Томи. И глядя на это немыслимое, почти невозможное превращение зимы в весну, она с тихим изумлением поймала себя на мысли, что вместе с ночным снегом, растаявшим бесследно, исчезли и тени её ночного кошмара. Словно сама великая и безмолвная природа, этим своим внезапным торжеством, развеяла мрак её сна, даря ей взамен тихую, еще робкую надежду и обновление.
— Ах, божественные создания, — тихо, почти про себя, проговорила Сисси, когда рядом с нею и Томи на подоконник приземлилась пара трепетных, переливающихся всеми цветами бабочек, словно бы пришедших поприветствовать принцессу с пробуждением и почти тотчас же умчавшихся ввысь. — Торопись, Сисси, — нарушила минутное молчание фрау Матильда, голос которой, как всегда, был полон практического смысла. — Принц, принцесса и императрица уже тебя заждались. Их сильно волнуют все приготовления. — Волнует свадьба, — добавил Томи, глядя в окно. — Свадьба? — переспросила Сисси, и в голосе её послышалась неподдельная, глубокая грусть. — Да, верно… До неё остаются считаные дни. Мне самой почти не верится, — проговорила она, опускаясь перед туалетным столиком.
Но в это мгновение дверь отворилась, и в комнату стремительно вошла Наруко. Её алые, словно кровь, волосы были убраны в два высоких, небрежных конских хвоста, а сама она была одета в свой привычный, простой наряд.
— Доброе утро, Сисси! Неужели ты только что встала? — с живостью и удивлением спросила она, но тотчас же лицо её стало серьезным. — Что случилось? — добавила она, тонким чутьем уловив тревогу, затаившуюся в глубине души её подруги. - Сисси молча кивнула: — Меня тревожит кое-что, — тихо призналась она. — Я тебя понимаю, — тотчас же, почти не задумываясь, ответила Наруко, и в глазах её мелькнуло что-то знакомое и тяжелое, воспоминание о прошлой встрече. — Скажу честно, я тоже почти не спала этой ночью, — прибавила она с легкой, едва уловимой фальшью в голосе, пытаясь разгадать, что же именно тяготит её невесту. — Неужели… тебе тоже приснился кошмар? — с наивной надеждой и трепетом спросила Сисси, сама того не ведая, попадая в расставленную Наруко ловушку. — Так… — медленно проговорила Узумаки, и взгляд её стал твердым и проницательным. — А вот с этого момента, пожалуйста, поподробнее. — Кошмар? — переспросил Томи, насторожившись. — Фрау Матильда, — обернулась Наруко к старой служанке, — пока вы будете зачесывать волосы Сисси, я кое-что расскажу. Но я должна попросить вас сохранить это в строжайшей тайне, даже от принцев и самой императрицы. — Конечно, дитя мое, — с спокойной важностью ответила фрау Матильда, проводя гребнем по волосам Сисси. — Ведь сегодня во дворец должен прибыть портной для последней примерки. — Так что же ты хотела сказать, Наруко? — нетерпеливо спросил Томи. — Прошлой ночью, — начала Наруко, понизив голос, — когда все уже спали, в нашей комнате беззвучно открылся темный портал, и из него вышел… один человек. — Чужак? — встрепенулся Томи. — Почему же ты немедленно не подняла тревогу? — Ты шутишь? — горько усмехнулась Наруко. — Если бы я подняла крик, и сюда вломилась стража, этот… чужак… убил бы их всех в считанные секунды. Единственный, кто может хоть как-то противостоять ему, это… я. — Понимаю, — тихо проговорила фрау Матильда, продолжая свое дело. — Но кто же это был? — Это был мой бывший товарищ. Саске Учиха, — выдохнула Наруко, и имя это прозвучало в комнате подобно удару грома. — Но зачем он приходил? — не отступал Томи. — Он приходил за мной. Звал меня с собой. Но я отказалась, — твердо ответила Наруко. — Ты отказалась вернуться домой? Но почему? — удивилась фрау Матильда, ненадолго остановив руку. — Потому что я знаю, что ждет меня там, по возвращении, — прозвучал короткий, полный неизъяснимой тоски ответ. — Да, — тихо поддержала Сисси, — после ухода того… Саске… когда мы снова попытались уснуть, мне приснился тот самый кошмар. — Сисси, тебе не стоит забивать этим голову, — мягко, но настойчиво посоветовала фрау Матильда. — Тебе необходимо сейчас всецело сосредоточиться на сегодняшнем дне.
После того как фрау Матильда, со свойственной ей неторопливой и основательной важностью, закончила приготовления принцессы, обе девушки — Наруко и Сисси — направились в большую, уставленную вдоль стен старинными креслами залу, где, кроме самой императрицы и Франца, находился также и советник Зоторник, стоявший поодаль с тем особенным, почти незаметным и в то же время вездесущим видом, который свойствен людям, привыкшим к власти и умеющим оставаться в тени.
Присутствующие, а более всего сама императрица, уже ожидали их, и всё общество, как это часто бывает в подобных важных случаях, было поглощено созерцанием прекрасной диадемы, помещенной под высокий, чистый, как хрусталь, стеклянный колпак, который, подобно надежному щиту, не столько открывал, сколько защищал и скрывал сияющую драгоценность от нескромных и чужих взглядов, делая её ещё более желанной и таинственной.
Диадема Габсбургов, даже под своим стеклянным покровом, производила то особенное, не поддающееся описанию впечатление, которое свойственно лишь вещам, несущим в себе бремя не только ценности материальной, но и глубокого исторического смысла. Она была одновременно величественна и утонченна, строга и прекрасна, как сама идея власти, которой она служила символом.
Основа её была из чистого, сияющего золота, и линии её, четкие и ясные, отточенные рукой мастера, напоминали скорее суровую архитектуру короны древних цезарей, нежели легкомысленное украшение. В центре её возвышался высокий обод с овальным, необыкновенной чистоты и глубины, камнем небесно-голубого оттенка. Он походил на каплю того самого, бесконечно высокого и ясного утреннего неба, что видели над собою поколения её предков, — каплю, навеки застывшую и заключенную в тончайшую, искуснейшей работы золотую оправу, покрытую мельчайшими, словно живыми, узорами.
По обеим сторонам от главного камня располагались два других самоцвета, круглых, чуть меньших размеров, но столь же чистых и прозрачных, как вода в горных источниках. Игра света в их гранях была такова, что казалось, будто сама диадема хранит в себе прохладу альпийских утренников и душистую свежесть альпийских же лугов.
Форма всего венца была необычна: в ней чувствовалась не просто пышность, но некая воинственная твердость и благородство, словно это был не только знак красоты, но прежде всего — знак власти и тяжкой ответственности, что ложится на того, кто её носит. И вместе с тем, необъяснимым образом, всё её устройство было проникнуто такою изящною и трогательною женственностью, что она не могла не казаться прекрасной.
Говорили, и говорили многие, будто в тот день, когда София впервые возложила её на себя, золото и камни эти будто бы ожили, заиграв особенным светом, подчеркивая её гордую осанку и тот ясный, властный и спокойный взгляд, что был у неё всегда. И с тех самых пор диадема эта перестала быть просто драгоценностью в глазах всех, её видевших. Она стала чем-то неизмеримо большим — зримым символом самого дома Габсбургов, молчаливым, но красноречивым напоминанием о том, что носящая её принадлежит к великой династии, коей на роду написано вершить судьбы народов и самой Европы.
— Фамильная диадема Габсбургов, — начала София, медленно и величаво указывая рукой на сиявший под стеклом венец, и в голосе её звучала та особенная, гордая нота, которая свойственна людям, говорящим о вещах, для них бесценных и священных. — Уникальное творение искуснейшего из мастеров, — как бы вторя ей, но с несколько подобострастным оттенком, пояснил Зоторник. — Величайшее в мире сокровище, не только по цене своей, но и по тому историческому бремени, что оно на себе несет. — Я надевала её невестой, — продолжала София, обращаясь уже непосредственно к Сисси, и взгляд её на мгновение смягчился, уподобляясь взгляду человека, вспоминающего свою собственную, давно ушедшую молодость. — Она украсит и твою голову ровно через неделю, дитя моё.
Наруко, слыша эти слова, невольно нахмурилась, и это мгновенное движение её бровей не ускользнуло от внимания Франца, который тотчас же понял, отчего настроение его подруги внезапно омрачилось. Сисси же, вся поглощенная созерцанием ослепительной красоты диадемы, ничего не замечала вокруг.
— Восхитительно, — тихо, почти шёпотом, вырвалось у неё, и в этом одном слове заключалось всё её потрясение и робкий восторг. — Да, — холодно и четко подтвердила София. — Но лишь членам императорской фамилии дозволено прикасаться к ней. А вы, дорогая принцесса Элизабет, — вставил Зоторник, мягко, но не допуская возражений, — пока ещё не принадлежите к их числу. — Подожди лишь несколько дней, — поспешил добавить Франц, обращаясь более к Наруко, нежели к Сисси, ища её взгляда, — и ты сможешь носить её. - Но Наруко, не отводя глаз от Софии, задала вопрос, прямой и неудобный, как удар: — Если вы одевали её, когда вышли замуж за эрцгерцога Франца Карла Австрийского, то почему же вы её сняли?
Воцарилось краткое, тягостное молчание. София выпрямилась, и лицо её стало строгим и непроницаемым.
— Франц Карл был добрым человеком, — проговорила она мерно, и каждый звук её голоса был отчеканен, как монета. — Но слабым. Его жизнь окончилась слишком рано. И с того самого дня эта диадема ждёт новую, достойную хранительницу. Я не ношу её, — заключила она с той твёрдой, бесповоротной решимостью, что была в ней сильнее всякой личной печали, — потому что она принадлежит будущему, а не прошлому.
Наруко молча кивнула, и в кивке этом было не только понимание, но и невольное, глубокое уважение.
Вернув диадему в малую, потаенную комнатуку своего кабинета, София заперла дверь на ключ, а сам ключ, тяжелый и старинный, повесила себе на шею, скрыв его на груди. Канцлер Зоторник, присутствовавший при сем, заметил это движение, и глаза его, всегда внимательные и проницательные, на мгновение блеснули особым, быстро погасшим светом. Вернувшись к своему массивному письменному столу, София принялась разбирать кипу разложенных перед нею приглашений.
— Куда же это я? — с легким, редким для нее замешательством остановилась она, взяв не те бумаги. — Ах, вот они. Приглашены коронованные особы со всей Европы, — проговорила она уже тверже, пробегая глазами список. — И я… я также пригласила некоторых важных гостей, — робко, но с некоторой решимостью вмешалась Сисси. — Вот как? — удивилась София, поднимая на нее взгляд. — Графа Дьюлу Андраши и госпожу Иду Ференци, — произнесла Сисси, в то время как Наруко, понимая, чего та добивается, неодобрительно сморщила лицо. — Это прекрасная возможность заключить долгожданный мир с Венгрией, — поспешил добавить Франц. — Следовало прежде посоветоваться со мной! — резко оборвала его София. — Позвольте сказать, ваше величество, — мягко, вкрадчиво вмешался Зоторник. — Принцесса Элизабет, по моему разумению, поступила весьма мудро и прозорливо.
София посмотрела на него с немым вопросом.
— Свадьба есть символ единства и примирения, не так ли, ваше величество? — продолжал канцлер. — Она послужит наилучшим поводом для заключения мира. Даже с бывшим недругом.
И пока он говорил это, тень его, упавшая на стену, казалось, коварно и злорадно потирала руки.
— Что ж… решено, — после недолгого размышления произнесла София. — Франц, подписание мирного договора я поручаю тебе.
Сисси молча удивилась такому повороту.
— Позвольте, ваше величество, — внезапно вмешалась Наруко. — Ну, что еще? — спросила София, оборачиваясь к ней. — Насколько мне известно, подобные церемонии должно проводить на нейтральной территории. Что вы скажете на то, чтобы подписать сей договор в Мюнхене? — предложила Наруко. — Мысль здравая, но затруднительная в исполнении, — покачала головой София. — Почему? — удивился Франц. — Мне в тягость предпринимать столь долгое путешествие в Мюнхен, — просто ответила императрица. — Тогда договор можно подписать и здесь, в Шёнбрунне, но для сего надлежит пригласить вашего кузена, Максимилиана Второго, в качестве нейтральной стороны, — не сдавалась Наруко. — И это не выйдет, — возразила София. — Мой кузен не станет бросать все свои дела и приезжать лишь для того, чтобы наблюдать за подписанием бумаг. — А если я сама поговорю с ним и убежу его приехать в Шёнбрунн? — настаивала Узумаки. — Если тебе это удастся… то он, конечно, вполне мог бы выступить арбитром… — нехотя согласилась София. — Ах! Платье! Портной, должно быть, уже ждет! — вдруг воскликнула Сисси, перебивая императрицу на полуслове и, сделав поспешный реверанс, стремительно выбежала из комнаты. — С вашего позволения, — поклонился Франц, — и это дело, по-своему, не менее важно мирного договора.
И он вышел вслед за нею, в то время как Наруко нахмурилась еще сильнее.
— Ах, когда же эта девчонка наконец обучится придворному этикету и должным манерам? — с тяжелым вздохом проговорила София. — Вас что-то тревожит, принцесса Наруко? — с притворной участливостью осведомился Зоторник. — Мне неприятно видеть, как Сисси позволила себе быть столь невоспитанной и перебила ваше величество, — откровенно ответила Наруко. — И какая же из нее выйдет императрица, если она не в состоянии усвоить и соблюдать простейшие правила? — с горечью произнесла София. — Я поговорю с нею сегодня вечером, — пообещала Наруко. — Посмотрим, удастся ли вам что-либо внушить ей, ваше высочество, — не очень уверенно произнесла София. — А мне вот что любопытно, — вдруг, помолчав, начал Зоторник, обращаясь к Наруко. — Что, если бы вам самим довелось стать невестой кронпринца? — Боюсь, это совершенно невозможно, — тотчас же и твердо ответила Наруко. — Это еще почему? — допытывался канцлер. — Вы, как советник, должны были уже слышать, что в Баварии принц Карл бросил мне вызов на дуэль и был побежден, — спокойно напомнила она. — Ее величество императрица София была тому свидетельницей. — Да, это правда, — подтвердила София. — Я вроде бы начинаю понимать причину, но все же не понимаю, зачем столь усложнять простые вещи. — Таков закон моего клана, коему я обязана следовать, — невозмутимо ответила Наруко. — И если вы все же вознамеритесь столкнуть меня и Франца в поединке, то будьте готовы к тому, что он проиграет. — Почему вы столь уверены в своей победе? — с вызовом спросил Зоторник. — Потому что я вижу, насколько физически развит человек и сколько времени он уделяет тренировкам, — просто ответила Наруко. — А я тренировалась всю свою жизнь.
А тем временем в длинных, пустынных в тот час коридорах дворца разворачивалась своя, отдельная драма. Франц, нарушив все приличия, почти бегом спешил за Сисси, которая решительно удалялась по направлению к покоям портного.
— Сисси, постой же, подожди меня! — кричал он ей вдогонку, и голос его, обычно такой уверенный, звучал теперь почти умоляюще. — Нет, Франц, нет, тебе нельзя, — обернувшись, остановила она его, и в голосе её слышалась не шутливая, а самая что ни на есть серьезная угроза. — Но чего ради? — удивился он, настигая её наконец. — Если жених увидит подвенечное платье раньше времени — быть беде, — с суеверным ужасом в глазах ответила Сисси.
Франц рассмеялся, и смех его прозвучал слишком громко в этой торжественной тишине.
— Не знал я, что ты, моя милая, столь суеверна, Сисси. Все это — одни лишь пустые предрассудки, не более. — Быть может, — не сдавалась она, — но я требую, Франц. Поклянись мне, что не увидишь платье до самого дня нашей свадьбы.
Франц посмотрел на её взволнованное, раскрасневшееся лицо, на серьёзные, полные неподдельной тревоги глаза и сдался.
— Раз уж ты этого хочешь… Твое желание… для меня… закон, — произнес он с напускной торжественностью и, склонившись, почтительно поцеловал её руку.
И едва лишь Сисси, удовлетворенная его клятвой, скрылась за поворотом, как к Францу, до того стоявшему в задумчивости, бесшумно подошла Наруко. Она положила руку на его плечо и резко, почти грубо, повернула его к себе.
— Что происходит, Франц? — спросила она тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. — Неужели ты в самом деле намерен жениться на своей племяннице? — Нет, — так же тихо и устало ответил он, отводя глаза. — Но надо же было как-то подыграть ей, чтобы мать и Зоторник ничего не заподозрили. — Хорошо, — кивнула Наруко, не отпуская его. — Но как ты поступишь, если Сисси всё же решат изгнать? — Я откажусь от трона, если на меня вновь повесят эту несчастную Хелену, — с внезапной горячностью вырвалось у него. — А что… что ты можешь предложить? — До меня дошли слухи, — ещё более понизив голос, заговорила Наруко, — что на юге империи, в Венеции, народное недовольство только растет. Даже освобождение Иды Ференци не убедило всех до конца. Тайные ассасины, что живут там, всё ещё сомневаются, что она действительно на свободе. — Да, я тоже слышал об этом, — мрачно подтвердил Франц. — Если они окончательно перестанут верить нам, заговор может вспыхнуть в любую минуту, как пожар в сухом хлеву. — Слушай же меня, — твердо сказала Наруко. — Если Сисси изгонят, ты не должен проявлять никаких эмоций, как сейчас. Никакой горячности. — Я… я пытаюсь играть эту роль на публику, чтобы не вызвать лишних подозрений, — оправдывался он. — Постарайся играть её лучше, — сухо заметила Наруко. — А с Сисси я сама поговорю. Обязательно.
А тем временем в уединенной, залитой мягким светом примерочной, Сисси стояла перед высоким, в резной раме, зеркалом, вся окутанная нежным сиянием подвенечного платья, словно утренний свет, играя, скользил по струящейся, белоснежной ткани. Легкие, воздушные волны материи мягко ниспадали до самого пола, с изумительной точностью подчеркивая ее девическую стройность, а пышные рукава-фонарики придавали всему ее облику трогательную, почти неземную нежность. Тонкий, шелковый поясок мягко обвивал ее талию, и изящная, тончайшей работы вышивка, украшавшая подол, переливалась и играла на свету, словно легкие морские волны, бегущие по спокойной, безмятежной глади.
Легкая завеса робкого смущения скрывала улыбку, тронувшую ее губы, но в самых глазах ее, больших и ясных, горел живой свет — то самое смешение юношеской, еще неопытной мечтательности и глубокого, щемящего трепета перед неизведанным, огромным будущим, что ожидало ее впереди. В ателье тихо шелестела дорогая ткань, и старый, седой портной с почти отеческой деликатностью в движениях поправлял складки на ее платье. Казалось, сама комната, с ее пурпурными, тяжелыми занавесями и мягким, приглушенным светом, затаила дыхание, в немом восторге любуясь своей будущей императрицей.
— Угу, угу… Принцесса, умоляю вас, не вертитесь, ради самого Бога, — с легким, но настойчивым упреком проговорил портной, держа в зубах несколько булавок.
Рядом, у окна, сидели две молчаливые швеи, погруженные в работу над другими, менее важными нарядами. Но всё это — и платье, и приготовления — был лишь спектакль, роль в котором по воле обстоятельств были вынуждены играть и Франц, и сама Сисси.
Внезапно раздался негромкий, но настойчивый стук в дверь, заставивший Сисси вздрогнуть и внутренне сжаться. Ведь она взяла с Франца слово не видеть ее в этом платье до свадьбы.
— Нельзя! Нет! — вскрикнула она почти инстинктивно, но дверь уже отворилась. — Боже мой, — раздался у входа знакомый, полный добродушного удивления голос. — Неужели моя дочь не рада видеть своего отца? — Мама! Папа! — радостно воскликнула Сисси, забыв обо всех предосторожностях и бросаясь навстречу вошедшим герцогу Максу, герцогине Людовике и своим младшим братьям и сестрам. — Там иголки! Осторожнее! — в ужасе предупредил портной, но было уже поздно. — Ой! — вскрикнул герцог, уже успев обнять дочь, и тут же отшатнулся, заметив на своем камзоле несколько булавок, перекочевавших с ее платья. — Ха-ха-ха… Бедный, бедный Франц! Не ведает он, что берет в жены самого настоящего дикобраза! — Это для того, чтобы на свадьбе ей не потребовались лишние телохранители, — с улыбкой подхватила герцогиня Тина. — Весь секрет в этом.
Шутка вызвала общий, счастливый смех у всех присутствующих.
— Я так несказанно рада видеть вас всех, — проговорила Сисси, сияя. — А где же Наруко? — осведомилась Людовика, оглядываясь. — Сейчас она, должно быть, с Францем или с Карлом, — ответила Сисси. — Бежим отсюда! — неожиданно скомандовал Томи, появившийся в дверях. — Я покажу вам все потайные ходы в этом дворце! — А они тут и вправду есть? — удивилась Тина.
Томи лишь многозначительно кивнул в ответ. И как только младшие дети с веселым гомоном умчались вслед за ним, в комнате вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом ткани.
— Кхм… Прошу, — почтительно проговорил портной, торжественно внося воздушную, как облако, фату. — Нам необходимо закончить с примеркой. — Да, конечно, — с легким вздохом согласилась Сисси и, подобрав тяжелые складки платья, снова уселась на стул перед зеркалом.
В другом, менее обширном, но столь же богато убранном зале дворца, находились в это время Наруко, Франц, Карл и Хелена, собравшиеся, казалось, для безмятежного созерцания разложенных на столе богатых подарков. На полированной поверхности стола расстилался настоящий праздник из света и дорогого блеска. Большой, массивный позолоченный подсвечник сиял мягким, глубоким золотом, отражая в себе мерцание нескольких свечей, а рядом с ним стояли три высоких хрустальных бокала, чистых и прозрачных, словно маленькие ледяные башенки, и тяжелая, массивная чаша, в гладких стенках которой причудливо тянулись и дрожали отраженные тени пламени. Бежевый самовар на серебряном подносе тихо, по-домашнему шептал о будущих уютных чаепитиях, а изящная салатовая сахарница и золотая, с чеканкой, кофейница мерцали своими гладкими, отполированными поверхностями, напоминая драгоценные камни.
Египетская статуэтка фараона, строгая и величественная, с холодным безразличием взирала на собравшихся издалека, а рядом с ней хрустальный графин переливал всеми цветами радуги, играя живыми бликами. Четыре тончайшего фарфора тарелки, белые и почти невесомые, словно маленькие луны, лежали на столе, а на блюдцах синие, лазурные края расписывались тончайшими волнами и завитками, будто художник ловил и запечатлевал на них само дыхание далекого моря. Между всем этим великолепием мерцало небольшое синее зеркальце в серебряной оправе, и две книги в темных, кожаных переплетах, молчаливые и тяжелые, казалось, тихо и бесстрастно наблюдали за всем происходящим.
— Эти подарки ужасны, — вдруг заявила Хелена, нарушая молчание и брезгливо скривив губы. — Ты находишь? — удивился Карл, поднимая на нее взгляд. — Мхм… — промычала она в ответ, полная презрительного равнодушия. — Какое, однако, зеркальце, — рассеянно проговорил Франц, протягивая руку к изящной вещице.
Но едва он взял его, зеркало выскользнуло из его пальцев и полетело на пол. Однако Наруко, движимая нечеловеческой реакцией, молниеносно наклонилась и подхватила его еще в воздухе.
— Аккуратнее, Франц, — мягко, но с укором сказала она, возвращая зеркало на стол. — Если бы ты разбил его, это было бы к большому несчастью, — с притворным ужасом в голосе произнесла Хелена. — Хорошо, что Наруко оказалась так проворна. — Не поверю, что и ты вдруг стала суеверна, — с легкой насмешкой заметил Карл. — Удивительно, — вдруг проговорил Франц, глядя на Хелену. — У вас с Сисси есть нечто общее. — О чем ты? — негодующе, с внезапной вспышкой в глазах спросила Хелена. — Она тоже запретила мне видеть свадебное платье до самой церемонии, — ответил Франц, хотя в глубине души прекрасно понимал, что все это — лишь часть сложной и опасной игры, в которую они были вынуждены играть. — Это просто глупо, — с презрением отрезала Хелена. — Кстати, Франц, — вдруг добавила она, и в голосе ее появилась сладковатая, опасная нотка, — у меня тоже есть для тебя подарок. — Правда? — с притворным интересом спросил Франц, в то время как Наруко настороженно приподняла бровь. — Да. И притом он куда оригинальнее всех этих глупых безделиц, — сказала Хелена и, решительно взяв Франца за руку, потащила его прочь из зала, по направлению к своим покоям. — Наруко… Что, по-твоему, она задумала? — тихо, с беспокойством спросил Карл, едва они вышли. — Не знаю, но за этим необходимо проследить, — так же тихо ответила Узумаки, не сводя глаз с удаляющейся пары. — Последуешь за ними? — спросил Карл. — Нет, — покачала головой Наруко. — Я смогу проследить за ними и отсюда.
Пока Хелена, с притворной нежностью взяв Франца под руку, вводила его в свои покои, Наруко, стоявшая в соседнем зале, на мгновение закрыла глаза, и внутренний взор ее, острый и проницательный, мгновенно просканировал бесчисленные комнаты и коридоры огромного дворца, быстро отыскав ту, где находилась Сисси. Та, как и следовало ожидать, все еще пребывала в примерочной, и, к немалому облегчению Наруко, с нею были герцог Макс и герцогиня Людовика. Сердце ее на миг сжалось от теплой радости при виде этой семейной сцены, но сейчас было не до чувств — надо было действовать.
— Сисси, — мысленно, с той силой внутренней связи, что была доступна лишь им двоим, обратилась Наруко, и голос ее прозвучал в сознании подруги ясно и отчетливо, как если бы она стояла рядом. — Что случилось, Нару? — тотчас же, с легкой тревогой, так же мысленно отозвалась Сисси, на мгновение замерши перед зеркалом. — Хелена что-то задумала и увела Франца в свои покои, — мысленно сообщила Наруко, и в беззвучных словах ее чувствовалось напряжение. — И что? — мысленно ответила Сисси, и в мысленном ее голосе послышалось легкое недоумение. — Мы же играем на публику, и я ведь не его настоящая невеста. — Я знаю, — мысленно подтвердила Наруко. — Но если Франц сейчас войдет и увидит тебя в этом подвенечном платье, твои слезы и огорчение должны быть убедительными. Они должны быть фальшивыми, но выглядеть как самые что ни на есть настоящие. — Я поняла, — после краткого молчания мысленно ответила Сисси, и в голосе ее появилась решимость. — Я отыграю свою роль как надо. А как же ты? Что будешь делать ты? — Я что-нибудь придумаю, — мысленно, с той спокойной уверенностью, что всегда ободряла Сисси, ответила Наруко. — Не беспокойся обо мне.
Находясь в своих покоях вместе с кронпринцем, Хелена с преувеличенной озабоченностью стала изображать поиски некоего, в действительности несуществующего подарка, перебирая без всякой нужды вещи на туалетном столике.
— Куда же я его подевала? — притворно досадуя, проговорила она, обводя комнату беспомощным взглядом. — А, знаю! Жди здесь, я сейчас вернусь.
И, бросив эту скорую, ни к чему не обязывающую фразу, она вышла, оставив Франца одного. Тот, оставшись наедине с собою, тяжело опустился в ближайшее кресло и просто выдохнул, чувствуя, как тягостная, фальшивая атмосфера этой сцены давит на него.
Тем временем в примерочной Сисси, уже сменившая подвенечный наряд на другое платье, услышала вместе с Наруко и Карлом, приближавшимися по коридору к покоям Хелены, внезапно раздавшийся неподалеку громкий, надрывный плач. Услышав эти рыдания, Сисси поспешно вышла в коридор. Слезы Хелены были наигранными, но искусно изображаемыми, и потому выглядели почти что настоящими, обманывая неискушенный взгляд.
— Хелена, милая, что за горе приключилось? — с неподдельной, свойственной ей наивной участливостью спросила Сисси, подходя к ней. — Не спрашивай, — всхлипывая, ответила Хелена, продолжая с большим искусством разыгрывать свою роль оскорбленной и одинокой страдалицы. — Никто меня здесь по-настоящему не любит. — Ну что ты такое говоришь! — воскликнула Сисси. — У тебя ведь много друзей. Правда же! — О, Элизабет, — с новым приступом рыданий произнесла Хелена, — ты меня никогда не простишь! — Ну, пожалуйста, не плачь, — мягко уговаривала ее Сисси, обнимая за плечи. — Разумеется, я тебя прощаю.
И, сказав это, она по-сестрински поцеловала Хелену в еще влажную от слез щеку.
— Вот и всё, теперь мы с тобой подруги, — с простодушной искренностью заключила Сисси.
Но Хелена, вместо ответной ласки, лишь мельком бросила на нее быстрый, исполненный холодного презрения взгляд, который, к счастью, та не заметила.
— Хм… Какое, однако, дивное платье, — вдруг, меняя тон и вытирая глаза, с притворным интересом проговорила Хелена, разглядывая наряд Сисси. — Мне тоже сшили новый наряд для церемонии. Идём, я тебе его покажу.
Она взяла Сисси за руку и с притворной ласковостью потащила ее за собою в свои покои. Франц, оставленный ею в комнате, успел, сидя в глубоком кресле, забыться тяжелым, тревожным дремотой. В покои Хелены в это же время, движимые любопытством и беспокойством, вошли Наруко и Карл, желавшие узнать, что же задумала эта хитрая женщина. Увидев же Франца, дремлющего в кресле, они в немом изумлении переглянулись. В эту самую минуту дверь распахнулась, и Хелена, с торжествующим видом, ввела в комнату Сисси.
— Франц? — удивленно, почти испуганно проговорила Сисси, застывая на пороге.
Франц, разбуженный ее голосом, открыл глаза и вскочил с кресла.
— Сисси? — с неподдельным изумлением произнес он, увидев ее в подвенечном платье, и в голосе его прозвучал тот самый испуг, которого и добивалась Хелена.
Сисси, вспомнив наставление Наруко, с прекрасно разыгранным отчаянием отвернулась и, прикрыв лицо руками, стремительно выбежала из комнаты. Хелена же с торжествующей усмешкой проводила ее взглядом.
— Сисси, постой! — крикнул ей вдогонку Карл и бросился следом. — Ну, ну как тебе мой подарок?.. — только и успела выговорить Хелена, обращаясь к Францу с ядовитой сладостью в голосе.
Но не успела она договорить, как Наруко, движимая внезапным и страшным гневом, накинулась на нее, с силой прижала к стене, и рука ее с железной хваткой вцепилась в горло коварной девушки. Глаза Наруко покраснели и горели таким нечеловеческим огнем, что Хелена в ужасе замерла, не в силах вымолвить ни слова.
— Будет жаль твоего мужа, — грубо, с презрением бросил ей Франц, ткнув в нее пальцем, будто желая пронзить самое сердце ее лжи. — Ты ужасней тарантула. — Таран…тула? — с трудом, хрипло выговорила Хелена, задыхаясь от страха и непонимания. — Вижу, что ты не понимаешь, — ледяным тоном проговорила Наруко, чуть ослабив хватку, но не отпуская ее. — Тарантул — это крупный, ядовитый паук из семейства пауков-птицеедов. И, как верно сказал Франц, ты хуже их всех. — Кстати, Наруко, ты не переборщила? — с некоторой тревогой спросил Франц, наблюдая за бледным, искаженным ужасом лицом Хелены. — Пусть это послужит ей уроком, — холодно ответила Наруко, наконец разжимая пальцы. — У неё было достаточно времени, чтобы избавиться от своего высокомерия. Но, похоже, она не желает меняться. — Фон Гроссберг этого так не оставит, — мрачно заметил Франц, имея в виду отца Хелены. — Её отец мне ничего не сделает, — с спокойной уверенностью произнесла Наруко. — Он понимает, что я сильна, и потому боится меня. А раз боится — значит, уважает. Просто жаль, что его дочь выросла такой высокомерной и пустой, словно она здесь и есть настоящая императрица.
Сказав это, Наруко отпустила Хелену. Франц и Наруко молча разошлись: он — в свои покои, она — утешать Сисси. И едва лишь дверь за ними закрылась, как ноги Хелены подкосились. Она без сил сползла по стене на пол, судорожно держась за свое горло, на котором уже проступал красный, зловещий синяк от железной хватки Наруко.
Оставшись одна в своей роскошной, но вдруг показавшейся невыносимо пустой и холодной комнате, Хелена опустилась на холодный, отполированный до блеска паркет, не в силах более держаться на ногах. Пальцы её, бледные и тонкие, всё ещё судорожно блуждали по горлу, где горел и нылом зловещий, багровый след от железной хватки Наруко. Голос её дрожал, прерывался, но слова, тихие и полные ужаса, сами вырывались наружу, как невольное эхо пережитого страха, которое она не в силах была удержать в себе:
— Какая чудовищная, нечеловеческая сила… я совсем забыла, кто она такая. Одного мгновения, одного лишь мгновения хватило бы ей — и моё дыхание оборвалось бы навсегда. Медведя, и того, она, я знаю, повалит голыми руками… а я? Что я перед ней? Я — лишь ничтожное, жалкое насекомое в её могучих, всесокрушающих ладонях.
И, сидя на полу, прижавшись спиной к холодной стене, она смотрела в пустоту широко раскрытыми, полными слез глазами, в которых отражалось не только унижение, но и горькое, полное осознание собственной слабости и ничтожества перед той грубой, стихийной мощью, что едва не лишила её жизни.
Находясь в общих с Наруко покоях, Сисси была расстроена и сидела в глубокой задумчивости. Она ясно сознавала, что они с Францем лишь играют перед публикой сложную и неестественную для них обоих роль, но всё же на душе у неё было неприятно и тяжело, и это чувство, неясное и томительное, никак не хотело её покидать.
Сидя одна в тишине покоев, Сисси пыталась унять внутреннее смятение, но тщетно. Внутри всё дрожало и колыхалось, подобно поверхности спокойного озера, в которую бросили внезапно тяжелый камень, и теперь круги от него расходились, нарушая тишину и ясность.
- «Глупая, пустая Хелена… — думала она, с горькой усмешкой. — Думает, будто своими жалкими уловками способна она действительно задеть меня. Но как же всё-таки горько и досадно — вся наша сложная игра, весь этот вынужденный обман перед лицом света, чуть не сорвались из-за её ничтожных, детских капризов. Если бы это была моя настоящая свадьба… с Наруко… Господи, — с внезапной теплотой и тоской подумала она, — она ведь тоже была там и видела меня в этом подвенечном платье. Хорошо ещё, что всё это лишь театр, лишь притворство. Но когда-нибудь придёт день моей настоящей, единственной свадьбы с ней… и я молюсь, чтобы в тот день ни одна завистливая, злая тень не посмела встать между нами».
И, предаваясь этим мыслям, она чувствовала, как сердце её наполняется то тихой грустью, то сладкой, трепетной надеждой на то счастье, которое когда-нибудь, она верила, непременно должно было наступить.
Франц, сидя в глубоком кресле, мрачно и неподвижно смотрел в узор паркетного пола, будто ища в его строгих линиях если не оправдания, то хоть какого-то прощения своим необдуманным поступкам.
— Я сам во всем виноват… — тихо, почти бессознательно пробормотал он, не поднимая глаз. — Слишком легко, по-детски легкомысленно, поддался на низкий обман этой Хелены. - Томи, молча стоявший до этого у окна, мягко приблизился к нему, и голос его, обычно такой ровный и спокойный, на этот раз звучал с необычной твердостью: — Сисси всё мне рассказала. Она, конечно, расстроена, но поверь мне, она от всей души понимает — ты не виноват, ты стал лишь жертвой чужого коварства. Только осадок, знаешь, горький осадок на душе у нее остался. И будь впредь осторожен с этой Хеленой, Франц: она искусно, как паук, плетет свои невидимые сети.
Франц устало, по-старчески вздохнул, и в этом вздохе было столько досады и утомления от всей этой придворной лжи, что стало почти жаль его.
— Да, — глухо согласился он. — Я и впрямь слишком легко, почти добровольно, оказался в её расставленной ловушке. — Не кори себя сверх меры, — с участием сказал Томи, кладя ему руку на плечо. — Это не поможет. Но у меня есть для тебя одна мысль. Завтра, с самого утра, ты и Сисси должны отправиться в одно особенное место, известное пока лишь немногим. Там, на самом краю парка, растет одно-единственное, старое, одинокое дерево, а вокруг него, особенно на заре, порхают и кружатся целые сотни, тысячи самых разных бабочек. Поверь мне, Франц, это зрелище, эта тихая, простая красота заглушит в душе всё дурное, что успела нанести сегодня Хелена. Пусть вместо памяти о её низких интригах в ваших сердцах останется лишь это — чистая, ничем не омраченная красота.
Завязав Сисси глаза легким шелковым платком, младшие братья и сестра, сдерживая веселый смех, повели ее по тенистым аллеям к тому самому прекрасному, уединенному месту, где стояло одинокое дерево, теперь окруженное высоким, но прозрачным, словно воздух, стеклянным колпаком, а в воздухе вокруг него безмолвно кружились и порхали сотни пестрых бабочек.
— Скажите же, куда вы меня ведете? — с добродушным нетерпением спрашивала Сисси, с трудом угадывая путь под повязкой. — Не волнуйся, Сисси, скоро всё узнаешь, — успокаивающе ответил Томи, а младшие, не в силах сдержать радостного возбуждения, снова рассмеялись.
И как только они ввели ее внутрь этого хрустального павильона, позади Сисси бесшумно появился Франц и осторожно развязал шелковый узел, снимая повязку с ее глаз.
— Всякая бабочка, — тихо и задумчиво начал он, пока глаза Сисси привыкали к sudden свету, — страдает от великого одиночества. Но где-то есть и другая бабочка, столь же одинокая, и того же самого, редкого вида. И эти две бабочки ищут друг друга порой всю свою недолгую жизнь. Но стоит им наконец найти одна другую, и уже ничто на свете не сможет их разлучить. — Как интересно… — прошептала Сисси, оглядывая волшебное зрелище. — Скажите, дядя, о ком это вы сейчас говорили? — Я говорил о тебе и о Наруко, — мягко ответил Франц. — И еще раз прошу у тебя прощения за вчерашнее… за то, что увидел тебя в том платье. — Ничего, — с теплой, искренней улыбкой ответила Сисси. — Я ведь знаю, что это вышло не специально.
И, движимая внезапным порывом сердечной благодарности, она обняла его, а младшие дети, наблюдавшие за этой сценой, не смогли сдержать радостных возгласов, видя, что мир между ними восстановлен.
А тем временем ко дворцу Шёнбрунна, сверкая на солнце стеклами и лаковыми отделками, стали один за другим подъезжать нарядные экипажи с гостями, приглашенными на эту странную, по сути своей фальшивую, свадьбу Франца и Сисси. Среди прочих подъехала и скромная, но крепкая коляска, из которой вышли ее венгерские друзья.
— Стой! — громко и властно крикнул дежурный стражник, преграждая им путь своим алебардой. — Куда путь держите? — Мы приглашены на свадьбу её высочества принцессы, — с достоинством, но без вызова ответил граф Андраши. — Но вы же… венгры? — нахмурился стражник, с нескрываемым подозрением оглядывая их непривычные для венского глаза костюмы. — Что ж, вот официальное приглашение, — спокойно парировал Андраши, доставая из внутреннего кармана сюртука изящно отпечатанный лист. — Можете удостовериться.
Стражник, наклонившись, с видом знатока внимательно изучил бумагу, покосился на твердые, спокойные лица гостей и, наконец, выпрямился.
— Можете проезжать, — нехотя проговорил он, отводя алебарду.
И едва лишь венгры проследовали внутрь, как воспользовавшись этой минутной суматохой и невнимательностью стражи, граф Аркос, искусно замаскированный под венгерского дворянина в соответствующем мундире, смог проникнуть во дворец совершенно незаметно, растворившись в толпе прочих гостей.
— Венгры в Шёнбрунне… — покачал головой тот же стражник, обращаясь к своему напарнику. — Ничего себе зрелище. Уж на что я видывал…
Но тут к воротам подошел еще один гость, чья экстравагантная внешность слегка напугала бравого солдата.
— А… — раздался громкий, немного хриплый голос. — Эй, стой! Ты кто такой? — вздрогнув, окликнул его стражник. — Я гость, — невозмутимо ответил Джо, протягивая свой пропуск. — Вот, смотри.
Стражник, мельком глянув на бумагу и на его странное лицо, лишь беспомощно вздохнул.
— Гм… ну и ну… — пробормотал он про себя, пропуская нового гостя. — Ох, и странных же гостей пригласили их высочества на свою свадьбу. Видать, на свете всякое бывает.
Граф Аркос, облаченный в тщательно подобранный венгерский мундир, искусно отклонился от общего потока гостей и, стараясь не привлекать внимания, заспешил к потаенному, известному лишь немногим ходу во дворец. Он двигался неспешно, но с уверенностью человека, хорошо знающего свою цель.
Наруко, находившаяся в своих покоях, внезапно нахмурилась, едва лишь её обострённое чутье уловило знакомое, неприятное присутствие графа Аркоса на территории дворца. «Граф Аркос? Здесь? — пронеслось в её сознании с мгновенной и тревожной ясностью. — Что на этот раз задумал его хозяин, этот коварный Зоторник?»
Между тем граф Аркос, достигнув скрытого в глубине парка входа, спрыгнул с лошади и поспешил внутрь, растворившись в полумраке потайной лестницы. Уже внутри дворца, минуя знакомые ему по прежним визитам запутанные коридоры, он дошел до ниши с массивной мраморной статуей императрицы Марии-Терезии. Он на мгновение замер, оглядываясь по сторонам с привычной осторожностью, но тщетно — он даже не подозревал, что за каждым его движением с самого момента, как он пересёк главные ворота, уже велось тщательное, невидимое наблюдение. Наруко, не сдвигаясь с места, внимательно следила за ним своим внутренним взором.
Повернув с легким скрипом тяжелую статую на потайном шарнире, граф Аркос бесшумно провалился в темный проем, ведущий в древние катакомбы дворца. Пробравшись по сырым, уже знакомым ему переходам, он вскоре добрался до потайной двери в кабинет Зоторника.
В кабинете том царил уютный полумрак. Зоторник, стоя спиной к двери, с отеческой нежностью протягивал своему огромному, грозного вида псу по кличке Демон большую сахарную кость.
— Вот тебе ням-ням, умный пёсик, — ласково проговорил он.
Но пес, уловив чужой запах, мгновенно сбросил маску ленивого довольства и с низким рычанием бросился на вошедшего, обнажив клыки.
— Демон, — спокойно, без тени страха произнес Аркос, что вызвало тихий, сдержанный смех у Зоторника. — Граф Аркос, — обернулся наконец советник, и в его глазах мелькнуло любопытство. — Каким же ветром вас, столь неожиданно, к нам занесло? Ну-ну, Демон, оставь, оставь нашего дорогого друга в покое, — обратился он к псу, и тот, послушно ворча, отступил. — До меня дошла одна… неприятная весть, — начал Аркос, снимая перчатки. — О готовящейся свадьбе между кронпринцем и этой… баварской простушкой Элизабет.
Зоторник понимающе кивнул, его лицо выразило притворную озабоченность.
— Да, новость, согласен, не из приятных. Но скажите, что это на вас за необычный наряд? Это же… венгерская форма, если я не ошибаюсь?
Внезапно в глазах Зоторника вспыхнула искра внезапного озарения.
— Вы… вы подали мне идею, дорогой граф Аркос! — воскликнул он, потирая руки. — Прекрасную, поистине гениальную идею! Теперь я вижу, как нам вместе одолеть наших общих врагов.
На заднем дворе дворца, в тенистой беседке, увитой свежим плющом, Сисси и Франц наслаждались кратким моментом покоя, как вдруг к ним прибыли долгожданные гости из Венгрии. Увидев их, Сисси вся просияла от неподдельной радости.
— Ида! — вскрикнула она и, подобно легкой птице, поспешила обнять свою подругу. — Наконец-то ты здесь! — Сисси, мы все так по тебе скучали, — с теплой улыбкой проговорила Ида, отвечая на объятия. — Дьюла! — обратилась затем Сисси к полковнику Андраши и с той же сердечностью обняла и его. — Принц Франц, — с почтительным поклоном обратился к кронпринцу Моргаш. — Рад видеть тебя, старый друг, — искренне произнес Франц, крепко пожимая ему руку. — Франц, подойди же к нам! — позвала Сисси, и Франц с Моргашем приблизились. — Моргаш, ты еще не знаком с моей невестой, Элизабет. Для друзей — просто Сисси.
Моргаш, взглянув на Сисси, был на мгновение поражен ее юной, сияющей красотой. В это время Франц, с присущим ему придворным изяществом, поднес к губам руку Иды, что вызвало у Сисси веселый, звонкий смех.
— Франц, ты порой так официален, — заметила она, поддразнивая его. — С придворными — да, но не со мной, — раздался хрипловатый голос, и из-за спин гостей появился Малыш Джо. — Малыш Джо! — радостно воскликнул Франц. — Сисси, позволь представить тебе человека, который… — …спас тебе жизнь на вафельской шахте. Знаю, — с улыбкой перебила его Сисси. — Привет, Малыш Джо. Я очень рада тебя видеть. Вот мы и собрались все вместе, чтобы подписать мир между нашими государствами. Прошу, проходите, у нас столько тем для разговоров…
Но в этот момент появилась Наруко, и вид ее заставил всех замереть. Она была в полном, строгом костюме ANBU, и ее внезапное появление в таком облачении всех удивило.
— Наруко? Что случилось? — с тревогой спросил Франц.
Наряд Узумаки действительно поразил гостей, особенно тех, кто видел ее впервые в подобном виде.
— Есть срочный разговор. О, я вижу, гости уже здесь, — сказала она, слегка кивнув. — Прошу прощения, что прерываю.
Увидев Наруко в этой грозной, военной форме, Моргаш и Андраши были особенно поражены. Моргаш, не скрывая изумления, смотрел на нее, пораженный не только ее необычным видом, но и той странной, дикой красотой, что превосходила все, что он видел до сих пор.
— Наруко? — первым опомнился Андраши. — А, полковник, давно не виделись, — кивнула она ему. — Позволь представить моего друга, — проговорил Андраши, указывая на Моргаша. — Я Моргаш, приятно познакомиться, — представился тот, не сводя с нее глаз. — Наруко Узумаки-Намикадзе, — коротко отрекомендовалась она. — Вы… необычайно красивы, — сдержанно, но искренне сделал комплимент Моргаш. — Благодарю. Но не спешите пытаться завоевать мое сердце, — холодно предупредила она. — Путь к нему лежит только через дуэль. - Затем она обратилась к Францу: — Франц, на пару слов. Они отошли на несколько шагов в сторону. — В чем дело? — тихо спросил он. — Во дворце граф Аркос. И он сейчас у Зоторника, — так же тихо сообщила Наруко, и Франц вздрогнул от неожиданности. — Зачем он здесь? — «Рыбак рыбака видит издалека». Я уверена, эта парочка что-то замышляет. — Но мы не можем теперь отменить праздник, — с отчаянием прошептал Франц. — Я думаю, событие произойдет за кулисами, а не в самом зале, — предположила Наруко. — Хорошо, я понял. Придется удвоить караулы и расставить солдат повсюду, — решительно сказал Франц.
Закончив, Наруко бесшумно исчезла в клубе дыма, оставив после себя лишь легкий запах гари и недоумевающих гостей.
— Что случилось, Франц? — с беспокойством спросила Сисси, подходя к нему. — Наруко предупредила, что сегодня может что-то произойти, — тихо ответил он, и в глазах его читалась глубокая озабоченность.
А во дворце, в малой библиотеке, куда редко заглядывали посторонние, произошел вдруг страшный погром, учиненный руками разгневанной и униженной Хелены. Та жестокая, но справедливая критика, что обрушил на нее Франц, и та физическая жесткость, что проявила по отношению к ней Наруко, оставили на ее душе глубокий, нестерпимо жгучий осадок. Синяк, темный и отчётливый, что появился на ее шее от железной хватки Узумаки, всё еще пылал, напоминая ей о пережитом унижении. Слуги и каспар, услышав грохот падающей мебели и звон разбитого стекла, поспешили на звук, но, увидев в дверях саму императрицу, почтительно замерли и поклонились.
— Что такое здесь происходит? — строго и властно спрашивала София, заходя в малую библиотеку и с ужасом озирая учиненный беспорядок: опрокинутые стулья, разбросанные книги, разбитую вазу. На единственном уцелевшем стуле, спиной к двери, сидела Хелена и громко, навзрыд рыдала. — Я так несчастна! — всхлипывала она, не оборачиваясь. — Ну-ну, милочка, успокойся и расскажи всё обстоятельно, — с притворной, но искусной лаской в голосе попросила София, приближаясь к ней. — Элизабет выходит замуж за кронпринца, — через слезы, с надрывом проговорила Хелена, — а я… я умру старой, никому не нужной девой! — О, если дело только в этом, — с легкой, снисходительной улыбкой произнесла София, помахивая своим изящным лорнетом, — то я, кажется, знаю, кто мог бы составить твое счастье. — Правда? — мгновенно притихла и оживилась Хелена, поднимая на нее заплаканные глаза. — А не подойдет ли тебе, моя дорогая, принц Карл? — медленно, вкладывая в каждое слово особый смысл, спросила София. — Принц… Карл? — недоверчиво переспросила Хелена. — Ну, конечно же! — воскликнула императрица. — Это будет самый что ни на есть блестящий союз. Я уж давно думала об этом. Раз уж ему не удалось завоевать сердце этой… иностранки, Наруко, то, быть может, тебе посчастливится связать с ним свою судьбу. О вашей помолвке будет объявлено прямо на свадьбе Франца и Элизабет. Ну что, Хелена, теперь ты довольна? — Я… я просто счастлива, ваше величество! — радостно, почти восторженно проговорила Хелена, хотя, кто знает, не была ли эта радость самой искусной и лживой из всех ее масок. — Вот и прекрасно. Теперь осуши же свои слезы, — приказала София, — ведь ты должна сегодня блистать на балу, а не красоватьcя заплаканными глазами. Я сейчас же пойду и скажу обо всем Карлу. Ах, как же он должен обрадоваться!
И, сказав это, она величественно вышла из комнаты. Хелена же, оставшись одна, вовсе не утерла слез. Она лишь тяжело опустилась на стул и злобно, с нескрываемой ненавистью фыркнула в пустоту, всем своим существом выражая то презрение и ту злобу, что кипели у нее на душе.
После того разговора между императрицей Софией и ее младшим сыном Карлом, в котором она объявила ему свою непреклонную волю — жениться на дочери маршала фон Гроссберга, Хелене фон Гроссберг, — Карл возвращался в свои покои молча, пораженный, как громом, и ничего не говоря. Он чувствовал себя точно приговоренным, которому объявили окончательный и не подлежащий обжалованию приговор.
Вернувшись, он медленно, с видом глубокой усталости, опустился в свое кресло, и плечи его тяжело поникли, будто на них взвалили невидимую, но неподъемную ношу. Взгляд его был мрачен и неподвижен, словно тень от тягостной, неумолимой воли судьбы нависла над ним, лишая последних надежд. Внутри он чувствовал себя совершенно подавленным и разбитым; ему оставалось лишь с покорностью, достойной лучшей участи, принять то, что уже было решено за него другими, более сильными волями.
В комнате, помимо него, находились герцог Макс, герцогиня Людовика — родители Сисси, а также сама Сисси, Франц и Наруко, которая, на всякий случай, уже переоделась в свое строгое боевое кимоно, предчувствуя недоброе.
— Жениться на Хелене? — глухо, с горькой усмешкой проговорил наконец Карл, не поднимая глаз. — Невозможно. За что вот так со мной? Чем я заслужил столь жестокую участь? — Послушай, Карл, — начал Макс, подходя к нему и кладя руку ему на плечо. — Жизнь с Хеленой не обязательно будет столь уж несчастной. При условии, конечно, что ты будешь всегда ей льстить и угождать. — И носить ее на руках, чтобы она не запачкала своих дорогих туфелек, — с доброй, немного насмешливой улыбкой добавила Сисси, повиснув у него на шее.
Сам Карл, не ожидая подобной ласки, инстинктивно попытался удержать ее, сделав несколько неуверенных шагов назад.
— И ушами выслушивать, как маршал фон Гроссберг невнятно бредит о войне, — вставил Франц, мастерски подражая голосу и манерам старого маршала. — «Всем встать во фрунт!»
В этой небольшой суматохе они неловко столкнулись и едва не упали, что вызвало добродушный, облегчающий напряжение смех у всех присутствующих.
— Эх, — с глубокой грустью вздохнул Карл, когда смех утих. — Если бы только Наруко согласилась стать моей женой… — Карл, — спокойно, но твердо ответила Наруко. — Победи меня в честной дуэли — и я твоя. Но ты знай — я сдаваться не буду. — Да, я знаю, что ты никогда не сдаешься, — с горькой улыбкой произнес он. — Хорошо, а теперь к главному, — решительно начала Наруко, меняя тему. — Ты о чем? — перебил ее Макс. — Во дворец, переодетый в венгерский мундир, проник граф Аркос. Нет никаких сомнений, что он и Зоторник что-то задумали против нас всех. — Как? Аркос здесь? — вновь перебил герцог, нахмурившись. — Но что ему нужно? — Все эти люди искренне думают, что Сисси и Франц действительно собираются пожениться, — пояснила Наруко. — Вот все и приехали. Но проблема кроется в другом, куда более серьезном. — И в чем же? — с беспокойством спросил Карл. — Я не знаю точно, — ответила Наруко, намеренно скрывая свою способность к ментальной связи с Сисси. — Я могу отслеживать врага, но не читать их мысли. Пока я знаю лишь то, что они готовят какую-то подлость.
Уже вечером, ко дворцу Шёнбрунн, освещенному бесчисленными огнями, один за другим стали подъезжать нарядные экипажи с высокими гостями, приглашенными на торжество. Принц Карл, императрица София, кронпринц Франц и Сисси стояли у самого порога, образуя официальную, но приветливую линию, чтобы встретить каждого прибывающего. Напротив них, выпрямившись и держа в руках развернутый свиток с именами, стоял Георг Каспар, громко и чётко озвучивая титулы и имена входящих.
— Их Величества Наполеон Второй, император Франции, и Виктория, королева Англии! — прогремел голос Каспара, и оба монарха, сверкая орденами и улыбками, склонили головы в почтительном поклоне встречающей императорской семье, которая в ответ ответила им тем же церемонным, отточенным жестом, полным достоинства и учтивости.
Вдруг к Каспару, уже собравшемуся объявить следующих гостей, приблизился скромно одетый мужчина в простой, но опрятной шляпе. Наклонившись к самому уху церемониймейстера, он тихо прошептал:
— Представьте и меня, будьте любезны. - Каспар, на мгновение смутившись, кивнул и, вновь обратившись к свитку, громко провозгласил: — Кхм… Мистер Чарльз Диккенс! Король беллетристики!
Названный гость снял свою шляпу и склонился в простом, но исполненном внутреннего достоинства поклоне, в то время как на лицах некоторых присутствующих мелькнуло легкое удивление, смешанное с любопытством — столь необычным было видеть среди блеска корон и мундиров скромную фигуру писателя, чья слава, однако, уже гремела по всей Европе.
Гости прибывали один за другим, и Георг Каспар, стоя у входа с важным и невозмутимым видом, оглашал их титулы и имена, после чего те, слегка кивнув встречающей семье, проходили в сияющий огнями зал. И когда, наконец, все приглашенные собрались, принимающая сторона — императрица, принцы и Сисси — торжественно вошли в зал последними, дабы все внимание собравшихся обратилось на них. В зале уже звучала легкая, изящная музыка, льющаяся с хоров, а Франц и Сисси, едва войдя, направились к своим венгерским гостям, дабы обменяться с ними несколькими приветственными словами.
Платье Сисси, в которое она была облачена, было выполнено в насыщенном, глубоком сапфирово-синем цвете, удивительно оттенявшем ее светлые, словно спелая пшеница, волосы и нежную, почти фарфоровую кожу. Линия плеч была открыта, что придавало всему ее облику особенную, воздушную легкость и утонченность. Верх платья украшала широкая полоса золотисто-желтого шелка, обрамленная мельчайшими темными бусинами, которые переливались и искрились при каждом движении, ловя отблески бесчисленных свечей.
На талии и в нижней части пышной юбки были завязаны аккуратные, изящные банты из той же золотистой ткани, похожие на солнечные блики, играющие на поверхности глубокого синего моря. Сам подол платья струился мягкими, плавными волнами, а еще одна желтая вставка сбоку добавляла этому чудесному наряду живости и игры контрастов.
Сочетание синего, цвета королевского достоинства, и желтого, цвета солнца и жизни, делало ее наряд одновременно царственным, торжественным и необычайно жизнерадостным, что удивительно точно подчеркивало ее собственную энергичную, свободолюбивую и пылкую натуру, скрывавшуюся под маской придворной сдержанности.
А чуть поодаль, в тени массивной мраморной колонны, стояли Карл и Хелена, представлявшие собой разительный контраст с оживленной парой Франца и Сисси. Хелена появилась в зале в платье свежего, но холодноватого, словно бы подернутого утренней изморозью, оттенка зелени, напоминавшем весеннюю траву, затененную пасмурным, немилостивым небом.
Корсаж ее наряда был искусно украшен мягкими, бледно-желтыми вставками, которые подчеркивали высокую линию груди и тонкую, неестественно стянутую талию, перехваченную аккуратным, почти суровым поясом. Рукава были короткими, что по моде того времени придавало образу некоторую легкость, но строгие, прямые линии и темные, почти траурные отделочные ленты, пересекающие плотный подол, делали весь ее силуэт нарочито сдержанным, даже строгим, лишенным всякой игривости.
С первого взгляда платье это, несомненно, производило впечатление изысканности, дороговизны и даже определенной, надменной гордости, но в нем тщетно было бы искать ту самую воздушную, непроизвольную легкость и радость, что дышали от каждого движения Сисси в ее сапфировом наряде. Оно, это платье, словно бы отражало саму суть Хелены — вечное, напряженное стремление блистать, но и глубинную, тщательно скрываемую напряженность, постоянное, мучительное желание не просто быть, а непременно выделиться и доказать всему миру свое мнимое превосходство, в котором она сама, быть может, смутно сомневалась.
И пока гости, разбившись на небольшие группы, занимались каждый своим делом — одни оживленно беседовали, другие пробовали изысканные блюда, расставленные на длинных столах, а третьи просто наслаждались мягкими, льющимися звуками музыки, — сама Наруко находилась рядом с императрицей Софией, участвуя в разговоре с французским императором Наполеоном Вторым.
На Наруко было надето черное кимоно, по которому были разбросаны яркие, словно бы окровавленные, красные облака, а на спине выделялась крупная, алая эмблема клана Узумаки, сразу приковывавшая к себе взгляды тех немногих, кто понимал ее значение. Широкий пояс, оби, был украшен сложным узором, где причудливо переплетались стихии огня и воды, что для знающего человека являлось глубочайшим символом того внутреннего баланса чакры, которым она, казалось, владела в совершенстве. Легкий, почти незаметный разрез на подоле, однако, выдавал в этом, на первый взгляд праздничном, наряде нечто иное — практичную, боевую одежду, готовую в любой миг к sudden движению и схватке.
Ее алые, словно свежая кровь, волосы были собраны в высокий, тугой пучок и закреплены острыми, отточенными сунбонами, в которых, как знала она одна, был запрятан смертельный яд, в то время как оставшиеся пряди свободно ниспадали на спину, едва доходя до поясницы. Под кимоно, на ногах, виднелись плотные ремешки, к которым также были прикреплены скрытые сунбоны с тем же страшным содержимым. И обута она была в простые, но удобные черные туфли с малым каблуком, позволявшие в случае необходимости мгновенно и бесшумно перемещаться.
Весь ее облик, при всей его внешней сдержанности и даже некоторой строгости, дышал скрытой, сконцентрированной силой и готовностью к мгновенному действию, составляя разительный контраст с пышными, блистающими драгоценностями нарядами окружавших ее дам и кавалеров, и вызывая у иных неподдельное любопытство, а у иных — смутную, необъяснимую тревогу.
И пока София и Наруко продолжали свой разговор с Наполеоном Вторым, к самой императрице, нарушая этикет, почтительно, но настойчиво подошли советник Зоторник и граф Аркос, все еще облаченный в свой венгерский мундир. Наруко тотчас же уловила исходящую от них скрытую, недобрую энергию, но, владея собою в совершенстве, не подала виду и не спешила с действиями.
— Ваше Величество, смею просить у вас об одном небольшом одолжении, — с подобострастным поклоном обратился советник. — Я слушаю вас, Зоторник, — отозвалась София, слегка повернувшись к нему. — Этот достойный венгерский посланец, — указал Зоторник на Аркоса, — страстно мечтает увидеть знаменитую Габсбургскую диадему вблизи. Это его заветная, давняя мечта, — говорил Зоторник с той особой, манипулятивной убедительностью, которая была ему свойственна. — Ах, чего не сделаешь ради укрепления мира и исполнения давних заветных мечтаний, — с легкой, несколько рассеянной улыбкой сказала София и, недолго думая, достала из складок платья небольшой ключ от той потаенной комнаты, где хранилась диадема.
Наруко, видя это опрометчивое действие императрицы, невольно нахмурилась, но продолжала молчать.
— Тысячи благодарностей, ваше Величество, — проговорил Зоторник, принимая ключ, и в глазах его мелькнула быстрая, торжествующая искра, а его тень, упавшая на пол, казалось, злорадно потирала руки.
Зоторник и замаскированный Аркос поспешили удалиться, и едва они отошли на несколько шагов, как Наруко, наклонившись к императрице, спросила с повышенной, но сдержанной тревогой в голосе:
— Зачем вы отдали им ключ? — Что это за тон? — удивилась София. — Советник сказал, что венгерский представитель желает видеть диадему… — Это не венгерский представитель, — тихо, но отчетливо проговорила Наруко, — это граф Аркос, тот самый, что украл десять тысяч флоринов из казны. И он состоит в тайном союзе с вашим же советником. И я могу лишь догадываться, какую подлость они затевают теперь. — Ты хочешь сказать, что знаешь, что затеял мой советник? — с внезапным беспокойством спросила София. — Да, — твердо ответила Наруко. — Зоторник всеми силами против брака между Францем и Сисси. Поэтому он, вероятно, отдаст эту диадему Аркосу, чтобы подстроить кражу и обвинить в ней кого-то из наших. Сам Аркос питает личную злобу к Сисси и готов на все, чтобы устранить ее. — Но что же она ему сделала? — искренне недоумевала София. — Аркосу нужно поместье Поссе, а герцог Макс, отец Сисси, категорически против его продажи. Поэтому Аркос решил отыграться на его старшей дочери. Скажу правду, — добавила Наруко, — я тоже против этого брака между Францем и Сисси. Но эта парочка, — она кивнула в сторону молодых людей, — настолько упряма и ослеплена своей игрой, что никого слушать не станет. — И что же теперь делать? — в смятении спросила София. — Сначала надо покончить с Аркосом, — холодно ответила Наруко. — Что до Зоторника… я могу ликвидировать его, если вы сами примете такое решение.
А тем временем Зоторник привел Аркоса к кабинету императрицы Софии, который, как полагалось, охранялся двумя неподвижными, застывшими в почтительной позе стражниками. Зоторник, войдя внутрь вместе с Аркосом, внезапно издал громкий, притворный крик, якобы сигнализирующий о нападении на него графа. Стражники, услышав шум, тотчас же, с поспешностью, свойственной людям, чувствующим свою обязанность, ринулись в кабинет.
Но едва лишь они переступили порог, как Зоторник и Аркос, действуя с неожиданной и жестокой слаженностью, оглушили их быстрыми и точными ударами. И когда это неожиданное препятствие было устранено, Зоторник, с холодной решимостью на лице, воспользовался переданным ему ключом, отпер потайную дверь и извлек оттуда знаменитую диадему Габсбургов, сверкавшую в слабом свете комнаты мрачным и торжественным блеском.
— Вот, возьмите, — сказал Зоторник, передавая тяжелую диадему Аркосу. — Этих драгоценных камней должно вам хватить, чтобы оставить за собой след, ведущий прямиком до самой Венгрии, — говорил он, в то время как его руки, ловкие и привычные к подобным делам, быстро выламывали из оправы самые ценные камни и складывали их в небольшой, но прочный мешочек. — А теперь, граф Аркос, — с ледяным спокойствием заключил Зоторник, — исполните и свой долг. — С величайшей охотой, ваша милость, — с притворной почтительностью ответил Аркос.
И, сказав это, он внезапно замахнулся и нанес Зоторнику сильный, вероломный удар, от которого тот беззвучно осел на пол, не успев даже понять, какая именно измена и предательство обрушились на него в этот решающий миг.
Аркос, совершив свое черное дело, немедля скрылся в лабиринте дворцовых коридоров. Один из оглушенных стражников, придя в себя, заметил распростертого на полу бессознательного Зоторника и громко крикнул: «Тревога!» На этот отчаянный крик поспешили императрица София с Наруко, а также маршал фон Гроссберг со своим заместителем.
В это же время по потайным ходам и катакомбам дворца бегали, точно мыши, ловкий Томи, младшие дети герцога Макса и верный друг Франца, Малыш Джо. Добежав до кабинета императрицы, Томи остановился, не в силах увидеть происходящее из-за высокого роста взрослых.
— Малыш Джо, — обратился он к своему сильному товарищу, — не мог бы ты меня подсадить?
Мужчина молча приподнял мальчика, и тот получил возможность услышать важные новости.
— Немыслимо! — восклицала София, заметив исчезновение диадемы. — Зоторник, скажите же, что это неправда! — Государыня, — слабым голосом, но с хорошо разыгранным ужасом начал врать Зоторник, — он даже покушался на мою жизнь... — Кто он? Вы разглядели вора? — настойчиво спрашивала София. - Зоторник, сделав вид, что с трудом поднимается, уселся в кресло: — Ах… Это я во всем виноват. Я слишком доверился... — Ах, — с внезапной злостью проговорила София. — Значит, это был тот бородатый венгр! — Да, именно он, — с наигранной скорбью подтвердил Зоторник. — Поправка, ваше величество, — холодно вмешалась Наруко. — Это был граф Аркос. — Маршал, — с внезапной твердостью приказала София, — арестовать их всех немедленно! — Да, ваше величество, — немедленно отозвался фон Гроссберг. — Только без лишнего шума, — добавила София. — Нам не нужен громкий скандал.
Томи, подслушав этот разговор, все сразу понял.
— Нам нельзя терять ни минуты! — шепнул он своим товарищам, и весь их маленький, но решительный отряд поспешил обратно в зал, чтобы предупредить Франца и Сисси о надвигающейся опасности.
Тут Наруко медленно и неуклонно приблизилась к Зоторнику, и он, подняв на нее взгляд, встретился с ее глазами, которые горели таким ярким, красным, презренным огнем, какой может быть лишь у того, кто до глубины души прознал всю гнусность предательства и готов был стать самим демоном возмездия, чтобы рвать и метать, карая всех изменников без пощады.
И только Зоторник собрался что-то вымолвить в свое оправдание, как Наруко левой рукой, с нечеловеческой силой, вцепилась в его грудки, резко рванула на себя, вытащила его из кресла и со всей накопившейся в ней яростью швырнула на пол. Сам Зоторник, ударившись о паркет, испытал невыносимую, пронзающую всю грудь боль; ему почудилось, что у него треснули ребра, и он застонал, не в силах подняться.
— Наруко! Что вы делаете? — с испугом, но и с некоторым укором проговорила София, отшатнувшись. — А разве непонятно? — холодно, без тени сомнения ответила Наруко. — Хочу устранить угрозу, что годами плетет свои грязные интриги за вашей спиной, ваше величество.
Она присела над корчащимся от боли Зоторником и достала один из своих смертоносных, отточенных сунбонов, на кончике которого поблескивала капля яда.
— Знаете, советник, — с ледяным спокойствием произнесла она, — я долго думала, что вы — человек разумный и расчетливый. Но похоже, что я жестоко ошиблась. А ошибки, особенно такие, нужно устранять. Непоправимо. — Что вы задумали? — напряженно, с растущим ужасом спросила София. — В этом сунбоне, — безжалостно пояснила Узумаки, — содержится яд, от которого нет противоядия. Я намерена устранить вашего советника, чтобы он больше никогда не мог плести свои паутины и вредить тем, кто ему доверял. — Не стоит этого делать, — тихо, но властно сказала София. — Вы уверены? — не отводя взгляда от Зоторника, спросила Наруко. — Ведь диадема и все драгоценные камни были похищены именно по его вине. И, — добавила она с укором, обращенным уже к самой императрице, — по вашей собственной неосмотрительности тоже. — Я все понимаю, — с трудом выговорила София, — но сегодня во дворце собралось много знатных людей, и мне не нужно, чтобы это… это беззаконие вышло наружу и стало достоянием света.
Маршал фон Гроссберг и его заместитель, взяв с собой шестерых солдат, отправились выполнять полученный от императрицы приказ об аресте венгерских гостей. В это самое время в главном зале, залитом светом сотен свечей, продолжала литься легкая, грациозная музыка, и пары, сверкая драгоценностями и улыбками, плавно кружились в танце, совершенно не подозревая о надвигающейся грозе.
Герцог Макс и его супруга Людовика мирно сидели на бархатном диване, наслаждаясь музыкой и с тихой, умиротворенной радостью наблюдая, как танцует их дочь и другие молодые люди. Но вот дверь в зал внезапно распахнулась, и это резкое движение сразу привлекло внимание Макса.
— М? Что случилось, Томи? — спросил он, увидев взволнованное лицо мальчика. — Нужно немедленно предупредить всех венгров! — запыхавшись, выпалил Томи. — Их арестуют с минуты на минуту! — Что? — с неподдельным недоумением переспросил герцог, не сразу веря услышанному. — Нет времени объяснять! — настаивал Томи. — Спешите, пока не поздно! — Поздно, — с горькой покорностью произнес герцог, заметив, как к танцующим уже направляется группа солдат во главе с самим маршалом. — А почему вы не арестовали Андраши и его подружку? — громко, с раздражением спросил маршал фон Гроссберг у своего заместителя, заметив, что те все еще продолжают танцевать. — Увольте, господин маршал, — с почтительным, но твердым поклоном ответил заместитель. — Ида Ференци танцует с самим принцем Францем, а граф Андраши — с принцессой Элизабет. Мы не посмели прервать танец высочайших особ. — Немедленно выполнять приказ! — грозно, не терпящим возражений тоном приказал маршал, и солдаты, переглянувшись, двинулись вперед, чтобы нарушить безмятежность бала и совершить то, что им было велено.
Заместитель маршала что-то тихо сообщил на ухо Моргашу, и тот, кивнув, немедленно последовал за ним, покидая шумный зал. Герцог Макс, желая предупредить остальных, пригласил свою супругу Людовику на танец, дабы под видом неспешного вальса передать тревожную весть. И вот, во время плавного движения по кругу, Макс искусно столкнулся с Андраши:
— «Будьте осторожны. Всех венгров арестовывают,» — тихо, едва шевеля губами, сообщил он.
Андраши, не изменяя выражения лица, лишь чуть заметно кивнул, давая понять, что понял все. На следующем круге Макс так же ловко приблизился к Францу:
— «Принц, пожалуйста, потанцуйте с моей дочерью,» — тихо попросил он, и Франц, встретившись с ним взглядом, так же молча кивнул в знак согласия.
Танец продолжался, и вот уже Франц, танцующий с Идой, и Андраши, кружащийся с Сисси, в такт музыке обменялись партнершами, совершив этот маневр с такой естественностью, что он остался незамеченным для большинства гостей.
Но в это мгновение в зал вошли шесть гусар, посланных маршалом. Они стали внимательно, но стараясь не привлекать внимания, искать Андраши и Иду. Заметив венгров в толпе танцующих, солдатам, дабы не поднимать шум и не нарушать ход бала, пришлось самим изобразить из себя танцующие пары, встав в общий круг и неуклюже подражая его движениям.
Макс с Людовикой и Андраши с Идой, продолжая танцевать, медленно, но неуклонно перемещались к потайной двери, ведущей в катакомбы дворца, и, наконец, воспользовавшись моментом, поспешили выбраться наружу, не забыв захлопнуть тяжелую дверь прямо перед носом преследовавших их гусар.
— Я не покину своих товарищей! — с горячностью проговорил Дьюла, разворачиваясь, чтобы вернуться в зал. — Ты им не поможешь сейчас, Андраши, — твердо сказал Макс, останавливая его рукой. — Но не стоит слишком волноваться. Все еще может обернуться в нашу пользу.
Сев в ожидавшую их карету, герцог Макс и Людовика направились к главному выходу. Но у ворот их уже ждали стражники с зажженными факелами.
— А теперь что не так? — с притворным спокойствием спросил герцог, выглядывая из окна.
— Дан приказ обыскать все отъезжающие кареты, — сухо ответил стражник.
Макс и Людовика, обменявшись быстрыми взглядами, вышли из экипажа, и стража немедленно приступила к тщательному, неторопливому обыску, обшаривая каждый уголок кареты при свете факелов.
В это же время в кабинете императрицы Софии собрались: сама государыня, советник Зоторник, Наруко, Франц, Сисси, Карл, Хелена и маршал фон Гроссберг. София, стоя у своего письменного стола с видом глубокой озабоченности, сообщила всем о похищении фамильной диадемы и драгоценных камней.
— Быть не может! — воскликнула Сисси, первая нарушив тягостное молчание. — Венгры не могли совершить такой мерзкий поступок, да еще в такой ответственный для всех нас момент! — Смею… уверить вас, — с трудом, преодолевая боль от поврежденных ребер, проговорил Зоторник, — что… венгра я узнаю… сразу, принцесса. К тому же… внезапное исчезновение Андраши и его друзей… красноречиво говорит о том… что и они замешаны в этом грязном деле.
Франц, Карл, Сисси, а также Хелена и маршал, слушая прерывистую, хрипящую речь советника, не могли понять причину его столь странного состояния. Лишь одна София, бросая на Наруко выразительные взгляды, понимала, в чем дело, и ей было крайне неприятно и стыдно это слушать.
— Так или иначе, — твердо произнесла императрица, — эта пропажа вынуждает меня принять непростое решение. Франц, я пока отменяю вашу свадьбу.
Франц и Сисси, с прекрасно разыгранным огорчением, бросились друг к другу в объятия. Хелена не могла скрыть торжествующей улыбки, но, встретившись взглядом с горящими красными глазами Наруко, вздрогнула и поспешно отвела глаза, охваченная внезапным страхом.
— В эту минуту… вор, должно быть… уже на пути к Венгрии, — снова, через боль, выговорил Зоторник. — Твой долг — вернуть украшения, Франц, — продолжила София, и голос ее звучал непреклонно. — Лишь человек императорской крови может прикоснуться к диадеме. Тебе дадут надежный эскорт. — К чему же эскорт? — возразил Франц. — Если я вынужден ехать в Венгрию, то поеду инкогнито и без солдат. Иначе это будет расценено как вторжение, а не как дипломатическая миссия. — И я поеду с тобой, — немедленно отозвался Карл. — Так мы удвоим наши шансы на успех. — Кстати, — с притворной участливостью вмешалась Хелена, — мне стало интересно. Что это с вами стало, Зоторник, а точнее — с вашим голосом? — Это… Наруко постаралась, — с трудом выговорил советник. — Почему-то я не удивлен, — холодно заметил Франц. — Если Наруко вас так «приложила», значит, вы снова перешли ей дорогу. Помнится, вы уже однажды злили ее, и она перебросила вас через стол. Вы тогда еще кое-как уцелели. Но в этот раз… я удивлен, что вы вообще не скончались. — Что ты такое говоришь, Франц? — с упреком спросила София. — А что? — пожал плечами Франц. — Ему не следовало делать того, что он сделал, и тогда ничего этого бы и не было.
Позже, когда решение было принято, Франц и Карл, сев на своих быстрых скакунов, поспешили прочь из дворца — на поиски похитителя фамильной реликвии. Во дворце остались Сисси и Наруко. Та тихо подошла к ней сзади и обняла. Сисси, все еще наблюдая в окно за удаляющимися фигурами, облокотилась на Наруко, положив свою голову ей на плечо, в немом и горьком понимании той сложной игры, в которую они все были вынуждены играть.
