Чистое Небо

Попрощавшись с задумчивой и молчаливой Славянушкой, заранеее пожелав спокойной ночи, я направился домой. Туда, где меня покроет всего, облупит целиком в мёртвой хватке объятий, древняя трухлявая кора воспоминаний. Воспоминаний о событиях и людях, ушедших будто целых несколько жизней тому назад... Вот небольшая лужайка и холмик перед домом. Здесь мы наблюдали как "пасутся" утята - целая пищащая горсть чёрно-жёлтых зверушек, которых кормили чёрно-вонючей грязью мякишей вперемешку с чем-то. Самые младшие козлята паслись справа, у оврага. До сих помню, как один из них, с азартом креня голову с рано выходящими рожками, любил играть со мной, таким же ребёнком, в догонялки. Стоило мне оказаться на прямой, как тот мгновенно разгонялся, норовя боднуть, я же уходил в сторону и затем малыш скакал, искоса креня голову и готовя рога для бодания. "Не справившись с управлением" повезёт упасть в крапиву - счастье, если не в козье или куриное говно... Этого же козлёночка кормили из бутылки тёплым козьим молоком, предварительно его подогрев - на горлышко натягивалась соска/пипетка, а малыш тут же вставал на задние копыта, передними островато утыкаясь в торс и чаще всего жадно растопырив, реже - вяло и сонно, с полу-опущенными веками, глядя по сторонам чёрным прямоугольником зрачков на оранжевом фоне, глаза. Вот небольшой деревянный вольерчик, где через прорези в "решётке" я осторожно подносил траву к мокрому, вечно блестящему, пяточку поросёнка. Увы, прожил он у нас недолго - захворал, вызвали фельдшера. Тот сказал, что поросёнок уже запущен, болезнь не вылечить. Внизу, за маленьким покосившимся, теперь сокрытым почти полностью давно некошенной травой, деревянным заборчиком - нижний огород. Крутоватый спуск, вбитые в который железки, уже скорее мешали вероятностью споткнуться, нежели формировать ступеньки. Несколько яблонь и целый пруд кустов малины, подле которых вечно кружили пчёлы. Крыжовник, который уже почти пожрал американский клён - спасибо соседу, запустившему собственный огород. Маленький шалашик, где вечно не смолкает копошение самых разных насекомых, но также вечно - возле пола, а не на кровати, где вполне можно вздремнуть. Всё деревянное, словно даже из палок сделанное, нежели из досок. Крыши из грубых бурых кусков жести. В огороде близ шалашика - небольшая линия щавеля. Дальше - небольшие грядки зелёного лука, капусты, земляники... Я тяжело вздохнул и впервые за долгое время ощутил острую жгущую по контуру боль: всю свою жизнь героическое поколение ветеранов труда Великой Отечественной, детство проведшие в выживании... Копили-копили, собирали-собирали, песчинка к песчинке дабы передать - чтобы продолжало жить родное хозяйство... Как там пел молодой Градский в х/ф Михалкова здорового периода - "Свой среди чужих, чужой среди своих"?

"...лодку большую наш отец решил построить для внуков... ...строил всю жизнь..."

Чик! Мгновение. Орда мародёров. Муравьи, выедающие глаза только что умершей мыши. Односельчане. Косвенные родственники, близкие по РОДУ и КРОВИ - вместо помощи всё разграбили подчистую. А все эти городские ебанько в вышиванках которые из себя - пальцем деланных правачков-мажористых выблядков народ малюют... Я не знаю ни одного деревенского человека, который бы подобным страдал. А эти уроды ещё другим мозги засирают. Очень легко ряженых деревенских увидеть. Окна. Высота избы и окна в ней. Низенькие, на уровне пятой точки, крохотные. Изба невысокая, покосившаяся, по которой идти пригибаясь - вот оно, настоящее. Маленькую норку протопить хотя бы реально. У нас было сыро и никогда выше 17 градусов в избе среди самого летнего полудня годин лесных пожаров и массовой засухи. Понаделают себе пабликов, групп во всяких соцсетях. Деревня бля, земли русской. У самих окна нахуй здоровенные, тонкие. Небось водопровод есть, мажоры. Машина, шмотки современные, дорогие и тёплые. БЕНЗОПИЛЫ и ГАЗОНОКОСИЛКИ хоть ручного типа - это вообще уже пиздец. Вот эти выблядки пальцем деланные ещё из себя дохуя деревню строят. А если у них телефон ловит, я уже молчу про возможность позволить себе КОМПЬЮТЕР! Ну, а коли интернет... Всё с ними понятно... Или эти, из посёлков городского типа. Где гурьба сверстников, веселье, самогонка, мальчики-девочки, мопеды и речка... Сельские, блять... Я тяжело вздохнул и опустил веки. Всё лето без разговоров, слова - редкость. За окном - задний огород на сорок соток, ближе к горизонту развалины свинофермы белеют нерастасканным местными, шифером. За ним - всё реже пучков леса и "зелёнок" вообще. Выжженая, мёртвая степь, где трава всё меньше и ниже... Речка засохла задолго до меня - ручеёк в канаве, далеко за деревней. Одни старики, чудом с кем удастся хоть чем-то перекинуться словом: не по чину со мной-пиздюком якшаться. Единственное пристанище, чтобы не сойти с ума - коротенькая книжка "В дрейфе" некоего Каллахэна. Художественная литература - самое то, для заполнения пустой жизни. Смакую, отсрачивая неминуемое - оставляю себе по страничке и без того тоненькой книжки. Не выдерживаю, прочитываю всё залпом. От нечего делать, взор падает на гигантский массив литературы по биологии. Сильно раньше школьной программы власовских собак, зачитываюсь про хордовых. Художественная литература отмирает для меня на долгие годы просто ввиду её отсутствия. Скудой паёк, работа и звериное одиночество, которе не сравнить ни с чем. Во снах вижу выдуманных сверстников, с которыми разговариваю ни о чём и безмерно рад самому акту болтовни - лёгкой, пустой... Самое большое событие - 1-2 за всё лето, похода с дедом в лес. Долгая дорога, а кругом равнины выжженой травы, с будто миражом тёмно-зелёных бугров по правую сторону горизонта от нас. Глухие, пустые и одичалые места. Дед рассказывает: -В-вот случай был тут. У нас местный. В газете даже писали. Мужик свою жену зарубил, на 12 частей расчленил и в лесу выбросил, а всем сказал - пропала. Искали, не нашли. Года 3 спустя не выдержал, сознался что мол сам её того. И всё помнил, вот ведь! С милицией пошли в лес, говорят показывай давай где голова, где туловишче, где чего... Всё нашёл: вот говорит сюда голову её бросил. Глядят - а! Правда! И всё вспомнил. Вот! На что способна человеческая память! Вот мозг у человека как сильно устроен! Местами нам встречались деда и его учеников, лесопосадки. Ныне всё заросло и было заброшено - в Великую Отечественную работало, развивалось даже при меньшевистской контре. Но власовская зона окуппации не могла стерпеть - реставрированный капитализм помимо убитого производства подразумевал отсутствие людей, которые бы покупали по минимуму, кормясь с собственного хозяйства. Я навсегда запомнил "вкус" дикого, лесного ореха. Дикой, лесной яблони. Они... Безвкусные! Просто совершенно пустые по сравнению с теми, которые красуются на прилавках. Даже будучи зелёными, они не шибко кислые - вяжут больше и то вкус отсутствует. Дерево выживает скорее, чем плодоносит. Всем гринписовским ебанько желаю попробовать безвкусной натуральной еды. У маленького ручейка, прозрачного совершенно, мы попили. Ни кипячения, ни таблеток - нифига. Последствий отмечено не было. Хотя, возможно это косвенно, вкупе с вызванным моим ростом, постоянным ударом головой о потолок, что избы, что в городе - троллейбуса и его верхних поручней, многое объясняет в степени ебанутости. Яркое солнце в зените. Мы только что прошли высоченные заросли травы, мне по голову - дед бережно сел на холме и терпеливо собирает ягоды. Жара под 40. Я плавлюсь раздражением и только в изумлении смотрю как обильно загорелые крепкие руки деда собирают землянику, блестя часами. На торсе - шерстяная жилетка без рукавов, да тёмно-зелёная рубашка, под которой хлопковая тёплая белая майка. На ногах - калоши и шерстяные носки. Неизвестно как, но в ведёрке деда ягоды были как на подбор почти без насекомых. В моём - наоборот. Букашки то и дело копошились, неспеша ползя. Помню, как будучи в носках под сапогами, натёр ноги до мяса и понял, что срочники перестройки зря сетовали на портянки. Каждый шаг давался с болью. Ушедшие ранним утром, мы возвращались с первыми лучами заката, взбираясь по холму каждый при помощи палки, которая действительно помогала и невероятно ощутимо - после целого дня на ногах. Пока шли обратно, небо заволокли чёрные тучи. Всё наверху, целиком без единого проблеска - чёрное. Молния и гром. Я вспомнил и прокричал сквозь грохот ливня, деду, что нас учили не быть в чистом поле во время такой погоды. Дед браво ухмыльнулся и продолжил идти. Я, не желая оставаться наедине с итак даже давеча в жару, хлюпающей землёй из которой вырастала высокая, бритвенно-острая, окрасившая мою кожу местами собственной кровью, трава, лакомый ареал представляющая для змей, да кабанами с волками, шёл за дедом - чувствуя что "сейчас ебанёт, сейчас ебанёт, сейчас ебанёт". Но нет - дошли мы-таки обратно, браво ухмыляясь перепугавшейся бабушке, которая аж на самую окраину деревни вышла нас встречать. Снова я понимал, что воспитатели наёбщики, а бабушка опять устраивала тираду кудахтанья, что больше меня с сумасшедшим дедом никуда не отпустит. Я медленно ступил на крыльцо и поднялся к двери, уже непривычно маленькое относительно выросших рук колечко для стука, сжав пальцами. Обычно уже лаял пёс Дружок, не узнавая меня в случае долгого отсутствия. По веранде за дверью уже шли открывать, скрипя полом. Аромат в избе был другой - там сохли в обилии ос, душица и прочие травы. Потом - баул на кухню и затем спустя скрип горизонтальной деревяшки-рукояти, в калоши, да знакомиться с псом. Подкормить, погладить. На моей душе снова стало горько. Я проморгался и понял, что в сумерках вечера стою напротив конуры и моё сердце тянет болью, которое с годами выработало обезболивающее цинизма, да защитный рефлекс звериной отмороженности. Руки помнили словно секунду назад: тёплую плотную бело-чёрную шерсть, мокрый тёмный носик, такого же цвета преданные любящие глаза, высунутый мокрый язык, которым Дружок любил подобравшись ближе, облизать, встав на задние лапы или предварительно охотно здороваясь передней, которую я "жал". Теперь мне было... ...как-то впервые за долгие... За целую жизнь фактически... ...мне было грустно как в детстве. Я с распахнутым сердцем, опущенными руками, без чёрнушной сатанинской кровожадности, просто переношусь в залитое солнечным светом, детство, как вчера чувствуя и совершенно другой воздух и большую мне, старую шинель и как сажусь рядом с Дружком, а он позванивая цепью, трущейся о будку, охотно ставит лапы на мои плечи, отчего хочется вновь маленьким мальчиком обнять крепко-крепко верного пса, зажмуриться намертво и смаковать ощущение - добра, справедливости, безопасности и... Вот - где её стало категорически не хватать: любви. На память от отравленного верного друга остался только ошейник... И целое счастливое... Мгновение детства... Вечности... Я почувствовал себя слишком преисполненым светом - снова впервые за долгое время. То есть не хотелось искать виновных, чтобы сомкнуть зубы на их шее и вырвать кадык. Будь во мне больше света, наверно хорошо было бы проплакаться - но я разучился, после того как... Кажется последний раз ещё в отрочестве я ревел - когда опускали в землю гроб с дедом и затем, уже от предательства на поколение младше. Когда мне предстояла Очная Дружба, а большевистский источник в стройных рядах сообщал, что можно выдохнуть по поводу дисбата и губы, но затянуть пояс пуще прежнего. В случае чего, теперь появлялись волшебным образом подписанные без твоего ведома, с не твоей, но вот так новость - твоей подписью Сделки с Дьяволом, КомПакт считай без срока давности, а гондон мисье Никто, отвечающий за культуру, на переговорах за всех братушек на фронте объявил, что можем мы на радость Пентагону, где уже потирают руки: "Никого не останется в обеих странах, сможем спокойно заходить за ресурсами", волшебить ещё 20 лет". Что я получил от дорогих моих родителей? Ворох бумажек с дележами всего, что от меня отстанется по формулировке "Чтобы когда тебя убьют..." Разница между советскими людьми заставшими Великую Отечественную и перестроечными, одним словом - налицо. Среди дружбанов - порядком вернулись в гробах. Мамки их побежали и сдали в БаенкМандаты. А кого - жёны обменяли на деньги и наставляя рога мужьям при жизни, во время очной дружбы, теперь узаконенно ебутся с другим, прошикаривая выплаты... Всё-таки нет ничего молодёжнее христианства. "И враги человеку - домашние его" "Кого вы называете отцом и матерью моими? Только тот, кто исполняет волю Отца Моего Небесного тот мне и отец и мать..." "Нет пророку чести в Отечестве своём" "Не мир принес Я, но меч: отлучить сына от отца и дочь от матери" "Обличи ближнего своего и не понесёшь за него греха" Воспоминания о былом завершились - я снова хотел заплакать, но не смог. Уже давно не могу. Может, это помогло бы моему очеловечиванию снова... Дальше - меня ждал пустой дом, с планировкой аналогично Славянушкиной. И только я её вспомнил, как... -Косолапииик... - тихо, среди уже поющих сверчков, протянула девушка, кажется на крыльце. Я повернулся спиной к разорённым односельчанами, амбару, сараю, дровяннику - где уже ни инструментов, ни точилок, ни муки с зерном: ни-че-го. Не помня себя, как-то оказался на крыльце и только смотрел в чем-то словно сияющие глаза Славяны, как-то пьяно, с осадком горечи, как пел Егор Летов "мозолистой засухи непролитых слёз", бережно приглаживал щёчку девушки. Она была прекрасна: уже в синем платьице, обнажая по меркам деревни до уровня эротики: ручки по плечи, грудь до скромного декольте едва начинающейся ложбинки, ножки до колен... -Косолапик, пойдём к нам. Мама уже уснула. Ну чего ты будешь один в пустом доме? Пойдём? Я, ощущая какую-то щекотно расцветающую ласку в душе, внутренне скуля точно пёсик, которого наконец-то пригрели и обещают взять в семью, полюбить и накормить, только пьяно кивнул. Славяна, улыбнувшись широко, произнесла: -Вот и славно! Пойдём... Пойдёёёём Косолапик... У меня как раз чай уже готов и бутерброды сделаны... А то что ты, Косолапый будешь один в пустом доме... Нет-нет... У нас места много... Я постелю тебя на отцовском... Ты помнишь? Я хорошо его помнил. Наехал на мину, оторвало обе ноги, обещанные деньги вырывали с зубами непозволительно долго. Брат Слави учёбу бросил, ушёл на завод, кормить семью заместо отца. Туда ему и повестка. Пал под огнём американского оружия, чей президент украшал вскоре рекламу подписывать сделку с нашим, отечественным дьяволом. Вот вам вся независимость при капитализме. И вот уже наша администрация толкалась с соседней страной за право первой стать колонией индейцев для этих ковбоев... Мысли ушли, были прогнаны только нежным поцелуем в щёку, отчего я опьянел и только уставился на Славяну. Мы были у крыльца её дома... И ещё очень долго не могли зайти. Сначала - меня увлекли в себя голубые глаза, словно отражающие звёзды на уже ночном небе... А потом - нам едва удавалось отстраниться друг от друга хотя бы ненадолго. Два одиночества, выросших в результате материального базиса. Оба дорвались до взаимного и чистого. Позорно для своих лет в дискурсе былого строя, деревянно-неопотные и жгуче изголодавшиеся невыплеснутой, годами, целой жизнью спресованной, страстной любовью...