Часть 41 Кораблекрушение.
11 февраля 2026 г., 14:07
Желая нагнать яхту Константина Лапосоуса, Наруко, Сисси, Франц и мальчик Томи отыскали у причала небольшую рыбацкую лодку, ветхую, пропахшую селедкой и смолой. Улавливая попутный, но слабый ветер, они поставили парус из грубой брезентовой ткани, и неуклюжее суденышко, словно нехотя, стало удаляться от берега. Сисси, сидя на жесткой скамье, пребывала в состоянии мучительной озадаченности, всем существом своим не понимая, как могло случиться, чтобы «Пилигрим», этот надежный, почти родной дом, оставил их на диком острове.
— Не понимаю, что же могло случиться? Каким образом «Пилигрим» уплыл без нас? — проговорила она, и в голосе ее звучала не просто досада, а глубокая, щемящая тревога, нарушающая естественный порядок вещей. — Наверное, папа Макс так спешил домой, в Поссе, что забыл подождать, — с детской, простодушной непосредственностью высказал Томи. Предположение это вызвало у Франца короткий, одобрительный смех, и даже на губах Сисси мелькнула улыбка, но Наруко оставалась серьезной, лицо ее было неподвижно и сурово, будто вырезано из темного дерева. — Нет, Томи, — начала Сисси, и голос ее вновь стал тяжел. — Как бы ни хотелось папе скорее вернуться, он не бросил бы нас. Ни за что на свете. — Там, на Аримане, не стоит проводить медовый месяц, — пошутил Франц, искоса, с привычной легкостью поглядывая на Наруко. — Очень смешно, Франц, — рявкнула Наруко, и в ее сухости прозвучало раздражение, которое заглушало всякую шутку. — Я сомневаюсь, чтобы Константин и его команда взяли и уплыли. В этом нет ни смысла, ни причины. — Возможно, на корабле произошел мятеж, — предположил Франц, уже более серьезно, испытующе глядя на своих спутников. — Мятеж? — удивилась Сисси, и глаза ее расширились от этого чуждого, страшного слова. — Но почему вы так решили? — Честно говоря, я и сам плохо представляю, — медленно проговорил Франц, всматриваясь в даль, где едва виднелась точка паруса. — Но мы все узнаем… Если догоним. А догнать, — он помолчал, оценивая ход утлой лодчонки, — будет не просто. — Насчет мятежа, Франц, я сомневаюсь, — отрезала Наруко, и ее слова падали, как отточенные камешки. — Команда Константина невелика. Всего семь человек, проверенных и верных. Мятеж тут отпадает. — Тогда что же? — спросил Франц, и в его вопросе уже не было легкости, а лишь сосредоточенное раздумье. — Скорее всего, произошел захват судна, — ответила Наруко, и сказала это так просто и ясно, будто констатировала давно известный факт. — Но кому понадобился «Пилигрим»? — воскликнула Сисси, чувствуя, как холодная дрожь пробегает по спине. — Граф Аркос, — без колебаний произнесла Наруко. — И двое наемных бандитов под видом матросов. Они проникли на корабль и захватили его. Возможно, это случилось еще в Венеции. Я, — добавила она с холодным, беспощадным спокойствием, — могла бы выбросить их за борт, но зная тебя, Сисси, ты бы не позволила. — Верно! Я не хочу, чтобы ты вредила людям! — вскрикнула Сисси, и в этом крике был весь ее мягкий, непримиримый к жестокости характер. — В любом случае, — заключила Наруко, не споря и не оправдываясь, а лишь констатируя необходимый путь действия, — сейчас все наши мысли должны быть об одном: следовать за «Пилигримом» и не потерять его из виду. Все остальное — потом.
И, повернувшись к парусу, она всем своим существом, напряженным и целеустремленным, будто вобрала в себя волю всей этой маленькой группы, оставшейся среди безбрежного, равнодушного моря.
А пока Наруко излагала свои мрачные предположения, внимание мальчика Томи, неспособного надолго удерживаться в тревожном мире взрослых загадок и предательств, уже было поглощено иным. Он и его верная белка Щелкун, сидя у него на плече и тонко поводя носом, всматривались в темную, бездонную воду, подрагивавшую от бега лодки. Вдруг Томи весь вздрогнул, тело его напряглось, как тетива, и он, не отрывая загипнотизированного взгляда, ткнул маленьким, грязным пальцем за борт.
— Смотрите… там кит! — выдохнул он, и в его шепоте был не детский восторг, а первобытный, животный ужас. — Нам конец!
Слова его, прозвучавшие так неожиданно и торжественно, сперва вызвали лишь улыбку. Франц, сбитый с толку серьезностью тона, коротко хмыкнул, а Сисси, с облегчением ухватившись за этот нелепый повод отвлечься от тяжких дум, мягко усмехнулась.
— Брось, Томи, — сказала она, и в голосе ее прозвучала снисходительная насмешка старшей сестры. — В Адриатике киты не водятся. Это всем известно. — Я сам видел! — упрямо, со всей силой детской уверенности, не терпящей сомнений, возразил мальчик. — Он большой и тёмный, под самой водой. Это точно кит!
И тогда вмешалась Наруко. Она повернула голову, и взгляд ее, холодный и аналитический, скользнул по встревоженному лицу Томи, а затем устремился в темноту моря.
— Не понимаю, почему вы смеётесь, — произнесла она спокойно, почти отрешенно. — Он может быть прав. - Франц с искренним удивлением посмотрел на нее, ожидая увидеть на ее лице тень шутки, но не нашел ничего, кроме привычной сосредоточенности: — Ты правда считаешь, что в этих водах, прямо здесь, могут быть киты? — переспросил он, и в его голосе зазвучало недоумение. — Мы в Адриатическом море, — ответила Наруко тем ровным, поясняющим тоном, каким говорят очевидные, но упущенные из виду истины. — А оно соединено со Средиземным. В Средиземном море киты, особенно малые полосатики или кашалоты, встречаются. Редко, но встречаются. Мир велик, и пути морских тварей неисповедимы. - Она снова наклонилась к борту, всматриваясь в пучину, и продолжала, будто размышляя вслух, для самой себя: — Обычно здесь, у берегов, видят дельфинов. Они куда привычнее этим тёплым, солёным водам. Но иногда… иногда крупный, одинокий зверь, движимый голодом, смутной памятью предков или просто сбившись с пути, может зайти и сюда, в эти узкие проливы, следуя за косяком рыбы. Случайность. Но разве не из случайностей сплетается вся наша жизнь сейчас?
И в этих ее словах, произнесенных тихо, над темной, таящей неведомые глубины водой, вдруг почувствовалась не просто возможность кита, а нечто большее — символ всей непредсказуемости и грозной мощи той стихии, в которой они сейчас находились, крошечные и беспомощные.
Тот самый таинственный и страшный «кит», о котором с детской прозорливостью подумал мальчик Томи, действительно двигался в темных водах, направляясь к мрачным скалам Аримана. Но это была не живая тварь, а творение человеческого ума и страха — субмарина профессора Раульфа, неуклюжая, похожая на огромную ржавую сигару, внутри которой, обливаясь потом и задыхаясь от жара и испарений, трое шпионов Зоторника изо всех сил крутили педали привода. Желая опередить время и задержать кронпринца с семьей Витильсбах, они спешили, движимые не доблестью, а животным страхом перед своим повелителем.
Когда странный снаряд, с глухим шипением выпустив воздух, оказался на поверхности в тихой бухточке, один из людей, бледный и пошатываясь от усталости, откинул тяжелый люк и выбрался наружу, жадно глотая свежий ночной воздух. Но едва он ступил на скользкий корпус, как почувствовал сильный толчок — субмарина, неустойчивая на волне, качнулась, — и он грузно шлепнулся в холодную воду по пояс, выругавшись хрипло и безнадежно.
— Не крути больше педали, приплыли, — рявкнул из люка второй, его голос был груб от напряжения и раздражения. Он вылез вслед, тяжело опираясь на борт, и лицо его, испачканное машинным маслом, искажала гримаса отвращения к этому адскому аппарату. — Ох… ноги мои, — простонал третий, выползая последним и тут же опускаясь на сырой песок, чтобы растирать онемевшие, дрожащие мускулы. — Этими проклятыми изобретениями… Если опять мотор заглохнет в открытом море… Нет, клянусь, я больше не сяду крутить эту шарманку, хоть режь меня.
Выбравшись все трое, они, кряхтя и покряхтывая, как впряженные в непосильную ношу волы, принялись вытягивать тяжеленную железную сигару на пологий берег. Сухая жвалка каната врезалась в ладони, ноги скользили по мокрым камням.
— И взяли… ну-ка, дружнее! — сквозь зубы, с надрывом говорил первый, и в его словах была не команда, а жалобное заклинание, призванное умолить собственную усталость. — Кончай хныкать, тяни, не ленись! — огрызнулся второй, но в его окрике не было силы, а лишь та же самая, доведенная до злости беспомощность. — А я интересно, что делаю? Разве не тяну? — нервно, почти плача от обиды и изнеможения, отозвался первый. - Вдруг третий, самый молодой и, казалось, наиболее остро чувствующий весь ужас их положения, произнес, глядя в темноту, где угадывались очертания острова: — Молю Бога, чтобы мы успели… поймать герцога и графа. Помните, что сказал господин Зоторник? — Он замолчал, и в этом молчании повисло нечто более тяжелое, чем влажный канат. — Или успешно выполнить задание… Или…
Последнюю фразу он не договорил, да и не нужно было. Все и так понимали, что ждет их в случае неудачи. Эта недоговоренность, этот оборванный на полуслове приговор, был страшнее любой конкретной угрозы. Он висел над ними в прохладном ночном воздухе, холоднее морской воды, заставляя с новой, отчаянной силой рвануть неподъемную тяжесть железа по песку. Они тянули не просто лодку — они тянули свое жалкое существование, каждый момент которого теперь был отсчетом до расплаты.
Между тем небо над Адриатикой, до того ясное и спокойное, стало сгущаться свинцовою тяжестью. Начался шторм — не внезапный, а подступавший исподволь, как замысел злого ума. Сперва ветер завыл в снастях протяжно и тоскливо, потом, набирая силу, принялся яростно гнать перед собою волны, которые из ласковых холмов превратились в грозные, пенистые валы. Вода, недавно столь послушная, взбунтовалась, и это брожение стихии немедленно нашло отклик в слабых человеческих организмах. Сильнее всех оно повлияло на двух так называемых матросов — Барбоне и Драконьего, нанятых графом Аркосом не за морские закалки, а за грубую силу и тупую преданность. Не выдерживая мертвой, раздирающей душу качки «Пилигрима», оба они, бледные как смерть, чувствовали, как их желудки, не признавая никакой субординации, восстают против них и мучительно стремятся извергнуть наружу всё, что было принято внутрь в более спокойные времена.
— Ах, Барбоне, — застонал Драконий, прижимаясь лбом к холодному борту, — как же мне скверно… Будет ли этому когда-нибудь конец? — Подумай про миллион лир монсеньора Аркоса, — также со стоном, но с усилием воли проговорил Барбоне, закрывая глаза, чтобы не видеть скачущего горизонта. — Подумай про них крепко… и, может статься, снова станет легче.
В это самое время сам граф Аркос находился на капитанском мостике. Он стоял, напряженно вглядываясь в сторону скрытого теперь пеленой дождя и тумана острова Ариман. Что он надеялся там разглядеть — маяк ли, сигнал ли, или просто утешал себя иллюзией контроля — было неясно. В углу рубки, тесня друг друга, сидели его пленники: герцог Макс, Константин Лапосоус и несколько членов команды, все со связанными за спиной руками. Внезапно Аркос обернулся от иллюминатора, и на лице его, искаженном торжеством и болезненной нервозностью, появилась кривая усмешка.
— Ха-ха-ха-ха! — засмеялся он резко и сухо, но смех его тотчас же перешел в надсадный, раздирающий грудь кашель. — Кхе-кхе… Похоже… похоже, я вновь на коне, дрожащий герцог… — хрипло выговорил он, уже одерживая приступ. — Временно, — спокойно, но с металлом в голосе проговорил Макс, не опуская глаз. — Уверен, вы вновь опростоволоситесь, граф. Вам не впервой. — Это мы ещё посмотрим! Кхе-кхе… — рявкнул Аркос, но кашель снова скрутил его, сделав угрозу жалкой и болезненной. — Лично я и так всё прекрасно вижу, — продолжал Макс с той же ледяной ясностью. — Точнее, слышу. Машина работает с перебоями. — Ась? Что? — Аркос насторожился, прислушиваясь сквозь шум бури. И правда, ровный гул паровой машины стал прерывистым, захлебывающимся. — Машина встала?.. Что на этот раз?! — выкрикнул он уже с сердцем и бессильной злобой, выдавливая слова сквозь хрип.
Выйдя на заливаемую брызгами волн палубу, он увидел двух своих «моряков». Они стояли, неестественно выпрямившись и уцепившись за леера, лица их были землисто-зеленого цвета, выражая полную капитуляцию перед морской болезнью.
— Эй! Драконий, Барбоне… Вы что тут делаете? — хрипло спросил Аркос, и в его вопросе звучало больше презрения, чем гнева. — Эх… так просто… дышим… свежим воздухом, монсеньор… — хрипло, делая паузу на каждой волне тошноты, ответил Барбоне. — Ясно, — коротко и недовольно вырвалось у Аркоса. Он махнул рукой, отмахиваясь от их немощи, как от досадной помехи. — Тем временем в котле кончается уголь. Ты, Барбоне, на штурвал. Курс норд-вест. Держать, что бы ни было. А ты, Драконий… иди за мной в машинное отделение. Там, видно, опять эти господа механики что-то напутали.
И оба несчастных, повинуясь не столько приказу, сколько животному страху перед тем, кто платит миллион лир, покорно, с видом обреченных, поплелись исполнять свои обязанности, в то время как яхта, подчиняясь то ли рулю, то ли слепой ярости стихии, продолжала свой опасный путь в сердце разыгравшегося шторма.
Спустившись в жаркое, грохочущее нутро машинного отделения, граф Аркос, задыхаясь от угольной пыли и испарений масла, попытался показать Драконьему, что же теперь требуется делать. Сам он, сбросив дорогой сюртук, который тут же запачкался в саже, взял в свои, не привыкшие к грубому труду, руки тяжелую лопату и принялся с каким-то лихорадочным, неестественным усердием швырять уголь в ненасытную пасть топки.
— Раз… два… раз… — хрипло отсчитывал он, и в этом счете был не столько ритм работы, сколько отчаянная попытка заглушить и кашель, и внутреннюю дрожь. — Главное — не сбиваться с ритма… Если хорошенько сконцентрируешься… забудешь и про качку, и про морскую болезнь…
Но в этот самый миг «Пилигрим», подхваченный особенно мощным валом, накренился так сильно, что железные плиты пола ушли из-под ног. Аркос, поскользнувшись на угольной крошке, грузно рухнул навзничь, а Драконий, не успевший даже понять суть урока, шлепнулся рядом. Они лежали, сплетясь в нелепую кучу, среди грохота и шипения пара, и в этом унизительном падении было что-то символическое — падение всех его тщательно выстроенных планов перед слепой силой стихии.
— Кхе-кхе… Чёрт!.. Что там происходит? — прохрипел Аркос, с трудом поднимаясь и чувствуя, как боль от удара смешивается со знакомой, тлетворной болью в груди.
Бросив лопату и даже не взглянув на Драконьего, он поспешно, почти бегом, покинул это адское пекло, оставив нового «кочегара» наедине с непонятным ему механизмом и собственным страхом. На мостике дела были немногим лучше. Барбоне, вцепившись в штурвал обеими руками, с тупым напряжением в лице пытался удержать стрелку компаса на злополучном «норд-весте», будто от этого зависела сама его жизнь.
— Есть, капитан… Слушаюсь… — хрипло бубнил он в пространство, повторяя заученную фразу, смысл которой едва ли доходил до его сознания, отуманенного тошнотой. - И тут, запыхавшийся, в засаленном жилете и с черными разводами на лице, появился Аркос. Он хотел спросить о курсе, о ветре, но его опередил голос из угла: — Хорошенькая у вас команда, капитан Аркос, — спокойно, с ледяной иронией произнес герцог Макс. И это замечание, такое точное и неопровержимое, подхватили остальные пленники. Сначала тихое, потом все более громкое, горькое и освобождающее, их смех прокатился по рубке, заглушая на мгновение вой ветра в снастях. - Аркос, не отвечая, резко дернул Барбоне за плечо, оттащив его от штурвала: — Брось их всех… на самое дно трюма… живо! — прошипел он, и в его хрипе кипела ярость, смешанная с унижением. — О, не могу, мой капитан, — простонал Барбоне, испуганно косясь на связанных людей. — Одному… я не справлюсь… — Ох, и откуда же… взялись такие матросы на мою голову?.. — чуть не зарыдал от бессилия Аркос, что вызвало новый, уже откровенно издевательский взрыв смеха у заложников. — Вы сами их наняли, граф, — невозмутимо заметил Макс. — Вероятно, исходя из их выдающихся мореходных качеств. Может, вам всё же помощь потребуется? С нами, знаете ли, куда спокойнее было бы. — Как-нибудь… обойдусь!.. — выкрикнул Аркос, давясь яростью. — Также, как и без вашего… дешёвого юмора!.. Кхе-кхе… — Приступ кашля скрутил его, заставив схватиться за грудь, где под пальцами чувствовалось нездоровое, лихорадочное биение сердца. — В чём дело, граф? Вам нездоровится? — с напускным участием спросил Макс. — Это… эта чёртова Наруко… Моё состояние… это всё её рук дело… — пробормотал Аркос, и в его словах, помимо злобы, прозвучала странная, почти суеверная убеждённость, как если бы он искал причину своего внутреннего и внешнего краха в чужом, необъяснимом злом умысле. — Да-да, конечно, — с недоверчивой усмешкой проговорил Макс. — Вы ещё что-нибудь придумайте. Скажите, что шторм — тоже её происки. — Мне некогда с вами препираться!.. Ну, все вниз! Марш! — окончательно сорвавшись на хриплый крик, скомандовал Аркос.
Пленники, перестав смеяться, тяжело поднялись и, подталкиваемые Барбоне, покорно двинулись к выходу. Аркос, опершись о штурвал, смотрел им вслед, и в его взгляде была не победа, а лишь горькое, одинокое раздражение.
— А ты, Барбоне… — бросил он вдогонку своему последнему «моряку», — не забудь… Курс на норд-вест… Держать, пока не скажу…
И, оставшись один на качающемся мостике, граф Аркос почувствовал всю гнетущую тяжесть своего мнимого капитанства. Он командовал кораблём, который не слушался, людьми, которые ничего не понимали, и собственным телом, которое с каждым часом изменяло ему всё больше. А впереди, в кромешной тьме шторма, его ждала лишь неясная цель и тень той самой Наруко, чьё имя стало для него синонимом рока и возмездия.
Тем временем на рыбацкой лодке, этой крошечной скорлупке, брошенной в кипящую пену адриатического шторма, каждый был поглощен своей борьбой с разъяренной стихией. Франц, с лицом, обветренным и серьезным, из последних сил пытался уловить в рвущихся шквалах хотя бы подобие попутного ветра, ловко управляясь с рвущимся из рук реем. Наруко и Сисси, стоя по колено в ледяной воде, захлестывающей лодку через низкие борта, безостановочно и молча, одним лишь мерным движением вычерпывали ее жестяными бадейками — бесконечная, сизифова работа, от которой немели руки, но остановка которой означала бы неминуемую гибель. И лишь мальчик Томи, чья детская натура, неспособная долго выносить однообразный ужас, искала точку опоры вовне, не отрывал глаз от силуэта «Пилигрима», то появлявшегося, то исчезавшего за гребнями волн.
— Смотрите! «Пилигрим» снова тронулся с места! — вдруг вскрикнул он, и в его голосе, заглушаемом воем ветра, прозвучала не тревога, а почти радость, как если бы движение знакомого судна само по себе было залогом спасения. - Франц бросил взгляд через плечо, и губы его скривились в горькую усмешку: — Ну, вот и не везет, — отчаянно проговорил он, чувствуя, как под пальцами со скридом расходится грубая ткань паруса. — Парус порвался окончательно. В лодке — воды по колено. Так мы их, пожалуй, только чудом и догоним. Если догоним вообще. — Но смотри же, Франц! — не унимался Томи, тыча мокрым пальцем в серую мглу. — Они не просто идут… Они развернулись! Кажется, они повернули к нам!
Сисси, на мгновение прекратив свою работу, подняла голову. Капли соленой воды стекали по ее лицу, смешиваясь со слезами усталости, но в глазах ее, больших и доверчивых, загорелся тот самый крошечный огонек надежды, который поддерживает человека в самые темные часы.
— Видите, дядя Франц? — наивно и торжественно проговорила она. — Я же говорила. Когда дела идут совсем уже плохо, всегда случается чудо. Оно должно случиться. - Наруко, не прерывая монотонного движения руки, выплескивающей воду за борт, холодно и трезво возразила: — Чудо, может, и случается, Сисси. Но вот гарантий, что они, подойдя, подберут нас, — нет никаких. Подумай сама: кто сейчас на том борту?
На борту же «Пилигрима» в это время граф Аркос, преодолев приступ слабости, вышел на залитую волнами палубу, чтобы вдохнуть полной грудью соленого, несущего избавление от угара машинного отделения воздуха. Цепляясь за поручни, он с трудом пробирался к корме, и в его воспаленном сознании, под аккомпанемент стона ветра и скрежета такелажа, уже начали рождаться победоносные картины. Он видел себя уже не беглым заговорщиком, а триумфатором, входящим в мрачный кабинет канцлера Зоторника.
— Вот и всё… — бормотал он хрипло, обращаясь скорее к самому себе, чем к небу. — Канцлер… наверняка… оценит… Он наградит меня… Скоро, совсем скоро я привезу ему… герцога Макса… живого или мёртвого…
Но в этот самый миг «Пилигрим», подхваченный особенно коварным встречным валом, сделал резкий, глубокий крен. Аркос, потеряв на скользких досках опору, отчаянно замахал руками, и лишь чудом, в последнее мгновение, его пальцы впились в холодный, обледеневший металл перил. Он повис, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ноги безвольно болтаются над белой пеной кипящей за бортом бездны. И когда он, собрав последние силы, втянул себя на палубу и прижался спиной к надстройке, в нем, помимо животного страха, поднялось другое, более гнетущее и необъяснимое чувство.
— Но почему же… — прошептал он хрипло, глядя пустыми глазами в бушующую тьму, — почему же мне… так нестерпимо тревожно?..
Это была тревога, не имевшая видимой причины, предчувствие, шедшее не от разума, а из самых глубин его уставшей, отравленной злобой и болезнью души. Он смотрел в сторону маленькой, невидимой ему лодки, будто чувствуя, что само провидение, в лице этого жалкого суденышка, плетущегося за ним по пятам, готовит ему не триумф, а окончательное и бесповоротное крушение всех его замыслов.
Шёнбрунн. В своей обширной, сумрачной кабинете, слабо освещенной единственной лампой под темным абажуром, канцлер Зоторник сидел неподвижно, подобно огромному, хищному пауку в самом центре сплетенной им паутины. Полумрак скрадывал резкие черты его лица, но не мог скрыть тяжести, давившей на его плечи и грудь. Пальцы его, длинные и костлявые, с болезненной осторожностью обхватывали бокал с темной, густой жидкостью — каким-то горьким снадобьем, которое должно было усмирить вечный, тлеющий внутри него огонь. Он медленно помешивал ложечкой, и тихий звон стекла казался в этой тишине погребальным перезвоном. Каждый вдох давался ему с усилием, отдаваясь тупой, разлитой болью где-то глубоко под рёбрами. Он поморщился, зажмурился на мгновение и сделал маленький, жадный глоток. Тепло, жгучее и горькое, разлилось по пищеводу, на миг притупив остроту страдания, но дыхание всё равно оставалось тяжёлым, свистящим, как у старого меха.
— Всё… всё под контролем… — хрипло проговорил он себе под нос, стараясь дышать мелко и осторожно, будто боясь разбудить дремавшую в нем боль.
Вдруг из угла комнаты, из-за бархатного кресла, раздался негромкий, но отчётливый лай. Это был его пес, крошечный, уродливый мопс по кличке Демон, единственное существо, чье присутствие он ещё терпел.
— Ты прав, моя крошка… — прошептал Зоторник, и в его голосе прозвучала неожиданная, жалкая нотка. — Вид у меня поистине жалкий. Вид умирающего бульдога, который ещё рычит, но уже не может укусить. - Он с трудом поднялся из-за стола, костлявой рукой опираясь на толстую, с набалдашником в виде волчьей головы, трость. Позвоночник его хрустнул, как у старого дерева: — От всех этих… бесконечных, глупых забот… и вечных интриг… — продолжал он, начиная медленно, пошатываясь, наматывать круги по персидскому ковру, — у меня открылась эта проклятая язва… Или это рак?.. Да какая, в сущности, разница. Суть одна: тело предает. Оно всегда предает в самый неподходящий момент.
Его тень, уродливо вытянутая, металась по стенам, обтянутым темным дубом, а маленький Демон, сидя на своем бархатном пуфике, лишь поворачивал голову, следуя за хозяином умными, печальными глазами.
— От моих шпионов… ни слуху ни духу… — бормотал канцлер, и его монолог, обращенный в пустоту, был исповедью, которую он не мог держать в себе. — И от этого… никчёмного, тщеславного графа Аркоса… ни весточки… Ничего! Будто канули в воду. А ведь я поставил на него… как на последнюю карту. - Он остановился у высокого окна, за которым хмурилась венская ночь, и прижал лоб к холодному стеклу: — Надеюсь только… что эта дура Элизабет и её юный принц Франц… не доберутся до герцога раньше них… Иначе… — он замер, и в тишине комнаты стало слышно его прерывистое дыхание. — Иначе принц Франц всё узнает. Узнает о старой измене, о моих письмах… о той ночи в Потсдаме… И тогда… бах! — Он щёлкнул пальцами, и звук вышел жалким, сухим. — Карьера Зоторника… исчезнет в дыму, как мираж. Будущий владыка империи… не состоится. Будет только старый, больной интриган, которого ждёт виселица или яд. Конец. Полный и окончательный. - Внезапно дверь кабинета распахнулась без стука, и в щель просунулась бледное, испуганное лицо камеристки Хелены: — Советник… — начала она, запинаясь. — Говори! — рявкнул Зоторник, резко обернувшись, и его хриплый голос заставил девушку вздрогнуть. — Её величество императрица… требует вас к себе. Немедленно. - Не дожидаясь ответа, Хелена исчезла, притворив дверь. Зоторник замер на месте. Казалось, весь воздух разом вышел из его груди: — Всё… — прошептал он, и в этом слове была вся горечь окончательного приговора. — Мой последний час… близок. Она зовет не для аудиенции. Она зовет для расплаты.
Нервная, злая судорога пробежала по его лицу. Проходя мимо пуфика, он, почти не глядя, с внезапной, бессмысленной жестокостью ткнул тростью в сторону собаки. Раздался тонкий, скулящий визг, и Демон отпрянул, поджав хвост.
— Прости меня… мой бедный, глупый Демон… — пробормотал канцлер без всякого раскаяния, глядя, как тварь жмётся в угол. — Как говорится в простонародье… Пришла беда — отворяй ворота. Она уже стучится. - И тогда из самых глубин кабинета, от темной портьеры, ведущей в потайной проход, прозвучал голос. Тихий, чистый, ледяной и абсолютно лишённый страха: — Ваш конец уже близок, господин канцлер, а вы всё еще мечтаете управлять империей, — сказала Иви, оставаясь невидимой в тени. — Жаль, что я не могу убить вас прямо сейчас. Это решило бы множество проблем. И, пожалуй, было бы для вас милосерднее, чем то, что вас ждёт.
Зоторник медленно повернулся к темноте, не испугавшись, а лишь с горьким, беззубым подобием улыбки. Он знал этот голос. И знал, что призрак прошлого, явившийся сейчас, был лишь первым вестником того возмездия, которое уже плыло к нему по штормовым водам Адриатики, неотвратимое, как сама судьба.
Едва тяжелые шаги канцлера затихли в дальнем конце мраморного коридора, как из-за темной драпировки, казавшейся недвижимой частью стены, бесшумно выскользнула Иви Фрей. Движения ее были стремительны, точны и беззвучны, как у тени, хорошо знающей свой путь. Она поспешила через лабиринт потаенных проходов Шёнбрунна — этих холодных, пыльных артерий власти, по которым циркулировали не кровь, а тайны, страхи и доносы. Ее сердце билось не от страха, а от того холодного, сосредоточенного напряжения, которое предшествует развязке.
Достигнув скрытой двери, замаскированной под резной дубовый шкаф в кабинете императрицы, она на мгновение прислушалась, а затем, не производя ни малейшего шума, вошла внутрь. Пространство, залитое мягким светом канделябров, показалось ей после сырого мрака прохода ослепительным. Карл, стоявший у окна, заметил ее первым. Не меняя выражения лица, он лишь чуть заметно поманил ее к себе взглядом, указывая на место за высокой ширмой, откуда все было слышно, но откуда она сама оставалась невидимой. В этот самый момент в дверь главного входа раздался глухой, почтительнейший стук.
— Входите, канцлер, входите, — раздался ровный, но исполненный неотменимой власти голос императрицы Софии.
Дверь отворилась, и Зоторник предстал на пороге. Он вошел не как первый сановник империи, а как осужденный, медленно поднимающийся на эшафот, каждый шаг которого отмеривает последние мгновения жизни. Он был бледен, и в его обычно непроницаемых глазах мелькала тревожная искорка животного страха. Сделав несколько тяжелых шагов по мягкому ковру, он остановился и склонил голову, заложив одну руку за спину, — жест, который должен был изображать почтительность, но выдавал лишь неестественную скованность.
— Канцлер Зоторник, — начала София, и ее голос, обычно холодный и ровный, на этот раз звучал с оттенком недовольства, что для него было страшнее открытого гнева. — Я жду от вас объяснений!
Мысль канцлера, уже приготовившегося к разоблачению, к обвинению в измене, на мгновение замерла в растерянности. Он почувствовал, как внутри его все сжимается от ледяного ужаса, но на лице сохранил подобострастную маску.
— Э-э… Я… Объяснений, да? — забормотал он хрипло, и голос его, этот инструмент, обычно так хорошо игравший на струнах чужих душ, теперь предательски дрожал. — Это просто… Ваше Величество… Недоразумение… Я уверен… — Вчера, — перебила его императрица, отчетливо выговаривая каждое слово, — я ясно и недвусмысленно назначила принца Карла моим наследником. А сегодня утром я с удивлением обнаружила, что еще ровным счетом ничего не сделано для обнародования этой воли. Никто в империи об этом не знает. В газетах — ни слова. Как вы это объясните?
Зоторник медленно поднял голову. Обескуражение, смешанное с диким, почти физическим облегчением, захлестнуло его. Его вели речь не о тайной переписке с врагом, а о бюрократической проволочке!
— Но… — вырвалось у него, и он тут же осекся, с силой возвращая себе контроль. Лицо его приняло выражение озабоченного исполнителя. — Я осмелюсь напомнить вашему величеству… что вы не подтверждали мне эту… эту прекрасную новость официальным рескриптом. Я ждал ваших письменных указаний, дабы действовать с безупречной точностью. - Императрица София слегка смутилась. Ее гнев, столь пышно разгоревшийся, натолкнулся на столь же формальное препятствие: — Ах… Вы правы, — неловко проговорила она, отводя взгляд. — Я ведь забыла отдать распоряжение в канцелярию. — Я сейчас же, сию минуту, исправлю эту оплошность… Весьма досадную оплошность, Ваше Величество, — поспешил подхватить Зоторник, и в его хрипом голосе вновь зазвучали знакомые ноты подобострастной уверенности. — Я извещу все газеты, всех официальных лиц империи, все дворы Европы. Вы можете не беспокоиться. — Минутку, советник, — раздался спокойный, молодой голос.
Карл вышел из тени, и его появление заставило Зоторника внутренне напрячься вновь. Принц подошел ближе, и его взгляд, прямой и ясный, встретился с бегающим взором канцлера.
— Пока вы занимаетесь обнародованием, я возлагаю на вас еще одну задачу — организацию торжественного приема в честь наших венгерских гостей. Я пригласил их в Шёнбрунн. — Чтобы ратифицировать мирный договор, который Франц подписал с полковником Андраши? — с легкой иронией в голосе поинтересовалась София. - Стоявшая позади нее Хелена едва слышно фыркнула, но тут же приняла бесстрастное выражение лица: — Я так рада, что Карл всё-таки берёт на себя обязанности будущего императора, — вдруг прозвучал новый, мелодичный и игривый голос из-за ширмы. - Иви Фрей вышла на свет, совершив перед императрицей безукоризненный, почти театральный реверанс. Все присутствующие замерли: — Простите, а вы кто? — удивленно спросила София, оглядывая незнакомку с ног до головы. — Позвольте представиться, Ваше Величество. Иви Фрей, — произнесла девушка, и в ее низком поклоне была грация и дерзость одновременно. — Она… моя невеста, — подтвердил Карл, и в его голосе, несмотря на твердость, внимательное ухо могло бы уловить легкую, преднамеренную фальшь, необходимую в этой игре. — Я надеялась, что ты женишься на Хелене, — сухо заметила императрица, бросив взгляд на свою фаворитку, лицо которой стало каменным. — Матушка, — тихо, но с такой непреклонной твердостью, что в комнате воцарилась тишина, сказал Карл. — Если ты не хочешь, чтобы я отрекся от трона, как Франц, то позволь мне самому выбрать ту, с кем мне делить жизнь.
В этой фразе, произнесенной почти шепотом, было больше власти и решимости, чем во всех громких указах. Императрица София отступила, сраженная этим неожиданным ультиматумом. А канцлер Зоторник, поняв, что сейчас не время для его присутствия, еще ниже склонил голову и, пятясь, почти бесшумно покинул кабинет, торопясь вернуться в свой сумрачный кабинет, где его ждали лишь боль, собака и грызущая душу тревога. Этот миг унижения и странной, двусмысленной отсрочки он воспринял не как облегчение, а как новое, еще более изощренное испытание, посланное ему судьбой, которая, казалось, теперь играла против него не только через бурное море, но и в самом сердце его цитадели.
Вернувшись в свой кабинет, канцлер Зоторник запер дверь на ключ, и лишь тогда дал волю той дрожи, что мелко трясла его костлявые руки. Воздух здесь был густым, спертым, пропитанным запахом лекарств, старой бумаги и его собственного, больного страха. Он тяжело опустился в кресло, откинув голову на высокую спинку, и закрыл глаза, но за веками ему вновь виделось холодное, требовательное лицо Софии и ясный, неумолимый взгляд Карла. Эти образы жгли его изнутри, как раскаленные угли.
Молча, с автоматическими движениями, он приготовил себе еще одну настойку — густую, темную, горькую, как сама его участь. Разговор с императрицей и это внезапное, дерзкое вмешательство принца вызвали в нем не просто злость, а нечто большее — чувство глубокого, унизительного потрясения основ. Власть, та самая власть, которую он так долго и тщательно выстраивал вокруг себя, подобно крепостной стене, вдруг дала трещину, и сквозь нее задул ледяной ветер перемен. Забыв на миг о язве, грызущей его желудок, он одним движением опрокинул бокал, и жгучая жидкость обожгла горло, на мгновение затмив внутреннюю боль.
— Мир… — прошипел он хрипло, сжимая пустой бокал до побеления костяшек. — Мир… Только об этом теперь и говорят. Эта слабость, это предательство интересов империи возведено в добродетель! И эта… эта никем не званая прислуга, эта Иви… как она смеет вставать и вещать об этом, как пророк! Кто дал ей право?
В этот момент к его ноге, тихо ступая по ковру, подошел пес Демон. Существо, уродливое и преданное, село рядом, устроив свою морщинистую морду ему на колени, и смотрело вверх умными, печальными глазами, будто читая в душе хозяина.
— Да кто она такая, а? — продолжал Зоторник, машинально проводя дрожащей рукой по гладкой голове собаки. — Кто она, чтобы встревать в разговор коронованных особ? Мир… Мир… Они мечтают о мире, а я… я скоро сдохну, как последняя псина, забытая всеми в этом дворце.
Пес, словно понимая каждое слово, отрицательно помотал головой, издав тихий скулеж. Этот безмолвный ответ твари, казалось, отрезвил канцлера. Он отстранил собаку и медленно поднялся, начав свой привычный, нервный круг по кабинету. Трость глухо стучала по дубовым пластам пола.
— Слишком легко… я сдаюсь, — пробормотал он сам себе, и в его голосе зазвучали ноты не привычной злобы, а холодного, аналитического расчета. — Э-эм… Почему бы, в самом деле, не воспользоваться ситуацией? Почему бы не обратить этот приезд мерзких, гордых венгров… не во вред, а на пользу? На во вред им и этому глупому миру…
Он остановился у окна, глядя в ночь, но уже не видел темноты. Перед его внутренним взором разворачивались иные картины: столы, уставленные яствами, лица гостей, полные показного доверия… и возможность. Та единственная, зловещая возможность.
— Ведь наверняка можно… что-нибудь организовать, — прошептал он, и его тонкие губы растянулись в беззвучной, страшной улыбке. — Небольшую провокацию. Незначительный инцидент. Чашу, переполненную давней ненавистью… Да, надо подумать. Тщательно обдумать.
В его душе, всегда плодородной для темных замыслов, уже начала прорастать новая, ядовитая мысль. Чувство унижения и бессилия начало медленно переплавляться в знакомую, живительную энергию интриги.
— Недаром же в простонародье говорят… — хрипло произнес он вслух, поворачиваясь от окна. На лице его играли отблески огня из камина, делая его похожим на древнего, злобного духа. — Нет худа без добра… Хе-хе-хе-хе…
Его смешок, сухой и колючий, как осенняя листва, внезапно перешел в новый, еще более мучительный приступ кашля. Он схватился за грудь, согнувшись пополам, и долго не мог откашляться. Но даже сквозь эту физическую агонию в его воспаленных глазах светилась уже не безысходность, а жестокая, не угасающая решимость. План, смутный и опасный, уже родился в глубине его измученного сознания. И этот план обещал не мир, а новую, еще более разрушительную бурю.
Между тем на бушующих водах Адриатики происходила своя, малая и отчаянная драма. Яхта Константина Лапосоуса, «Пилигрим», этот белый, стройный корабль, который так недавно был для них домом и гарантией безопасности, медленно, преодолевая напор волн, приближалась к их утлой лодчонке. Каждый ее поворот, каждое движение теперь были наполнены для беглецов величайшим смыслом. Мальчик Томи, забыв и холод, и страх, вцепился в скользкий борт своими окоченевшими пальцами и, встав во весь свой невеликий рост, принялся отчаянно махать руками, крича что есть мочи в свистящую пустоту шторма.
— Эй! На корабле! Мы здесь! Эй-ей! — вопил он, и его детский, тонкий голосок, бессильный против рева стихии, казалось, должен был затеряться и умереть, не долетев и до половины расстояния. Но он кричал с той упрямой, слепой верой, которая свойственна лишь детям, верящим, что мир обязательно должен их услышать. - Сисси, перестав на миг вычерпывать воду, смотрела на приближающийся корабль с наивным, просиявшим облегчением: — Наверное, Томи был всё же прав, — сказала она, и в голосе ее звучала радостная убежденность. — И папа вспомнил, что оставил нас на острове. Он вернулся за нами! Он не мог не вернуться. - Наруко, не отрываясь от своей монотонной, жизненно важной работы, лишь резко качнула головой. Вода с ее прядей брызнула на Сисси: — Не глупи, — сердито, сквозь стиснутые зубы проговорила она. — Даже если бы герцог каким-то чудом оказался на борту раньше нас, он ни за что, ни под каким предлогом не отдал бы приказа об отплытии, зная, что мы остались. Это противоречит всей его натуре, всему, что ты о нем знаешь. — Она на мгновение подняла глаза, и ее взгляд, холодный и ясный, встретился с полным надежды взглядом девушки. — Более того, капитан Янис, человек долга и чести, никогда, ни за что не снялся бы с якоря, зная, что на берегу остались пассажиры. Это было бы вопиющим нарушением не только приказа, но и самого морского устава. - Франц, из последних сил удерживая рвущийся из рук обрывок паруса, мрачно кивнул: — Значит, остается лишь одно, как ты и предполагала, Наруко, — проговорил он, и его голос, обычно такой легкий, теперь был тяжел, как свинец. — Граф Аркос и вправду захватил судно. И теперь он на нем. - Наруко молча кивнула, и в этом кивке была вся горечь признанного поражения и ясность неизбежного вывода: — Верно, — коротко сказала она. — И если бы я вовремя оставила свою метку Хирайшин в нашей каюте, то этой жалкой лодки и этого отчаянного крика не понадобилось бы. Я могла бы мигом перенести нас на борт, несмотря на все замки и охрану. Но я не оставила ее. Я полагалась на обычный ход вещей, на человеческую порядочность. И вот результат.
Она снова принялась вычерпывать воду, но движения ее стали еще более резкими и энергичными, как если бы в каждом взмахе руки она выплескивала наружу досаду на собственную оплошность и холодную решимость исправить положение, пусть даже ценой невероятных усилий здесь, в самом сердце разъяренной стихии, лицом к лицу с врагом, захватившим их дом.
Между тем на борту «Пилигрима», этого некогда прекрасного, а теперь ставшего ареной паники и безумия судна, обстановка достигла своего критического, рокового предела. Барбоне, победив на миг отвращение, нашел кусок просмоленного троса и кое-как, с тупой смекалкой отчаяния, перевязал им штурвальное колесо, зафиксировав курс в надежде, что яхта сама выберется из шторма. Но едва он это сделал, как новая, нестерпимая волна тошноты поднялась из сведенных судорогой внутренностей. Бросив все, он выбежал на палубу, где, скрючившись у подветренного борта по правой стороне, предался мучительному, унизительному процессу опустошения своего желудка. Почти симметрично ему, по левому борту, в таких же конвульсиях изгибался и сам граф Аркос. Шторм, этот великий и беспристрастный уравнитель, свел на нет все социальные различия: и наемный бандит, и спесивый граф одинаково страдали от морской болезни, этой презренной немощи тела, не признающей ни титулов, ни званий.
В раскаленном, грохочущем аду машинного отделения положение было еще ужаснее. Драконий, оставленный один на один с пожирающим уголь чудовищем топки, уже не в силах был сдерживать приступы. Он тоже опустошил свой желудок прямо на раскаленные железные плиты, отчего в помещении распространился едкий, тошнотворный смрад. И в этот миг, подняв отчаянный взгляд, он увидел нечто, заставившее забыть и тошноту, и страх. Стрелки приборов, этих бездушных свидетелей надвигающейся катастрофы, ползли в запретную, красную зону. Давление в котле достигло критической отметки. Ужас, холодный и абсолютный, пронзил его насквозь. Он мигом, спотыкаясь и падая, бросился по трапу наверх.
— Капитан! — выкрикнул он, выскакивая на палубу и хватая за рукав Аркоса, который, бледный и дрожащий, только что поднялся от борта. — Что еще?! — прохрипел Аркос, в бешенстве схватив Драконьего за воротник и тряся его, как тряпку. — Говори, болван! — Корабль… — захлебнулся Драконий, задыхаясь от страха. — Он сейчас взорвется, капитан! В котле… давление… не выдержит!
Слова эти подействовали на Аркоса как удар молота. Перед его внутренним взором, поверх бушующих волн, внезапно встал ослепительный, оглушительный образ: его черный, гордый корабль, разорванный в клочья огненным грибом взрыва. Тот самый взрыв, что разметал его прежние надежды. И теперь история, злая и насмешливая, повторялась.
— Проклят… — простонал он, и голос его сорвался в тонкий, почти женский визг. — Я проклят! Эта тварь, эта Наруко… она наслала на меня порчу! Всё рушится!
Забыв в одно мгновение и о пленниках, и о миссии, и о будущей награде, им овладел один-единственный, животный инстинкт — инстинкт самосохранения. Он метнулся взглядом по палубе, ища спасения.
— Шлюпка!.. Где шлюпка?! — закричал он, уже не отдавая себе отчета в том, как жалок и беспомощен выглядит этот крик. — Кхе-кхе… — новый приступ кашля скрутил его, но даже кашель не мог остановить панического бегства мысли. Обнаружив закрепленную у кормы спасательную шлюпку, он поспешно, спотыкаясь, бросился к ней. — Ну, болваны! Чего вы стоите?! — заорал он на Барбоне и Драконьего, которые в растерянности наблюдали за ним. — Спускайте ее на воду! Живо!
Оба «матроса», повинуясь не приказу, а всеобщей панике, с тупой покорностью навалились на рычаги шлюпбалок. Скрип блоков потонул в шуме шторма, и лодка с графом Аркосом внутри резко дернулась вниз, к пенным гребням волн.
— А как же… ваши пленники? — спросил Барбоне, уже теряя из виду скорчившуюся в лодке фигуру графа. — Им не повезло! — хрипло, отчаянно рявкнул Аркос, даже не оборачиваясь. — Пусть выбираются сами, если могут! - Лодка коснулась воды и закачалась на волнах. Аркос схватился за весла: — А нам-то с тобой что делать? — в ужасе крикнул ему вдогонку Драконий. - Ответил не Аркос, а Барбоне. В его затуманенном сознании созрела простая, как удар топора, мысль: — Каждый сам за себя! — крикнул он и, недолго думая, перелез через борт и тяжело плюхнулся в ледяную воду. - Драконий, увидев, что его покидают, с воем отчаяния последовал за товарищем: — Ой, помогите! Мы совсем не умеем плавать! — захлебываясь, закричал он, беспомощно барахтаясь в воде.
Аркос, уже отгребая от борта «Пилигрима», остановился на миг. Он посмотрел на двух тонущих негодяев, которых сам привел на этот корабль, и чувство глубочайшего, презрительного отвращения смешалось в нем с горькой иронией. Он швырнул им спасательный круг.
— Ох… — прохрипел он, глядя, как они вцепились в него. — Откуда только взялись такие матросы на мою голову? Какое несчастье! - И тут же, гребя уже прочь от обреченного судна, он мысленно, с горькой усмешкой, ответил сам себе: — Ах, да… Я же сам их нанял. Сам выбрал. За дешевизну и грубую силу. Вот и результат выбора.
И, оставив позади яхту с привязанным штурвалом, переполненным котлом и связанными пленниками, он в одиночку устремился в серую, беспощадную мглу шторма, понимая, что теряет все, но надеясь спасти хотя бы свою жалкую, больную жизнь.
С трудом втянув в утлую шлюпку барахтавшихся в воде Барбоне и Драконьего, граф Аркос, не глядя на них и не произнося ни слова, схватился за вёсла и изо всех сил стал отгребать от борта «Пилигрима». Каждый взмах был для него мучителен, отзываясь болью в груди и хрипом в горле, но страх перед грядущим взрывом придавал его движениям лихорадочную силу. Он видел перед собой только серые громады волн и мысленный образ огненной гибели, от которой бежал.
В этот самый момент, в темных, зловонных недрах трюма «Пилигрима», там, куда их сбросили по приказу Аркоса, пленники, услышав панику наверху и почуяв неладное, собрали последние силы. Связанные руки не позволяли действовать свободно, но отчаяние и воля к жизни рождают невероятную изобретательность. Общими усилиями, бросаясь всем телом на скрипучую дверь, они наконец вышибли ее с петель. Первым вырвался на свободу капитан Янис, его лицо, заросшее щетиной, осветила не столько радость, сколько суровая решимость.
— Мы свободны, друзья! — произнес он хрипло, но твердо, и в этих словах был не только восторг освобождения, но и призыв к немедленному действию. - И тут же его брови сдвинулись. Он почувствовал в спертом воздухе едкий, металлический запах гари, смешанный с запахом перегретого масла: — Откуда этот дым? — тревожно спросил он, и, не дожидаясь ответа, жестом велел двум самым крепким матросам следовать за собой. — В машинное! Там беда! - Герцог Макс, уже освободивший от пут свои онемевшие руки, остановил их на миг: — Стойте! Сперва надо разобраться с Аркосом. Он, наверняка, еще на яхте, — сказал он, и в его голосе звучала не жажда мести, а холодная необходимость обезопасить себя от главной угрозы. Но капитан лишь мрачно покачал головой, устремляясь вниз, к сердцу грозящего катастрофой судна.
Тем временем Макс, Константин Лапосоус и перепуганный, но не потерявший присутствия духа повар поднялись наверх, на залитую волнами палубу. Ворвавшись в рубку, герцог Макс оглядел ее быстрым, цепким взглядом. Она была пуста. Лишь привязанный веревками штурвал бешено вращался под напором ветра и волн, управляя судном в никуда.
— Они сбежали, — тихо, но с ледяной яростью проговорил Макс. Вместо облегчения он почувствовал лишь презрение: трус бежал, бросив корабль на произвол судьбы.
Не теряя ни секунды, он бросился к штурвалу и принялся срывать тугие узлы веревки, которыми Барбоне закрепил колесо. Его пальцы, еще не отошедшие от онемения, плохо слушались, а погода между тем только ухудшалась. «Пилигрим», словно слепой исполин, несся навстречу собственной гибели и — что было страшнее — навстречу той самой маленькой лодке, которую герцог еще не видел в бушующей мгле.
На этой лодке, в это самое мгновение, шла своя, отчаянная борьба за выживание. Франц и Наруко, обливаясь соленой водой и цепляясь за борта, из последних сил натягивали порванные канаты, пытаясь уловить хоть клочок попутного ветра и хоть как-то управлять суденышком. Томи и Сисси, стоя по колено в ледяной воде, непрерывно вычерпывали ее жестяными бадейками, но уровень ее почти не спадал. И тут со стороны «Пилигрима», едва различимый в пелене дождя, на них надвинулась огромная, свинцово-серая громада корпуса.
— Они идут прямо на нас! — в ужасе выкрикнул Томи, указывая пальцем на надвигающуюся тень. — Они нас не видят! — простонала Сисси, чувствуя, как сердце ее готово вырваться из груди. — Держитесь! — закричал Франц, бессознательно прикрывая собой девушку и мальчика. - Но следующее предупреждение Наруко потонуло в грохоте стихии: — Франц! Поднимается девятый вал! Держи…
Ее слова оборвались. Огромная волна, крутая, как гора, поднялась перед самым носом лодки и с роковой, неумолимой силой обрушилась на нее сверху. Все исчезло в кипящем хаосе воды, криков и ломающегося дерева.
А в машинном отделении «Пилигрима» в это время капитан Янис и два его матроса, не обращая внимания на адскую жару и клубы пара, совершали невозможное. Сбивая кожу с рук о раскаленные вентили, они сумели перекрыть подачу пара и стравить чудовищное давление из котла. С шипением и воем пар вырывался в специальные клапаны, и стрелка манометра, дрогнув, начала медленно, неуклонно ползти вниз, к безопасной зеленой зоне, пока наконец не замерла на нуле. Грохочущее сердце корабля затихло. Машина остановилась. Константин Лапосоус, вцепившись в освобожденный штурвал, чувствовал, как огромное судно, лишенное хода, становится игрушкой волн.
— Машина остановилась, — доложил ему, поднимаясь на мостик, запыхавшийся герцог Макс. Лицо его было серьезно и сосредоточено. — Теперь ветер — наш единственный союзник. Надо поднять паруса. Держите курс строго по ветру, господин Лапосоус. Мы должны удержаться на плаву и найти их.
Лапосоус молча кивнул, поворачивая тяжелое колесо. Его яхта, его «Пилигрим», перестав быть орудием похитителей, снова становилась кораблем. Но становился ли он кораблем спасения для тех, кого только что, слепой и неуправляемый, едва не погубил, — этого он не знал. Он лишь сжимал штурвал до побеления костяшек пальцев, всматриваясь в кромешную тьму шторма, где, как ему казалось, он услышал недавний, оборвавшийся крик.
Пробегая по скользкой палубе к корме, герцог Макс, среди воя ветра и скрежета такелажа, различил другой, знакомый и тревожный звук — короткое, отчаянное ржание. Это был Ветер, верный конь Сисси, оставленный в тесном загоне на корме. Великолепное животное, чувствовавшее беду инстинктом, превосходящим человеческий разум, металось в своей клетке, бьющимся копытом выбивая щепки из переборки, и в его широко открытых, полных ужаса глазах читался один-единственный вопрос: где его хозяйка? Этот немой, животный укор тронул Макса больше, чем многие человеческие слова. Не раздумывая, он рванул засов и распахнул дверцу.
— Наруко! Сисси! Томи! Отзовитесь! — тем временем, уже за бортом, в ледяной пене, продолжал отчаянно кричать Франц, беспомощно хватаясь за обломки лодки. - И на миг ему отозвались — тонкие, слабые голоса, подхваченные ветром: — Франц!..
Но этот крик был тут же погребен под грохотом новой, чудовищной волны, обрушившейся на них сокрушительной тяжестью. Ветер, едва почувствовав свободу, не стал искать спасения на корабле. Он замер на мгновение, напрягшись всем своим мощным станом, будто прислушиваясь к чему-то сквозь рев стихии, а затем, безо всякого страха перед бездной, разбежался и могучим прыжком ринулся за борт, в кипящую темноту вод.
— Ветер! — вскрикнул Макс, простирая руку впустую, пораженный этим актом безумной и совершенной преданности. — Бедный Ветер… Зачем? Он же погибнет, — пробормотал он, но тут же его взгляд поймал другое движение в воде. — Человек за бортом! — закричал он, указывая на барахтающуюся вдали фигуру Франца, которого только что накрыла волна.
Реакция на «Пилигриме», теперь снова управляемом своей законной командой, была мгновенной и слаженной. Капитан Янис, как будто и не было часов плена, вновь стал центром воли и порядка. — Сюда! Человек за бортом! Спасательный конец, круг, всё что есть! — его командный голос, привыкший побеждать шторма, прорезал хаос.
На палубе началась лихорадочная деятельность. Но герцог Макс, видя, как голова Франца исчезает под водой, не стал ждать. Схватив первый попавшийся под руку конец троса, он наскоро обвязал его вокруг своего пояса, другой конец закрепил за прочную кнехту и, не думая о холоде, о глубине, о собственной усталости, шагнул за борт. Ледяной удар воды отнял дыхание, но не волю.
— Человек за бортом! Скорее, круг, верёвку, сеть, боггор, гарпун, что угодно! — в это время на палубе Константин Лапосоус, мечась, перечислял всё, что могло пригодиться для спасения, в отчаянии готовый кинуть в воду даже собственную трость.
Янис вернулся, неся тяжелый пробковый круг. А в воде Макс, преодолевая сопротивление волн, уже доплыл до Франца. Тот был почти без сознания, его тело обмякло и стало невероятно тяжелым. Обхватив его под мышки, герцог из последних сил начал бороться с течением, тянувшим их прочь от корабля.
— Смелее, герцог! Держитесь! — кричал ему с борта Константин, вцепившись в леера. — Вы не станете кормом для рыб, пока я жив, будь я проклят! — Тащите! Тащите скорее! — хрипло крикнул Макс, едва вынырнув.
И вот на палубе несколько сильных рук — Константина и матросов — ухватились за канат и начали тянуть его с той медленной, неумолимой силой, которая побеждает и море, и смерть. Казалось, это длилось вечность.
— Браво, герцог! Браво! Вы — герой! — не переставал выкрикивать Лапосоус, ободряя и его, и себя. — Круг! — снова потребовал Макс, уже почти у борта, понимая, что сам он не сможет поднять беспомощное тело.
Спасательный круг шлепнулся рядом, и через мгновение Франц, а за ним и изможденный герцог были втянуты на качающуюся палубу. Макс, тяжело дыша, откатился в сторону, чувствуя, как дрожь бьет его с головы до ног. Янис, оценив ситуацию, тут же отдал тихий приказ рулевому:
— Всё. Теперь курс — на порт Крапивник. Самый ближний. - Макс же не слушал его. Он ползком добрался до Франца, перевернул его на бок и начал с силой давить ему на спину: — Давай же, Франц, дыши. Дыши, черт тебя дери! - И в ответ раздался слабый, хриплый кашель, а изо рта хлынула соленая вода. Грудь Франца заколебалась в судорожном, но уже верном ритме вдоха: — Он жив, — коротко и глухо проговорил Макс, откидываясь назад и закрывая глаза от невыразимой усталости и облегчения.
А в море, в это самое время, происходило чудо иного рода, не зависящее от человеческой воли. Конь Ветер, движимый слепым инстинктом и любовью, мощными толчками своих сильных ног пробивался сквозь волны. И он доплыл. Сначала до Сисси и Томи, которые, ухватившись за его гриву и поводья, обрели невероятную точку опоры, а затем, ведомый тем же непостижимым чутьем, нашел в воде и саму Наруко. И все они, цепляясь за своего четвероногого спасителя, уже не как утопающие, а как всадники, повинуясь его могучему движению, начали медленно, неуклонно продвигаться сквозь буруны к темной полоске суши, которая угадывалась вдалеке. Стихия, едва не погубившая их, теперь, в лице этого животного, давала им единственный, последний шанс на спасение.
Шёнбрунн. Великолепная летняя резиденция Габсбургов, Шёнбрунн, в это утро представляла собой не столько дворец, сколько тонко расставленную ловушку, сердцем и архитектором которой был канцлер Зоторник. Исполняя волю императрицы, но руководствуясь своими собственными, глубоко запрятанными и коварными замыслами, продиктованными старой, неутолимой неприязнью к Венгрии, он организовал всё с внешней безупречностью. Им были разосланы приглашения, полные казённого радушия и намёков на историческое примирение. И вот теперь, в означенный день и час, подкатили к парадному подъезду два дорожных экипажа, запылённых от долгого пути из Будапешта.
Из первой кареты, тяжёлой и украшенной скромным гербом, вышла сначала женщина. Это была Ида Ференце, потомок древнего и славного рода, в чьих жилах, как говорили, текла кровь итальянских ассассинов и венгерской знати. Лицо её, тонкое и одухотворённое, выражало не столько усталость от дороги, сколько тихую, затаённую грусть. За ней вышел её супруг, полковник Дьюла Андраши, — человек статной, военной выправки, с умными, пронзительными глазами, в которых читалась и усталость от долгих лет борьбы, и настороженность дипломата, въезжающего в стан недавнего врага.
— Вот мы и снова в знаменитом Шёнбрунне, — тихо проговорила Ида, окидывая взглядом бесконечный фасад, символ власти, которая так долго пыталась подавить её родину. — Как жаль, что Наруко и Сисси не встретят нас здесь. Без них эти стены кажутся ещё более холодными и чужими. — Перестань, Ида, — мягко, но твердо сказал Андраши, предлагая ей руку. — Не надо печалиться об отсутствующих. Надо радоваться за них. Сейчас, я уверен, эти две девочки готовятся к совсем иному, куда более радостному событию — к тому, чтобы связать свои судьбы. Это достойная причина для нашего отсутствия на их торжестве.
Из второй кареты вышли трое мужчин, составлявшие странную и пёструю компанию. Первым появился Моргаш, старый друг и соратник Андраши, человек грубоватый, прямой, с лицом, изборождённым не столько годами, сколько заботами и ветрами равнин. За ним — Джейкоб Фрей, брат-близнец той самой Иви, чьё имя теперь с придворным шепотом связывали с именем кронпринца Карла. Лицо его было замкнутым и наблюдательным, выдавшим в нём человека, привыкшего полагаться на собственные глаза и инстинкты. И, наконец, вышел Кассим аль-Хаким, потомок легендарного ассассина, чьё спокойное, аскетичное лицо и проницательный взгляд выдавали в нём человека иной, восточной культуры и иного понимания долга и чести. Пока они шли по гравийной дорожке к входу, между ними завязался тихий, но оживлённый разговор.
— Значит, это и есть Шёнбрунн? — спросил Кассим, впервые видя эту громаду желтого камня, протянувшуюся, казалось, на целую милю. — Да, — кивнул Моргаш, не без иронии разглядывая парящих на фронтоне орлов. — Здесь, за этими самыми окнами, уже несколько веков вершит свои дела династия Габсбургов. Центр империи, как они любят говорить. — Значит, вот куда перебралась моя сестра, — задумчиво проговорил Джейкоб. — Иви в Шёнбрунне… Как ни крути, а она, хоть и неформально, но стала невестой кронпринца. Странный поворот для дочери нашего отца. — Я бы с куда большим удовольствием был у них на свадьбе, чем на этих похоронах в Шёнбрунне, — мрачно буркнул Моргаш, поправляя неудобный воротник мундира. — Моргаш, ты, как всегда, преувеличиваешь, — мягко укорил его Кассим. — Мы едем сюда не на похороны, а подписывать мирный договор. Это событие, достойное быть увековеченным, а не оплаканным. — И помрём там со скуки от всех этих занудных церемоний, протоколов и фальшивых улыбок, — отмахнулся Моргаш, но в его ворчании сквозила не просто досада, а врождённое недоверие солдата к политике. — Есть, однако, кое-что, что заставляет меня чувствовать лёгкое напряжение, — заметил Кассим, понизив голос. Его взгляд скользнул по замершим у входа гвардейцам в белых мундирах. — И что же? — спросил Джейкоб, настораживаясь. — До меня дошли слухи, что Бавария, наш общий сосед, разорвала союз с Австрией и заняла положение нейтралитета, — медленно проговорил Кассим. — И если это так, то возникает простой вопрос: почему церемонию подписания такого хрупкого мира не назначили на нейтральной земле? В Мюнхене, например. Почему нам всем приходится ехать сюда, в самое сердце австрийской власти? - Моргаш нахмурился, и в его глазах мелькнуло понимание: — Чёрт побери, твоя логика, араб, безупречна, — проворчал он. — Нам всем действительно следовало бы встретиться в Мюнхене. Это было бы проще, честнее и безопаснее. Шёнбрунн… он слишком пахнет старым театром, где разыгрывают чужие пьесы.
И с этой тревожной, невысказанной до конца мысльей они переступили порог великолепного дворца, где воздух был пропитан не запахом мира, а тонким, едва уловимым ароматом старой лжи и новых интриг. Каждому из них в этот момент казалось, что они входят не в зал торжеств, а на шахматную доску, где фигуры уже расставлены чужими, невидимыми руками.
В это самое время в недрах дворца Шёнбрунн, в его парадных, но пустых в этот ранний час залах, происходила своя, мелкая и отвратительная подготовка к приему. Канцлер Зоторник, подавляя подкатывающую тошноту и боль, нашёл в одной из служебных комнат мажордома Георга-каспара, человека сухого, чопорного, чья вся жизнь состояла в безупречном, бездушном исполнении церемониала. На него-то и решил опереться канцлер, как на тупое, но надёжное орудие.
— Вам всё совершенно ясно, мажордом? — спросил Зоторник хрипло, пронизывая того своим тяжёлым, нездоровым взглядом.
Георг-каспар выпрямился ещё больше, если это было возможно, и на его лице, обычно выражавшем лишь служебное подобострастие, появилось выражение почти фанатичного рвения.
— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, — ответил он, и в его голосе прозвучала неприятная, сладковатая уверенность. — Можете полностью на меня положиться. Я покажу этим венграм, что, хотя они у себя в Будапеште и могут считать себя львами и знаменитостями, в Шёнбрунне им не на что рассчитывать, кроме как на то место, которое им отведёт высочайший протокол. И это место будет самым скромным.
Мажордом удалился, исполненный важности своей миссии, а канцлер Зоторник остался в полумраке коридора, чувствуя, как тень от его фигуры, длинная и уродливая, ложится на паркет. Он был подобен кукловоду, невидимой рукой натягивающему нити, по которым должны были заплясать чужие жизни и надежды на мир.
Между тем, у подножия величественной лестницы внешнего двора, экипажи венгерской делегации уже остановились. Дьюла Андраши, его супруга Ида и их спутники вышли и стали подниматься по широким ступеням, ведущим к главному порталу. Полковник, как глава делегации, приготовился назвать себя и своих спутников дежурному офицеру, но его опередил появившийся из дверей мажордом Георг-каспар.
— Я полковник Андраши, глава венгерской делегации, а это… — начал было Дьюла, но его грубо перебили. — Я и так прекрасно знаю, кто вы! — отрывисто, с нарочитой холодностью произнёс мажордом, даже не склонив головы. — Следуйте за мной. И поторапливайтесь. - Эта бесцеремонность, столь не соответствующая дипломатическому этикету, вызвала мгновенное раздражение у Моргаша: — Что такое? — огрызнулся он, краснея. — Но мы — гости её величества императрицы Софии и его высочества принца Карла! — Да, именно так, — не моргнув глазом, парировал мажордом, и в его голосе звучало ледяное высокомерие. — А я — их мажордом. И я вновь прошу вас следовать за мной. Вам не положено задерживаться здесь.
Неприязнь, почти физическая, повеяла от этого человека на прибывших. Они обменялись красноречивыми взглядами, но, скрепя сердце, двинулись за ним вглубь дворца, чувствуя, как с каждым шагом их встречают не как почётных миротворцев, а как нежелательных просителей.
В это же самое время принц Карл, узнав о прибытии гостей, спешил по боковой галерее, чтобы лично встретить их у входа. Но путь ему преградила костлявая фигура канцлера Зоторника, будто случайно оказавшаяся на его пути.
— Простите, ваше высочество, но куда вы так спешите? — спросил Зоторник, и в его хриплом голосе сквозила сладковатая, ядовитая почтительность. — Иду встречать своих венгерских друзей, советник, — прямо ответил Карл, пытаясь обойти его. — Ваших… венгерских друзей? — протянул Зоторник, и на его тонких губах появилась едва заметная, насмешливая усмешка. — Хе-хе… Какая трогательная непосредственность.
И прежде чем принц успел что-либо возразить, Зоторник с неожиданной для своего болезненного вида силой схватил его за локоть и, под видом почтительного сопровождения, повел в сторону от главных залов, вверх по узкой служебной лестнице, будто намереваясь запереть его в одном из дальних покоев.
— Вы, наверное, шутите, ваше высочество, — тараторил он хрипло, намеренно сбивая Карла с толку. — Похоже, ваши друзья совсем не спешат на подписание договора. Совсем не ценят ваших усилий… — На что вы намекаете? — холодно спросил Карл, пытаясь высвободить руку. — А на то, ваше высочество, — продолжал Зоторник, опуская голос до конфиденциального шёпота, полного фальши, — что ваши венгерские друзья, едва прибыв, остановились в столице, дабы попить венского кофе и обсудить местные красоты. Их гусары-ординарцы только сейчас почтительно сообщили нам, что делегация… задерживается. И ни малейшего намёка на извинения. Какое оскорбление для её величества императрицы! — Он сделал паузу, давясь собственным враньём. — И какое оскорбление лично для вас, ваше высочество!
В этот момент из-за поворота коридора, бесшумно, как тень, появилась Иви Фрей. Её глаза, ясные и спокойные, перешли с растерянного лица Карла на хитрое, болезненное лицо канцлера.
— Карл, что ты здесь делаешь? — спросила она прямо. — Я думала, ты встречаешь венгерскую делегацию. — Разве они не в столице? — с недоумением переспросил Карл, глядя на Зоторника, который замер, словно гадюка, готовящаяся к удару. — О чём ты? — удивилась Иви. — Они уже прибыли. Я сама видела экипажи. Только этот мажордом, — она кивнула в сторону, откуда доносились приглушённые голоса, — куда-то увёл их, будто стадо овец. - Прозрачная ложь канцлера лопнула, как мыльный пузырь. Карл выпрямился, и его взгляд на Зоторника стал твёрдым и неумолимым: — Хорошо, — тихо, но с не допускающей возражений интонацией сказал он Иви. — Найди их и приведи в Зеркальный зал. А я буду ждать их там.
И, не удостоив больше канцлера ни единым словом, он развернулся и пошёл прочь, к парадным покоям. Зоторник остался стоять один в полутьме коридора. Он не произнёс ни звука, лишь с такой силой сжал челюсти, что на его желтоватых висках выступили синие жилы. Вся его тонкая, гнилая интрига рассыпалась в прах от одного появления этой девушки, и в его душе, вместе со злобой, вновь поднялось то самое, знакомое чувство: предчувствие неминуемого, окончательного краха.
Принц Карл, не оглядываясь более на канцлера, твердым шагом направился в Зеркальный зал, где уже собирались приглашенные министры и придворные. Он старался не выдать охватившего его волнения, но нервное постукивание пальцев по циферблату карманных часов выдавало его с головой. Иви Фрей тем временем поспешила в лабиринт дворцовых коридоров, чтобы отыскать делегацию Андраши, которую, как она подозревала, намеренно уводили прочь от парадных залов.
Идя по анфиладе комнат и следуя указаниям услужливых, но странно холодных слуг, венгерские гости всё более удалялись от цели своего визита. Каждый лакей, встречавшийся им на пути, вежливо, но непреклонно указывал иное, всё более окольное направление. Никто из них не был виноват в этой холодности — каждый лишь исполнял личное, негласное распоряжение канцлера Зоторника, который с утра обошел всю дворцовую прислугу, обдав их своим ледяным, внушающим страх взглядом и шепнув несколько многозначительных слов о том, что венгры — гости нежеланные и не следует оказывать им излишнее радушие.
— Джейкоб! — внезапно раздался звонкий, взволнованный голос Иви, когда она настигла делегацию в одном из дальних, почти пустых коридоров. — Иви! — отозвался Джейкоб Фрей, и в его голосе, обычно сдержанном, прорвалась искренняя радость встречи с сестрой. — Что вы здесь делаете? — спросила Иви, переводя дыхание и окидывая взглядом всю группу. — Вас должны были проводить в Зеркальный зал, к его высочеству! — Мы следовали указаниям здешних слуг, — с мрачной иронией ответил Моргаш, и его лицо выражало такую степень негодования, что он, казалось, готов был немедленно вызвать на дуэль всё габсбургское церемониальное ведомство. — Нас водили кругами, словно мы просители на приёме, а не гости императрицы. — Вам не следовало обращать на них внимание, — твердо сказала Иви. — Здесь, в Шёнбрунне, свои правила и свои игры. Следуйте за мной — я проведу вас кратчайшим путём. А с Карлом я поговорю, чтобы он наказал этих слуг.
Последние её слова, произнесенные спокойно, но с металлом в голосе, достигли ушей нескольких лакеев, замерших в почтительных позах у дверей. Лица их побледнели, и они поспешно отступили в тень, понимая, что просчитались в этом негласном противостоянии.
— Похоже, ты здесь быстро освоилась, — заметил Дьюла Андраши, внимательно глядя на девушку. — И приобрела немалый вес. — Можно и так сказать, — ответила Иви, ускоряя шаг. — Я просто исполняю своё кредо, пока Франц отсутствует. И помогаю Карлу видеть то, чего он сам, по своей доброте, замечать не желает.
В Зеркальном зале, сверкающем огнями бесчисленных канделябров, церемония уже шла полным ходом. Мажордом Георг-каспар, вытянувшись в струну, с монотонной торжественностью возвещал прибытие сановников:
— Его превосходительство, почтенный министр финансов Австрийской империи! - Карл, стоявший подле трона императрицы Софии, то и дело бросал беспокойные взгляды на массивные золоченые часы. Минуты тянулись невыносимо медленно: — В чём дело, Карл? — недовольно спросила София, не повышая голоса, но вкладывая в него всю тяжесть своего неудовольствия. — Где же твои венгерские друзья? Мы ждём их уже четверть часа. — Никакого уважения к этикету, — вполголоса добавила Хелена, стоявшая по левую руку от императрицы. — Это просто невероятно. — Бывало, что войны объявляли и за меньшее промедление, — ехидно вставил Зоторник, стоявший в тени колонны. Его голос, тихий и хриплый, тем не менее отчетливо прозвучал в наступившей паузе. — Я попросил Иви привести их, — сдержанно ответил Карл, стараясь не выдать раздражения. - Императрица София, не удостоив его ответа, обратилась к собравшимся с той величественной милостью, которая составляла суть её придворного стиля: — Мои верные подданные, позвольте представить вам будущего императора Австрии, моего сына — Карла.
Раздались вежливые, сдержанные аплодисменты. Зоторник, воспользовавшись моментом, подал едва заметный знак мажордому, и тот, бесшумно ступая, скользнул к выходу, чтобы перекрыть дорогу нежеланным гостям.
В этот самый миг в приёмной перед залом появилась Иви в сопровождении венгерской делегации. Георг Каспар, согласно полученному приказу, вытянул руку, преграждая им путь.
— Прошу прощения, — произнес он с ледяной вежливостью, — но его высочество никого более не ждёт. Приём уже начат. — Хватит! Пропустите нас! — вспылил Моргаш, багровея. — Успокойся, Моргаш! — раздалось одновременно три голоса: Иви, Дьюлы Андраши и его супруги Иды, к которым присоединился и невозмутимый Кассим.
Шум у дверей достиг ушей Карла. Он понял всё мгновенно, ещё не видя лиц. Быстрым, решительным движением он направился к выходу и, отстранив растерявшегося мажордома, распахнул тяжёлые створки.
— Друзья мои! — воскликнул он, и в его голосе, обращённом к венграм, звучала такая искренняя радость, что ледяная атмосфера зала на мгновение потеплела. — Наконец-то вы здесь!
Он подошёл к Иде Ференце и, склонившись, с рыцарской почтительностью поцеловал её руку. Затем, обернувшись к замершему Георгу Каспару, он указал на стоящих в отдалении гусар с багажом:
— А вот и ваш багаж, господа. Надеюсь, нашим высокопоставленным друзьям уже приготовлены лучшие покои, мажордом?
Георг-каспар промолчал, опустив глаза. Ответа не последовало, и это молчание было красноречивее любых оправданий. Карл не стал настаивать — он лишь слегка нахмурился, запоминая эту наглую выходку, и вновь обратился к гостям:
— Я так рад видеть вас в Шёнбрунне. Сегодня же велю подать за ужином тот самый суп, по венгерскому рецепту, который вы, полковник, так любите.
Он говорил это просто, без вычурности, и в этой простоте, противостоящей изощрённой сложности придворного этикета, чувствовалась новая, непривычная для этих стен сила. Сила человека, который, возможно, и не желал трона, но, взойдя на него, намеревался править по совести, а не по указке тайных советников.
Зоторник, наблюдавший эту сцену из своего угла, вновь ощутил знакомый, грызущий холодок под ложечкой. Его мелкая интрига не просто провалилась — она была раздавлена с презрительной лёгкостью, как букашка, попавшая под колёса императорского кортежа. И он понял, что этот мягкий, улыбчивый принц, целующий руки венгерским графиням и вспоминающий о рецептах супа, окажется куда более опасным противником, чем все его предшественники.
А где-то на далёкой, неведомой им береговой линии Адриатики, куда не доходили ни вести из Шёнбрунна, ни звуки дворцовых интриг, вершилось иное, тихое и сокровенное действо. Конь Ветер, обессиленный, с дрожащими от напряжения боками, но не сломленный, сумел-таки вынести на своих могучих плечах двух наездников — Сисси и Томи — к пологому, усеянному галькой берегу. Едва его копыта коснулись твердой земли, он замер, низко опустив голову, и тяжёлое, прерывистое дыхание вырывалось из его раздувающихся ноздрей белым паром.
Наруко, очнувшись от ледяного забытья, сама выбралась на берег, цепляясь за мокрые камни. Она была бледна, губы её посинели от холода, но в глазах горел всё тот же ровный, неугасимый огонь воли. Сисси и Томи лежали неподвижно у самой кромки воды; волны лизали их ноги, и они не чувствовали этого. Мокрые, холодные, с безжизненно закрытыми глазами, они походили на двух утопленников, выброшенных морем.
Конь Ветер, наклонив свою умную, красивую голову, мягко тыкался влажными губами в щёку Сисси, тихо и жалобно ржал, будто звал её вернуться из той тёмной бездны, куда она ушла без него.
Наруко, не тратя ни мгновения на отчаяние, усилием воли заставила своё дрожащее тело подчиниться. Создав клона — точную свою копию, столь же бледную и промокшую, — она приказала ему, а по сути, приказала себе самой, немедленно собирать хворост. И вот две фигуры, похожие как отражения, забегали по кромке леса, ломая сухие ветки, собирая кору и прошлогоднюю листву. Вскоре на берегу весело затрещал костёр, разгоняя сырой, промозглый сумрак и бросая на лица пострадавших живые, пляшущие отсветы.
Наруко, присев на корточки, стала быстро, привычными движениями, доставать из своего внутреннего, всегда хранящего нужные вещи кармана, предметы: небольшую жестяную кружку, сухие травы, брикет пасты мисо. Белка Щелкун, очнувшаяся раньше своего маленького хозяина, сидела у его головы и, желая разбудить Томи, с уморительной серьёзностью сжимала свой пушистый, мокрый хвост крошечными лапками, старательно выжимая из него солёную воду. Струйка воды ударила прямо в лицо мальчика.
— Ой, ты что?! — Томи вздрогнул, открыл глаза и, увидев старания своей верной подруги, невольно усмехнулся. — Ой, Щелкун! Я, по-твоему, недостаточно промок без твоей помощи? — Судя по его упорству, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос Наруко, помешивавшей что-то в котелке над огнём, — похоже, что он считает именно так. Промок ты, видимо, недостаточно качественно. - Томи сел, кутаясь в мокрую одежду, и, всё ещё улыбаясь, взглянул на неподвижную Сисси: — А Сисси?.. Наруко, она не просыпается… — Попробуй разбуди её, — попросила Наруко, не отрываясь от своего варева, но в её голосе Томи уловил едва заметную, скрытую тревогу. — Сисси! Сисси-Сисси! — Томи тряс её за плечи, теребил холодные руки. — Проснись! Ну же! — Но голова девушки безжизненно клонилась то вправо, то влево, не отвечая на его отчаянные призывы. — Похоже, здесь нужен другой подход, — тихо проговорила Наруко. Она поднялась, подошла к лежащей Сисси и, опустившись рядом с ней на колени, осторожно, почти бережно развернула её на спину. В отсветах костра лицо спящей красавицы казалось мраморным, застывшим в своей совершенной, пугающей неподвижности. Наруко помедлила мгновение, а затем, повинуясь не столько разуму, сколько древнему, как мир, инстинкту, склонилась и коснулась губ Сисси своими.
Это был поцелуй, похожий на тот, каким пробуждают спящих царевен в старых сказках.
Реакция последовала мгновенно. То, что произошло дальше, удивило даже Наруко. Сисси, словно только и ждала этого прикосновения, вдруг глубоко вздохнула, открыла глаза и, вместо того чтобы смутиться или отстраниться, обхватила Наруко за шею обеими руками и ответила на поцелуй с такой страстью, с такой отчаянной, нерастраченной нежностью, что у той на мгновение перехватило дыхание.
— Вставай уже… — чуть отстранившись, сказала Наруко, стараясь, чтобы голос её звучал ровно и даже строго. — А то замёрзнешь совсем.
Но внутри у неё всё трепетало от этого неожиданного, сладкого потрясения. «Я не ожидала от неё такой реакции, — думала Наруко, возвращаясь к костру. — Обычно, когда я её целую, она сжимается, словно испуганный воробей… А тут… Нет, об этом потом. Сейчас надо думать, как мы будем выбираться из этой глуши». Она старалась придать лицу обычное спокойное выражение, но щёки её, несмотря на холод, чуть заметно порозовели.
— Наруко, а чем это так вкусно пахнет? — спросил Томи, принюхиваясь и с любопытством заглядывая в котелок. — Я готовлю мисо, — ответила Наруко, снова склоняясь над огнём и размешивая бульон самодельной ложкой. — Чтобы вы согрелись изнутри и не заболели. — А где мы? — спросила Сисси, приподнимаясь на локте и оглядывая незнакомый, дикий берег. - Томи, уже окончательно придя в себя, обвёл взглядом тёмные скалы, белые барашки волн вдали и высокое, чистое небо, начинавшее розоветь на западе: — Я не знаю, — сказал он задумчиво. — Но посмотри вокруг… Это похоже на Рай, правда? - Сисси, несмотря на усталость и всё ещё бьющий её озноб, невольно рассмеялась — тем чистым, лёгким смехом, который так любила в ней Наруко: — Нет, Томи, — мягко поправила она мальчика, протягивая озябшие руки к огню. — Мы на Земле. И мы живы. Это главное. А живы мы, — она взглянула на тяжело дышащего Ветра, стоящего у кромки леса, и на Наруко, сосредоточенно мешающую суп, — в основном благодаря Ветру и Наруко. - Она помолчала, и вдруг в её глазах мелькнула тревога: — Ах, Франц? Где Франц? — спросила она, подаваясь вперёд. — С ним всё в порядке? — Он в порядке, — коротко, но с несомненной уверенностью ответила Наруко. — Герцог Макс сумел вытащить его во время шторма. Я видела это, прежде чем нас накрыло. Он жив.
Она сказала это так спокойно и твёрдо, что Сисси сразу поверила. Тревога отпустила её сердце, и она снова откинулась на песок, глядя в розовеющее небо и чувствуя, как тепло от костра и от недавнего, всё ещё живого на губах поцелуя медленно разливается по всему её уставшему, измученному телу.
На яхте Константина Лапосоуса, в тесной, но опрятной каюте, куда перенесли спасённого кронпринца, царила та особенная, напряжённая тишина, которая бывает только у постели больного, когда жизнь его висит на волоске и все слова кажутся лишними. Герцог Макс и Константин Лапосоус, не сговариваясь, заняли места по обе стороны узкой койки и не сводили глаз с бледного, осунувшегося лица Франца. Дыхание его, поначалу прерывистое и слабое, становилось всё ровнее, краски понемногу возвращались на щёки, но веки оставались тяжёлыми, сомкнутыми, отделяющими его от мира живых тонкой, но почти непреодолимой преградой.
Они ждали. Макс — сцепив пальцы в замок так, что побелели костяшки, и молитва, которую он не произносил вслух уже много лет, сама собой складывалась в его душе. Константин — с той спокойной, фаталистической покорностью моряка, который привык, что и бури, и спасение приходят в свой час, не раньше и не позже.
И вот час настал. Ресницы Франца дрогнули, веки медленно, с усилием поднялись, и взгляд его, поначалу мутный и блуждающий, вдруг обрёл осмысленность — и тотчас же наполнился таким острым, невыносимым страхом, что оба мужчины невольно подались вперёд.
— Очнулся, — тихо, сдерживая вздох облегчения, проговорил Макс. - Но Франц, казалось, не слышал его. Он сделал судорожное движение, пытаясь приподняться, и его побелевшие губы с усилием вытолкнули наружу то, что жгло его изнутри: — Сисси… Томи… Наруко… — голос его сорвался на хрип. — Надо спасать их… Они там… В воде… — Успокойся, Франц, — Макс мягко, но настойчиво положил ладонь ему на плечо, возвращая на подушку. — Ты жив, и это уже много. Теперь расскажи всё по порядку. С самого начала. - Франц послушно откинулся на подушку, но тело его оставалось напряжённым, как струна. Он говорил, с трудом подбирая слова, и каждое слово давалось ему с мукой: — Когда вы уплыли… на «Пилигриме»… без нас… мы нашли рыбацкую лодку. Ветхую, дырявую. Но другого не было. Мы сели и… — Он сглотнул, и кадык его судорожно дернулся. — Мы погнались за вами. — Девушки… и мальчик были с вами? — быстро спросил Константин, подаваясь вперёд. — Да. Все. Сисси, Томи, Наруко. И белка. — Франц закрыл глаза на мгновение, и по лицу его пробежала тень пережитого ужаса. — А потом… потом начался шторм. Такой силы, какого я не видел никогда в жизни. Нашу лодку швыряло, как щепку. Мы пытались, мы боролись… Франц держал парус, девушки вычерпывали воду, Томи кричал… Но волны были выше нас. - Он замолчал, и в каюте стало слышно только тяжёлое, прерывистое дыхание да мерный стук дизеля где-то глубоко внизу: — А потом… — Голос Франца дрогнул и стал тише, почти шёпотом. — Потом поднялась она. Огромная, чёрная, как сама смерть. Наруко крикнула: «Девятый вал! Держитесь!»… И эта стена воды обрушилась на нас.
Он открыл глаза, и теперь в них стояли слёзы — не мужские, скупые, а детские, безутешные, какие бывают только у человека, потерявшего всё самое дорогое в одно мгновение.
— О Макс… — прошептал Франц, и имя это прозвучало как мольба о прощении. — Я видел их… Я протягивал руки, я кричал… Но они ушли под воду. Все. Сисси, Томи, Наруко… Я старался, я так старался… — Он зарыдал, не стыдясь своих слёз, не пряча лица. — Но я не смог их спасти. Я не смог…
Рыдания сотрясали его узкие плечи, и в этих рыданиях было столько неподдельного, жгучего горя, что даже Константин, видавший виды моряк, отвернулся к иллюминатору и сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки.
Макс молчал. Он смотрел на Франца, и в глазах его не было ни упрёка, ни жалости — только глубокая, сосредоточенная дума. Когда он заговорил, голос его был тих и твёрд, как скала, о которую разбиваются самые яростные волны:
— Нет, Франц. - Франц поднял на него заплаканное, изумлённое лицо: — Мою дочь, — продолжал Макс медленно, чеканя каждое слово, — не остановит какой-то жалкий шторм. Даже девятый вал. Сисси — дочь Макса Поссе, и в её жилах течёт моя кровь. Она не сдаётся. Она борется до конца. И с нею — Наруко. - Он сделал паузу, и в этой паузе было больше убеждённости, чем в самых пылких клятвах: — Я видел, на что способна Наруко. Я видел её в деле, когда она одна противостояла десяткам врагов. Я видел, как она выходила из таких переделок, в которых любой другой сломался бы и погиб. Наруко не умеет проигрывать. Она не позволит Сисси и Томи умереть. - Макс положил руку на вздрагивающее плечо Франца и сжал его — не больно, но ощутимо, передавая ему часть своей неколебимой уверенности: — Они живы, Франц. Я это чувствую. Здесь, — он прижал ладонь к груди, туда, где билось сердце. — Я это знаю. Я верю в Наруко. И ты должен верить.
Слова его падали в душу Франца, как капли живой воды, и мало-помалу огонь отчаяния в его глазах начал угасать, уступая место слабому, робкому, но уже неистребимому свету надежды.
— Ты правда… веришь? — прошептал он. — Правда, — ответил Макс просто. И в этом коротком слове было больше силы, чем во всех военных флотах Австрийской империи. — А теперь отдыхай. Мы найдём их. Я обещаю тебе.
Взобравшись на широкую, тёплую спину Ветра, Сисси и Томи отправились осматривать остров, который приютил их после крушения. Конь ступал осторожно, бережно неся своих седоков по каменистой, незнакомой земле, то и дело останавливаясь и чутко поводя ушами, прислушиваясь к шорохам ночного леса. Они объехали весь берег — и северный, где скалы отвесно обрывались в тёмную воду, и южный, пологий, усеянный мокрой галькой и обломками корабельных досок, — но повсюду их взгляду открывалось одно и то же: бескрайняя, серая, равнодушная гладь моря, сливающаяся на горизонте с таким же серым, тяжелым небом.
— Ах… — вырвалось у Сисси, когда они в третий раз вернулись к тому же месту, откуда начали путь, и она наконец осознала всю безнадёжность их положения. — Вот нам повезло! Мы на необитаемом острове, а материк — вон он, так близко, рукой подать… — Она махнула рукой в сторону едва различимой тёмной полоски земли, маячившей на самом краю видимого мира. — И почему ветер, эта проклятая буря, не отнесла нас туда? Почему она вышвырнула нас именно здесь, на этом клочке пустой земли? - Голос её дрожал от досады и бессилия. Она погладила Ветра по влажной, взмокшей шее, чувствуя, как под её ладонью бьётся его большое, усталое сердце: — Не переживай, — тихо сказала она коню, словно он мог понять её слова. — Ты сделал для нас всё, что мог. Ты спас нам жизнь. Мы никогда этого не забудем.
Ветер мотнул головой и тихо, согласно всхрапнул. Наруко, сидевшая у костра, подняла голову и внимательно посмотрела на Сисси. Она видела эту досаду, эту тоску по недостижимому берегу и понимала её лучше, чем кто-либо.
— Ну, это же не проблема, — сказала она своим ровным, спокойным голосом, в котором не было и тени сомнения. — Я могу перенести вас троих на другой берег. Прямо сейчас, сию минуту. Мне нужно лишь сосредоточиться.
Сисси вздрогнула, словно от удара. Она подняла на Наруко глаза, и в них, вместо ожидаемой радости, отразился страх — не перед неизвестностью, не перед самой способностью, а перед тем невыразимым, почти непереносимым чувством, которое неизбежно следовало за её применением.
— Не стоит, — быстро, почти испуганно сказала она. — Я не хочу… не хочу вновь испытать это чувство. — Ты о чём? — удивился Томи, переводя взгляд с одной на другую. — Что за чувство? О чём вы говорите? - Сисси помедлила, подбирая слова, которые могли бы объяснить мальчику то, что и сама она едва ли понимала до конца: — У Наруко есть… некая способность, — начала она медленно. — Она называется Хирайшин. Она может мгновенно перенести нас на материк. Стоит ей только захотеть — и мы окажемся там, за одну секунду, быстрее, чем птица пролетит это расстояние. — И в чём же проблема? — нетерпеливо спросил Томи. — Это же чудесно! Почему мы не сделаем этого прямо сейчас? — Дело в том, — вмешалась Наруко, и голос её стал серьёзным, почти строгим, — что после такого переноса человек испытывает сильнейший дискомфорт. Это трудно описать словами. Тело перестаёт ощущать себя целым, его словно разбирают на части и собирают заново. Некоторых тошнит, у других кружится голова, третьи теряют сознание. И никогда нельзя знать заранее, как твой организм отреагирует. — Она помолчала. — Особенно детский. Особенно после того, как ты только что едва не утонул и провёл несколько часов в ледяной воде. - Томи задумался, и лицо его, только что оживлённое надеждой, снова стало серьёзным: — Понятно, — сказал он наконец. — Значит, не всё то золото, что блестит. Даже волшебство имеет свою цену. — Всё в этом мире имеет свою цену, — тихо сказала Сисси. Она всё ещё гладила Ветра, и это простое, земное движение успокаивало её, возвращало к реальности после разговора о чудесах. - Наруко посмотрела на небо, на медленно темнеющие тучи, на первые, робкие звёзды, проступившие на востоке: — Ладно, уже поздно, — сказала она, поднимаясь и отряхивая колени. — Сисси, Томи — вам нужно построить шалаш. Собирайте сухие ветки, чем больше, тем лучше. На ночлег надо устроиться как следует, чтобы не замёрзнуть. — Она повернулась к огню, над которым уже закипала вода в котелке. — А я приготовлю ужин.
В её голосе звучала та спокойная, уверенная властность, которая не терпит возражений и не оставляет места для споров. Сисси и Томи молча подчинились. Ветер, словно поняв, что от него больше не требуется разведка, тяжело опустился на песок и закрыл глаза, готовясь к долгому, заслуженному отдыху.
И вскоре на маленьком, затерянном в Адриатике островке закипела та тихая, мирная жизнь, которую устраивают себе люди, вынужденные провести ночь под открытым небом: треск ломаемых веток, приглушённые голоса, мерное постукивание ножа о дощечку, запах варёной пищи и дыма. И если бы какой-нибудь случайный мореплаватель увидел этот огонёк в ночи, он принял бы его за стоянку рыбаков или бродяг и никогда не догадался бы, что этот маленький костёр развели те, от кого сейчас зависела судьба целой империи.
И пока Сисси и Томи, сбивая ладони о шершавую кору и ворочая тяжёлые, мокрые после шторма ветви, возводили своё нехитрое убежище на ночь, Наруко осталась у костра. Она действовала с той молчаливой, сосредоточенной деловитостью, которая отличает людей, привыкших в одиночку отвечать за жизнь и пропитание других. Костерок, разведённый ею у самой кромки леса, горел ровно и жарко, отбрасывая на лицо девушки живые, пляшущие тени и делая черты её мягче, чем они были на самом деле.
Наруко достала походный котелок, налила в него воды из фляги и поставила на самые жаркие угли. Движения её были точны, экономны, почти скупы — ни одного лишнего жеста, ни секунды колебания. Тонкие пальцы, привычные не только к оружию и боевым искусствам, но и к этой мирной, домашней работе, ловко нарезали овощи: морковь ровными кружочками, лук полукольцами, картофель крупными дольками. Из внутреннего кармана, хранившего, казалось, всё необходимое для выживания, появился свёрток с пряными специями — куркума, тмин, кориандр, острый красный перец — и небольшой кусок мяса, предусмотрительно захваченный с «Пилигрима».
И когда всё это, следуя одно за другим, опустилось в закипающую воду, произошло чудо. Сперва робкий, едва уловимый, затем всё более настойчивый и густой, над берегом поплыл аромат — тёплый, пряный, обещающий сытость и покой. Ветер, дремавший у кромки леса, поднял голову и шумно втянул ноздрями воздух. Даже равнодушное море, казалось, на мгновение замерло, принюхиваясь к этому чуждому, но манящему запаху. Аромат карри, этого древнего блюда дальних странствий, смешивался с запахом дыма, морской соли и мокрой хвои и создавал ту особенную, ни с чем не сравнимую атмосферу привала, когда усталость отступает, уступая место животному, первобытному чувству удовлетворения.
Когда всё было готово, Наруко ещё раз помешала варево деревянной ложкой, попробовала на соль и осталась довольна. Для белки Щелкун, которая, дрожа, сидела на плече у Томи, она заранее приготовила отдельное угощение: горсть очищенных, ядрёных орехов, аккуратно выложенных на широкий лист лопуха.
— Ужин готов, — произнесла она негромко, но её ровный, спокойный голос отчётливо прозвучал в вечерней тишине.
Сисси и Томи, только что завершившие постройку шалаша — кривоватого, но, кажется, надёжного сооружения из веток и листьев, — в один голос отозвались и тотчас же, перегоняя друг друга, побежали к кромке воды. Они долго и тщательно мыли руки, растирая ладони прохладным, целебным песком, смывая с себя липкую смолу, усталость и остатки пережитого страха. Затем, усевшись у костра на подвернутые камни, они с немым, благоговейным вниманием уставились в котелок, над которым всё ещё вился лёгкий, аппетитный парок.
— Ммм… — протянул Томи, сглатывая слюну. — Настоящий пир! Вот только… — он замялся, с любопытством заглядывая в дымящееся варево, — непонятно что это. Никогда такого не видел. — Да, Нару, — поддержала его Сисси, беря в руки ложку. — Что ты приготовила? — Это карри с овощами, — коротко ответила Наруко, разливая густое, ароматное варево по импровизированным мискам. — Индийское блюдо. Очень питательное и согревающее. - Томи уже открыл рот, чтобы задать новый вопрос — где находится эта Индия и как туда плыть, — но вдруг замер и огляделся: — А где Щелкун? — встревоженно спросил он.
Наруко молча указала рукой. Под раскидистым кустом, у самого ствола старой сосны, лежала белка. Она растянулась на мху, сыто прикрыв глаза, и её маленькое, пушистое брюшко мерно вздымалось и опускалось. Рядом валялась пустая скорлупа — все орехи, предназначенные для неё, были съедены до единого, причём, судя по количеству скорлупы, с гораздо большим усердием, чем это было необходимо для утоления голода.
— Ах ты маленький обжора! — всплеснул руками Томи, но в его голосе слышалась не столько укоризна, сколько умиление. — Мог бы и нас подождать! Мы бы вместе поужинали! - Щелкун не удостоил его ответом. Лишь кончик хвоста чуть дрогнул, выражая полное, абсолютное удовлетворение жизнью: — Ну, ешьте, — поторопила Наруко, пряча улыбку в тени капюшона. — Пока не остыло.
Сисси осторожно зачерпнула ложкой и попробовала. Глаза её расширились, и на лице появилось то особенное, задумчивое выражение, с которым люди пробуют незнакомую, но неожиданно прекрасную пищу.
— Это довольно вкусно, — сказала она, и в её голосе звучало искреннее удивление. — Очень вкусно. Никогда не думала, что такая простая еда на костре может быть… такой. — Точно! — с набитым ртом подтвердил Томи, энергично работая ложкой. — По сравнению с едой в Шёнбрунне — ты, Наруко, готовишь куда вкуснее! Там всё какое-то ненастоящее, холодное, в этих соусах… А тут — тепло, душисто, и видно, что из чего сделано. — Спасибо за лесть, — ответила Наруко с обычной своей невозмутимостью, но, если бы кто-то смотрел на неё достаточно внимательно, он мог бы заметить, как дрогнули уголки её губ и чуть теплее стал взгляд, обращённый на Сисси и мальчика.
Она и сама присела к костру, взяв свою порцию, и долго молчала, слушая, как потрескивают дрова, как плещется у берега море, как переговариваются, насыщаясь, её спутники. И в этом молчании, в этом простом, почти ритуальном акте вечерней трапезы было что-то древнее, умиротворяющее, что на время смывало с их душ и горечь потери, и страх перед неизвестностью, и тревогу за тех, кто остался где-то там, за тёмной водой. Здесь и сейчас, у этого маленького костра, они были вместе. И это было главное.
В Шёнбрунне между тем торжественный ужин, устроенный в честь венгерской делегации, достиг той середины, когда первые блюда уже отведаны, вина отпиты, а разговоры становятся громче и свободнее. Бесчисленные слуги в тёмно-зелёных ливреях, бесшумные, как тени, скользили меж столов, сменяя тарелки, наполняя бокалы, унося опустевшие блюда и принося новые — одно другого изысканнее и ароматнее. Золото канделябров отражалось в хрустале, хрусталь — в тёмных глазах придворных дам, и весь этот сверкающий, налаженный механизм придворного пиршества работал с безупречной, почти механической точностью.
Но за этим праздником, как пауки в углу богатой гостиной, наблюдали двое. Канцлер Зоторник, сидевший несколько поодаль от императорского стола, в полутьме, удобной для наблюдения, и Хелена фон Гроссберг, фаворитка императрицы, чьё красивое, но надменное лицо выражало такое глубокое неудовольствие происходящим, словно каждое слово венгров было личным для неё оскорблением. Взгляды их встречались, и в этих коротких, скользящих встречах читался общий, ещё не оформленный в слова, но уже зреющий замысел. Они явно задумали пакость — ту мелкую, подлую пакость, которая не меняет хода истории, но доставляет мелкое, сладкое удовлетворение уязвлённому самолюбию.
Слуга, молодой человек с бледным, безусым лицом, нёс на вытянутых руках тяжёлую фарфоровую миску с дымящимся тыквенным супом — тем самым, что так понравился венграм. Он шёл осторожно, стараясь не расплескать драгоценную влагу, и взгляд его был устремлён вперёд, на стопы идущих впереди. Он не видел тонкого, коварного кончика трости, который канцлер Зоторник, словно невзначай, выдвинул в проход.
Трость встретила ногу слуги. Мгновение — и молодой человек, взмахнув руками, словно подстреленная птица, рухнул на паркет, а тяжёлая миска, описав в воздухе короткую, трагическую дугу, опрокинулась всем своим содержимым прямо на сидевших рядом — на Хелену фон Гроссберг и на самого канцлера Зоторника.
Оранжевая, маслянистая волна накрыла их с головой. Зоторник, открывший было рот для гневной тирады, захлебнулся тыквенным пюре. Хелена взвизгнула — не столько от боли, сколько от ужаса, что это липкое, тёплое месиво стекает по её причёске, сооружённой парикмахером в течение двух часов. Как говорится в старой, мудрой пословице: за что боролись — на то и напоролись.
В следующее мгновение случилось неизбежное, то, что и должно было случиться при таком стечении обстоятельств. Хелена и Зоторник, движимые единым, животным инстинктом вырваться из липкого плена, вцепились в скатерть и с невероятной, отчаянной силой потянули её на себя. Скатерть, не выдержав такого обращения, послушно съехала на край стола, увлекая за собой всё, что на ней стояло: хрустальные бокалы, фарфоровые тарелки, серебряные приборы, вазы с фруктами, соусники, солонки и оставшиеся супницы. Всё это рухнуло на пол с таким грохотом, словно обрушилась часть дворца.
И на этот звук, на этот фарфорово-хрустальный водопад, из-за стола успели вскочить лишь двое — Ида Ференце и Иви Фрей. Обладая реакцией, отточенной годами тренировок, они отпрянули назад, и волна посудного крушения не задела их. Остальные не успели. Или, быть может, не захотели успевать.
А потом раздался смех. Он начался с тихого, сдавленного фырканья принца Карла, который изо всех сил старался сохранить лицо, но, увидев вымазанное тыквой, перекошенное от ярости лицо канцлера, не выдержал. Затем к нему присоединилась императрица София — сначала недоверчиво, потом всё более открыто и звонко. А затем уже и вся венгерская делегация, и даже некоторые придворные, не сумевшие совладать с охватившим их весельем, разразились таким громким, искренним, неудержимым смехом, какого эти старые стены не слышали, наверное, со времён юности Марии-Терезии.
— Надо же… — вытирая выступившие слёзы, проговорила императрица София, и голос её, обычно строгий и церемонный, дрожал от едва сдерживаемого смеха. — А как хорошо, что вы приехали, господа! Я так сильно не смеялась… с тех самых пор, как в последний раз посетила цирк. - Карл, овладев собой, поднялся из-за стола и обвёл взглядом присутствующих. Взор его был ясен и решителен: — Раз обеденный стол теперь свободен, — сказал он с лёгкой, чуть заметной усмешкой, — быть может, самое время подписать мирный договор? Место для бумаг расчищено самым тщательным образом. - Моргаш, всё ещё утирая мокрые от смеха щёки, не удержался от нового выпада: — А у вас случайно не осталось ещё немного того тыквенного супа? Чтобы скрепить им договор? Говорят, тыква отлично связывает бумагу — лучше любого сургуча!
Это замечание вызвало новый взрыв хохота, еще более громкий и продолжительный. Даже невозмутимый Кассим аль-Хаким позволил себе улыбнуться, а Дьюла Андраши, обняв жену за плечи, смеялся тем открытым, раскатистым смехом, каким смеются люди, долго не видевшие повода для веселья.
Зоторник и Хелена, грязные, униженные, с головы до ног покрытые остатками трапезы, медленно поднялись с пола. Не проронив ни слова, не взглянув друг на друга, не смея поднять глаз на смеющееся общество, они, пятясь, покинули зал. Каждый уносил с собой свою порцию позора, тяжёлую, как намокшая от супа одежда.
И когда двери за ними закрылись, когда смолк смех и зал снова наполнился ровным, почтительным гулом голосов, в душе канцлера Зоторника не осталось ничего, кроме чёрной, ледяной ярости.
- «Какое оскорбление! — думал он, сжимая трость так, что костяшки его пальцев побелели. — Ещё никогда в жизни меня так не унижали. Никогда! Я, канцлер всея Австрии, стоял на коленях в тыквенном супе, как последний шут, и надо мной смеялись — смеялись венгры, эти варвары, эти выскочки!» - «Потрясающе! — думала в это же время Хелена, торопливо сдирая с платья оранжевые разводы, и её прекрасное лицо искажала гримаса отвращения. — Впервые в жизни меня выставили на такое посмешище. И кто? Какая-то самозванка, невеста принца без титула, и её венгерские друзья! Я этого не забуду. Я им отомщу. О, как я им отомщу…» - «Это полный крах, — думал Зоторник, оставшись один в своих покоях и глядя на своё отражение в тёмном зеркале. — Полный, абсолютный крах. Венгры празднуют триумф. Мирный договор будет подписан, и Андраши станет героем дня. А если эта проклятая Элизабет, Наруко и Франц найдут герцога Макса раньше, чем мои бездарные шпионы… — Он схватился за грудь, где под рёбрами снова заворочалась знакомая, грызущая боль. — Ох, проклятая язва… проклятая жизнь…»
Он не договорил даже мысленно. Перед его внутренним взором стоял всё тот же образ: разбитая посуда, залитый супом паркет, и смеющиеся лица венгров. И собственное лицо — перекошенное, жалкое, заляпанное тыквой. Это было страшнее любого приговора.
Мир шиноби. Отогакуре но Сато. В Деревне Скрытого Звука, среди её мрачных, вырубленных в скале коридоров, царил тот особый, тяжёлый полумрак, который так соответствовал состоянию души человека, стоящего у высокого стрельчатого окна. Саске Учиха смотрел на закатное небо, багровое и холодное, и в глазах его, лишённых прежнего огня ненависти, отражалась лишь спокойная, давно созревшая решимость. Он принял решение. Он не желал более быть пешкой в чужой игре, не желал подчиняться мудрствующим старцам из совета Конохи, которые видели в нём не воина и не героя, а лишь ценный племенной экземпляр, призванный улучшить генофонд великих кланов. И потому, вопреки всем их расчетам, а может быть, именно назло им, он поступил так, как советовала ему та, чей голос всегда был для него голосом истины — Наруко.
Она нашла его даже оттуда, из другого мира. И указала путь.
Карин Узумаки, встретившая его в условленном месте, не могла скрыть той радости, что вспыхнула в её глазах при виде Саске. Она приблизилась к нему с той особенной, кошачьей грацией, и голос её, обычно резковатый, зазвучал мягко, почти мурлыкающе:
— Саске… я рада тебя видеть. - Но Саске, не привыкший к нежностям и не тратящий слов попусту, сразу перешёл к делу. Он повернулся к ней, и взгляд его, прямой и немигающий, не оставлял места для праздных любезностей: — Я нашёл Наруко, — сказал он. — Я знаю, где она. - Карин замерла. Радость на её лице сменилась выражением недоверчивого, почти ревнивого удивления: — Неужели ты хочешь отправиться за ней? — спросила она, и в её голосе прозвучала та особенная, женская нотка, когда сердце уже знает ответ, но разум отказывается в него верить. — Как раз наоборот, — спокойно ответил Саске. — Ты, наверное, уже слышала, что верхушка Конохи устроила мне… — он помедлил, подыскивая слово, и губы его искривились в едва заметной усмешке, — фиктивные браки. - Карин молча кивнула. Она слышала. Об этом судачили все шиноби пяти деревень: — Так вот, — продолжал Саске, и в его голосе, обычно бесстрастном, впервые за многие годы прозвучало нечто похожее на гнев. — Все эти девушки, которых они для меня выбрали, — внучки членов совета. Хьюга, Акимичи, Нара… Им нужна моя кровь, мои глаза. Им нужны дети Учиха, которые будут послушными полукровками. — Он сделал паузу. — Но я не позволю использовать мой клан как племенной завод. Если я возьму их в жёны, наши дети никогда не станут настоящими Учиха. Для меня это неприемлемо. - Карин смотрела на него, и в её взгляде смешивались восхищение и горечь. Она знала эту гордость, эту непреклонность. Она любила его за это — и страдала от этого же: — Поэтому… ты хочешь посвататься к Наруко? — спросила она тихо, почти шёпотом. — Было бы неплохо, — ответил Саске, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на сожаление. — Но это невозможно. — Почему? — искренне удивилась Карин. — Вы же равны по силе. Вы всегда были равны. Вы понимаете друг друга с полуслова, с полувзгляда. Разве она не достойна? — Дело не в достоинстве, — покачал головой Саске. — Хоть она и Узумаки, но она полукровка. Для совета Конохи этого недостаточно. И потом… — он замолчал, и в этом молчании Карин уловила невысказанную боль. — Я заводил с ней эту тему. Она мне отказала. Сразу и бесповоротно. - Карин опустила глаза. Она не знала, что сказать. Ей было жаль его — и одновременно, в глубине души, она испытывала странное, постыдное облегчение: — Но, — Саске поднял голову, и взгляд его снова стал твёрдым и ясным, — она выдвинула твою кандидатуру. - Карин вздрогнула, будто очнувшись ото сна: — Мою?.. — переспросила она, не веря своим ушам. — Твою. — Саске смотрел на неё спокойно и прямо. — И я хочу спросить тебя: ты согласна? Согласна ли ты стать моей женой, чтобы избавить меня от навязанных, фальшивых браков? Я не могу обещать тебе любви, Карин. Я не умею любить так, как любят другие. Но я могу обещать тебе верность. И защиту.
Карин молчала. Сердце её билось так громко, что, казалось, его стук должен был разнестись по всей мрачной зале. Она ждала этих слов столько лет — и вот они прозвучали. Не так, как она мечтала. Не окружённые цветами и клятвами в вечной страсти. Но это были слова Саске. И они были искренни.
— Только если ты сама не против, — добавил Саске, и в этом добавлении Карин почувствовала ту редкую, почти робкую деликатность, на которую способны лишь люди, не привыкшие просить. — Кроме того, есть ещё кое-что. — И что же это? — спросила Карин, справившись с голосом. — Наруко предложила… — Саске на мгновение замолчал, словно оценивая, насколько безумно прозвучат его следующие слова. — Она предложила забрать тебя и перебраться в тот мир. В её мир. Она говорит, что это полностью избавит нас от мира шиноби. От Конохи, от совета, от политики, от всех этих интриг и войн. Навсегда. - Карин смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она пыталась осознать услышанное, вместить это в своё сознание, но слова Саске были слишком велики, слишком необъятны: — И ты… — прошептала она. — Ты согласился? — У меня не было выбора, — просто ответил Саске. — На кону была моя свобода. Не та фальшивая свобода, которую мне предлагали в Конохе — быть их послушным мечом и производителем наследников. А настоящая. Та, которую я искал всю жизнь. И которую, кажется, наконец нашёл. - Он помолчал и добавил тише: — Там, в её мире, я смогу быть просто Саске. Не последний Учиха, не оружие возмездия, не драгоценный производитель. Просто… Саске. - Он поднял на неё глаза: — Ну так что, Карин? Ты отправишься со мной? К Наруко?
Карин смотрела на него долго, очень долго. Вспоминала всё: их первую встречу, его холодность, её безнадёжную, безответную любовь, его уходы и возвращения, кровь, которую она ему давала, раны, которые она залечивала, годы ожидания и надежды. И вот теперь — этот момент. Она могла бы обидеться, что он пришёл к ней не по зову сердца, а по расчёту. Могла бы отказать ему из гордости. Могла бы потребовать клятв, которых он всё равно не умел давать. Но она любила его. Любила слишком долго и слишком сильно, чтобы сейчас, в этот решающий миг, позволить гордости взять верх.
— Ты же знаешь, — тихо, но твёрдо сказала она. — Куда ты, туда и я.
И впервые за многие годы Саске Учиха позволил себе то, что не позволял никогда прежде. Он чуть заметно, едва уловимо улыбнулся. Сборы не заняли много времени. Они оба привыкли к походной жизни, к тому, что весь их дом умещается в нескольких запечатанных свитках. Оружие, смена одежды, минимум припасов — всё было уложено и опечатано иероглифами за долгие годы странствий. Карин ещё раз окинула взглядом свою скромную комнату в Отогакуре — и не почувствовала ни малейшего сожаления. Она оставляла здесь лишь тени. Настоящая жизнь ждала её впереди.
Саске вышел на открытую площадку, туда, где небо, свободное от нависающих скал, простиралось до самого горизонта. Он поднял руку, и в его глазах — этих глазах, прошедших путь от ненависти до просветления, — вспыхнул багровый узор Риннегана. Пространство перед ним дрогнуло, заколебалось, словно поверхность воды, в которую бросили камень, и начало медленно, с усилием разверзаться, открывая проход в иную реальность.
Карин подошла ближе и взяла его за руку. Её пальцы, холодные от волнения, нашли его пальцы и сжали их крепко, навсегда. Саске обернулся. В последний раз взглянул на багровое небо Отогакуре, на острые пики скал, на весь этот мир, который дал ему силу, но отнял свободу.
— Я больше не вернусь, — сказал он тихо, но твёрдо. Это было не пророчество и не обещание. Это был приговор.
И вместе они шагнули в неизвестность, в зияющий проём между мирами. Портал схлопнулся за их спинами с тихим, почти печальным вздохом, и на опустевшей площадке Деревни Скрытого Звука остался лишь ветер — холодный, равнодушный, вечный. Тот самый ветер, что провожал в последний путь всех, кто осмелился уйти и не вернуться.
