Ниоткуда с любовью

Вера Полозкова — сойди и погляди, непогрешим

Еще никогда Максу не было так тяжело возвращаться домой. Он долго стоял перед дверью подъезда, уговаривая себя сделать шаг. Одна его часть была неистово, невозможно и страшно счастлива. Другая — восходила сейчас не по лестнице, а не иначе как на Голгофу. Все оказалось и проще, и сложнее, чем в тысяче вариантов, которые Макс по дороге прокручивал в голове. — У Родиона был? Заразишься — я его в порошок сотру. Макс никогда в жизни не был так близок к тому, чтобы убить человека. Стало понятно, что пути назад у него с этого момента уже не было. Разговор случился через полторы недели. Серьезно говорить с тем, кому физически плохо, было неправильно. Макс узнал, почему. И это было то единственное, что ему правда важно было услышать. “Извини, я совершенно об этом забыл”. Между смеяться и плакать выбор был сделан в пользу договариваться. Они останутся друзьями. Брак в юридическом смысле этого слова будет продолжаться, пока Макс не получит гражданство или не найдет себе другое основание для продления. С той же логикой продолжится их совместное хозяйство. И все, ничего, кроме общего быта, их больше не связывает. Кольца лежат в шкафу на случай непредвиденных обстоятельств еблосветительного толка, ошейник будет спрятан у свекрови в подвале — Макс из сентиментальных чувств попросил не уничтожать, даже думать об этом было больно, но хранить его самому еще больнее. Метафорического ошейника с поводком нет и в помине. Уже девять дней. Охренительные условия сделки. Лучше, чем Макс мог себе представить. Правильно поговорил. Они жадно, взахлеб переписывались. Смотри, какая красивая птица на набережной. Вот отличная лекция по малым голландцам. Гляди, как свет красиво падает на подоконник. Макс приезжал, как только выдавалась возможность. Это было единственное, что придавало смысл существованию. Внутренний покой держался еще несколько недель или месяцев после каждой встречи. Родион никогда не отказывал. Обстоятельства складывались по-разному. Он всегда предупреждал. “Я болею”. “На работе выпили все соки”. “Будут гости”. Поток последних в этом радушном доме не иссякал, Родион специально купил трешку, чтобы выделить гостевую. Эзопов язык надсмыслового уровня. Можно посмотреть новую статуэтку? Вот вода для тебя. Спасибо, почитаю. Можно, конечно. Отличная статья, молодец. Гостиная обескураживала отсутствием мебели. Дивана так и не было. Да и стульев новых не появилось. Даже третий исчез. Сломался, наверное. Зато был мягкий толстый ковер у стола. Так что не возникало никаких двойственных смыслов в том, что Макс мог весь вечер провести, сидя на полу, у ног. И в том, что он спал в постели Родиона. Этого было достаточно. Более того, с головой. Родион старался предложить гостю кинцо посмотреть. Отчего-то, в основном, длинное, молчаливое или с очень хорошей музыкой. Некоторые фильмы — любимые, наверное — они могли в разной компании смотреть трижды подряд. К счастью, смеркалось рано. Из светящегося в гостиной был только экран ноутбука, диагональ которого побуждала пододвинуться ближе. Можно было прикоснуться, мне, мол, тут плохо видно, так что я на тебя облокочусь. Или устал так сидеть, поэтому облокочусь. Можно было тихонько дотронуться, так, чтобы в темноте точно не было видно. Можно просто сидеть и смотреть сквозь экран, отдаваясь безмятежности. Реальность распадалась на элементы, чистая мелодия на фоне занимала все внутреннее пространство, не оставляя воздуха ни единой мысли. Иногда стечение обстоятельств было еще более благоволящим. Макс Родионом надышаться не мог. — У Паши День Рождения завтра, поедешь с нами? — Конечно! Было здорово снова оказаться в тесном кругу старых знакомых. Сто лет не виделись! О частоте визитов Макса знал только паспортный контроль, он ни с кем, кроме Родиона, не пересекался. Треп обо всем и ни о чем, отчаянно вкусный алкоголь, уютная кухня. В эмиграции всего этого страшно не хватало. Пьяного вдрабадан именинника понесло говорить о чувствах. — Хочется понять хоть, какая она, эта настоящая любовь. Макс кожей почувствовал на себе взгляд. Повернулся к обладателю пронзительных, каждой прожилкой знакомых карих глаз. Родион вздохнул: — Я ближе к сороковнику узнал. Нет, не покажу. Самому мало. Большого труда стоило не выдать ни дрогнувшим мускулом, ни слишком шумным вдохом. Потому что кислород из Макса эта реплика выбила полностью.