Ниоткуда с любовью

Путь, указанный Буддой, ведущий к прекращению страдания и освобождению

Раньше казалось, что дела безнадежны. Казалось. Настоящая безнадега пришла, когда руки каждого по локоть окрасились багровым. Существовать в новой реальности оказалось мучительно стыдно, больно и безысходно. Стало понятно, что мир, который они знали, рассы́пался в прах. Лента только и состояла, что из обреченности и отъездов. “Мне гуманитарную визу одобрили. Не хочу уезжать. Не могу остаться.” “Постарайся запомнить, какой он, Город.” Фотография готического собора. Лайк под публикацией. Макс был счастлив. Наконец-то можно было перестать беспрерывно проверять новости, содрогаясь от каждой хоть немного похожей фамилии. Наконец-то можно было перестать за Него бояться. День за днем, месяц за месяцем, боль утрачивала свою новизну. Оказывается, можно выживать, если не выбираться из информационного кокона и вовремя ходить к психиатру. Макс приехал в Город. То и дело отводил глаза, чтоб не увидеть лишнего. Тело безошибочно помнило, где свернуть. Он часами бродил по захиревшим улицам. Накрывало всепоглощающее осознание вороха горьких фактов. Их сочетание было особенно мучительным. Служение — то единственное в жизни, что было его собственным выбором. Можно вбить дисциплину и этикет. Можно взрастить потребность угождать. Но для того, чтобы принудить растворяться без остатка, на свете не существует инструментов. Этим невозможно завладеть, как и овладеть. Только там он никогда не врал. Макс знал, что люди не могут быть с ним просто так. За все приходилось расплачиваться. Лгать самому себе, что нравится. Искренне верить в это. Симулировать. Угождать. Не прикидываться даже, а быть таким, каким нужно. Оправдывать ожидания. Уничтожать в себе то, что не соответствует ожиданиям. Играть роль. Снова и снова переступать через себя. Все это он непреложно делал везде. Всегда. Хотел или не хотел — не умел существовать иначе. В дружбе. В романтических отношениях. В сексе. Хоть под кнутом. Впрочем, все это тоже способы платить. Было только одно исключение. Но в его состоянии об этом не может быть и речи. Всякий, кто согласится в это вляпаться — или идиот, не осознающий масштаба проблемы, или отморозок, все понимающий, но забивающий хуй. Небезопасно. Неразумно. Хотя, впрочем, добровольно. Единственная обретенная с опытом максима — никогда не Служить мудакам. Как бы не было пусто. Более широкая оптика открывала уж совсем неприглядные подробности Невозможно потерять себя, если тебя никогда и не было. С самостью исторически не сложилось. Идентичностей ворох, на самый взыскательный вкус, а за ними — ничего. Отражение в зеркале существует только в глазах смотрящего. Спектакль не начинали без зрителей. В одиночестве существовать было невозможно. Можно было только не существовать: заблокировать сознание. Паникой, алкоголем. Работой, наркотиками. Болью от порезов. Хоть чем-нибудь, хоть навязчивой мастурбацией или запойным чтением. Очередной бесплодной попыткой успокоить беспокойный ум. Был другой путь. Внеличностной и надличностной полноты бытия — чьятость. Растворение. Только так он мог быть по-настоящему свободен. Но самый гнетущий дефект Макса лежал еще глубже. В том, что для него, на самом деле, никогда не было ни безопасности, ни добровольности, ни разумности. Ни собственной ответственности. За почти двадцать лет стоп-словом он так и не воспользовался ни разу. Даже с сессионными, которых видел первый раз в жизни. Даже — и особенно — если знал, что будет услышан и принят. “Желтый” — по пальцам одной руки, когда ситуация непреднамеренно выходила из-под контроля и становилась действительно опасной, об этом следовало сообщить. Во всех остальных случаях естество молило повиноваться Его воле и уповать на Его милость. Принимать от начала времен заслуженное безропотно. Выбор, которого не могло быть, сделан был отродясь и дородясь. Макс не мог найти себе места. Виски не помогал. Нейролептики тоже не помогали. Дни тянулись мучительно медленно. На смену острой, застилающей боли пришла мутная пустота. Если раньше было плохо, то теперь никак. Врач клялся и божился, что они найдут схему, с которой этот вязкий плотный туман рассеется. Максу на это было совершенно все равно.