Сто вариантов отказа

В утро среды Картман просыпается бодрым и довольным напевает под нос стервозный «Bubblegum bitch» ангельски милым голосом. Первым делом он направляется в ванную комнату, чтобы как можно раньше увидеть в зеркале свое потрясающее лицо и сделать комплимент растрепанным в харизме волосам. И завершает ритуал словами о том, что не верит, что он настоящий, но придется смириться со своим чертовым совершенством. Подхватывая на руки пустое ведро, он близится к выходу из дома, все еще находясь в своей полосатой пижаме кофейного цвета. На двери снаружи висит объявление: «Уважаемые жители Южного парка, какие-то козлы спровоцировали коммунальную катастрофу, в связи с чем воды не будет некоторое время. Мы выясняем в чем дело и вот-вот решим этот вопрос, а до тех пор грузовик с водой будет дежурить в гетто у развалин Sodo-sopa. Просим отнестись с пониманием». Картман подходит к упомянутому грузовику, где выстроилась огромная очередь из недовольных людей, объединенных лишь гулом обозленных комментариев, и ставит ведро на землю, наслаждаясь этим зрелищем. Он уже замечает в стороне от взрослых некоторых вероятно только проснувшихся знакомых: Крейга, Токена и всех остальных из говноедской тусовки, за исключением двух ближайших соседей Эрика. Они образовывают небольшую компанию и ведут активные обсуждения, скорее всего, забыв о том, что должны были набрать воды для дома. — Привет, Картман, — сонно откликается позади Клайд с пятилитровой бутылкой в обнимку, — он был там все это время, но, видимо, зааутсайдерил в отсутствии него и Джимми. — Не знал, что здесь будет столько людей, как будто это очередь на игру Реала с, блин, Бенфикой. Да-да, думает Картман, на самом деле прекрасно зная, что он имеет в виду «не знал, что встречу здесь Крейга» ну, или Токена. Или кем он там в десна долбился — одному Иисусу известно. Ему изрядно успело поднадоесть, что Клайд избегает контакта с бывшими друзьями, порой снижая свою полезность до нуля, когда со своим бэкграундом должен вертеть возможностями направо и налево. Картман серьезно продвинулся во взаимоотношениях с некоторыми людьми из их тимы, и Клайд только стопорил прогресс, будто нарочно планируя маршруты из левых занятий, исключающие какие-либо случайные встречи с Такером. Поэтому он решил, что частично воссоединит их разрушенную семью. Плюсом, отплатит за медвежью услугу в виде свидания с Венди чисто для душевного равновесия. Поэтому он подготовил план из двух тесно связанных этапов: вода и кино. Он вынуждает Клайда следовать за ним, увлекая рассказом, в котором задействует трюк Йоды: меняет слова в предложениях местами. Психологическая уловка, вынуждающая среднестатистического человека тратить ресурсы на попытки вслушаться, чтобы понять суть рассказа. А Клайд не то чтобы многозадачный: он из тех людей, которые думают, что слушать музыку — уже полноценное занятие, из-за которого криво пойдут другие дела. Поэтому, делая вид, что бредет по незамысловатому пути, Картман намеренно приводит соратника в стан врага. И с большим удовольствием наблюдает за его теряющемся лицом, когда тот осознает, что своими собственными ножками пришел к бывшим друзьям. — Мне тоже пришло сообщение про премьеру, — говорит Баттерс по-дебильному улыбаясь строго до тех пор, пока не замечает Картмана перед собой. — Привет, парни, что обсуждаете? — непринужденно вваливается в разговор Картман, будто не может быть неуместным, а Клайд паникуя разворачивается, теряясь за его спиной. — Пытаемся понять, почему в день, когда по всему Саус парку из крана начали сыпаться... Красные детали лего вместо воды, стартует лайв-экшен адаптация Ниндзяго от нетфликс. И всем пришли сообщения, типа никому нельзя идти на этот фильм, — погруженный в атмосферу таинственности, размышляет Токен. — А у вас что, пацаны? — Даже не знаю, что бы это могло быть, — конечно же, Картман все знает. — Уверен, что у Клайда есть охренительная идея на этот счет. Давай, Клайд, яви миру свой гений! Растопчи меня невероятной теорией, приколоти башкой к небритым яйцам! Он отходит в сторону, открывая всем вид на теряющегося Клайда, как истинный товарищ. Клайд теряется и очень неправдоподобно пытается сделать вид, что собран и вовсе не взволнован возможностью снова заговорить с экс-друзьями. — Я... Ну, в общем... Я... Думаю, что можно узнать, если мы сходим туда и сами увидим, — он звучит зажато и почти обескуражено, как если бы понял, что его крупная выигрышная ставка на команду внезапно оказалась ставкой на совершенно другой матч, а он уже пообещал угостить всех в баре пивом. И Картман впервые видит его таким, обычно Клайд принимает состояние шторма, сносящего на своем пути все, делает что уместно, но чаще — неуместно, вертит всех на одном месте, нахваливая себя за верные футбольные прогнозы, когда никто его о них не спрашивал. И чудовищно хаотичен, чудовищно. И как бы Картман ни любил наблюдать за чужими уязвимыми состояниями в моменты неловкости, то, что Клайд — тоже человек со своими переживаниями и проблемами становится открытием, на миг всполошившим все его внутренности. Клайд — человек. Ученик, который может завалить контрольную, парень, который может влюбиться в девушку и даже чей-то друг. Немыслимая идея, но она может иметь почву под ногами. Однако пока Эрик видит перед собой только банджо с разболтавшимися струнами, которое искажает собственный звучание, играя мерзкое подобие своей гениальной мелодии. Настоящая музыка Клайда не может быть такой посредственной. В ней не должно быть нот, которые можно предсказать или услышать без желания заткнуть уши руками и молиться, чтобы это прекратилось. В этом весь смысл. — Вообще, у меня планов нет, можно сходить, — соглашается Токен, и Картман ожидает момента, когда Клайд начнет бахваливаться или, нет, выкинет что-то такое, отчего окружающим захочется взвыть в муках от отчаяния. — Кстати, про лего из крана вместо воды... Напоминает старые проделки Баттерса. — Ты че, блять, это не... — вмешивается Картман, а лицо секундно кипит от злобы, затем снова приобретая нейтральный тон. Важность конспирации, напоминает он себе, вынужденно успокаиваясь. — Ну, то есть, никто не знает наверняка, но не Баттерс наверняка! Он до сих пор думает, что кнопки в лифте нужны для того, чтобы звонить на горячую линию. Пацаны переглядываются, будто телепатически советуются, стоит ли им отвечать, но Клайд лишает их надобности распаляться, вырываясь вперед, и признательно складывает ладонь на груди. — Ну, я ничем не занят, чтобы отказываться, ха-ха, — терпилично отзывается он, потирая после затылок в подозрительно радостном нетерпении, чем вводит в ужас человека, устроившего возможность этого разговора. Нет, — даже создавшего повод обсуждения для него. Картман делает паузу в выводах, вспоминая, что Клайд в первую очередь доводит своей необдуманной хуйней его, натравливая демонические пляски на его стальные нервы. А для людей его склада ума нормально выражать преданность через надавливание против шерсти. Однако весь остальной разговор с Токеном проходит в точно таком же ключе до момента, когда Клайд начинает себя чувствовать более раскрепощенно, но и тогда не выкидывает ничего свойственного для его мозговыносящей личности, сохраняя дружеский тон беседы. Все проходит по задумке Картмана, но ощущение, что так быть не должно расковыривает его душу. Пацаны договариваются о походе в кинотеатр вечером, после уроков. Это второстепенная задача в то время, как настоящая цель — побывать в кинотеатре со Стэном и занять соседние места, это уж проще, чем вытянуть многоходовку с лего. Он и фильм для этого самый говенный выбрал, чтобы не было жаль отпускать шутки на протяжении всего сеанса. Однако поломка его верного инструмента совершенно не входит в задумку, становясь чертовым багом, единственным застрявшим пикселем на экране, насилующим его перфекционистскую психику. Он не может перестать думать об этом на протяжении всех уроков: в голове засела картинка Клайда, счастливо обнимающего пятилитровую бутылку, когда они возвращались в сторону своих домов с набранной водой. Посему он периодически подкалывает Клайда на переменах в своей излюбленной манере, что, о боже, ты был так счастлив пообщаться со своим черным дружком, на что Клайд реагирует с однозначным отрицанием на языке, но подозрительным облегчением в глазах. Ублюдский Клайд выводит его из себя, ничего для этого не делая, что бесит еще больше. Ему плевать, с кем он общается и даже если он однажды подойдет к нему и скажет, что никогда не был рад проводить с ним время, Картман не расстроится, как не расстраиваются из-за выброшенной опустевшей пачки из-под чипсов в мусор. Но искажение его поведения в отношении других людей определенно валит на лопатки и сеет хаос в тонкой игре. Перед походом в кинотеатр, Картман видится с ним у своего дома и учит подключаться к электросамокату. Кто угодно бы терялся на его месте, если бы привык передвигаться на такси, как чертов сноб, и добирался бы на нем даже до школы, если бы ему не было в кайф проводить время в автобусе, где он может всем и каждому проповедовать о коэффициентах на грядущий матч какой-то там испанской команды по гейболу, когда его никто не спрашивал — ни один. — Какая фобия, — разводит он руками, возмущенно сводя брови вместе. — Ты просто встаешь на эту херню, подключаешься через приложение, и она сама тебя привозит. Это даже вождением не назвать. — Да никакая, я сейчас... Оседлаю эту малышку! Никаких проблем! — Клайд взбирается на еще не активированный самокат и падает вместе с ним на землю через секунду. Радует одно: он снова узнает в нем привычного дебила. — Окей, мы поедем эконом классом, вдвоем на одном самокате, как два вонючих педика. Я буду везти, а ты держаться за меня сзади и орать как пакистанская проститутка, убегающая от копов. Все понял? — Да. Картман авторизовывается в пару действий и ждет, пока Клайд решится залезть вместе с ним на это убогое подобие транспорта. — Бля — замечая нерешительно мнущегося Клайда, который, должно быть, уже занимался поиском предлога, чтобы заказать комфорт. Тупые снобы. — Найди свои яйца, вынь их из жопы, не знаю. Картман успокаивается относительно всего произошедшего, больше концентрируясь на мысли, что Стэн тоже придет. Он, само собой, не сомневался в нем, так как весь план строился вокруг стэновских настроений, который должен был ощутить острую нехватку личного пространства, благодаря месячным Шелли, делающим ее вездесущей язвой. Но все равно его помешанный мозг вынуждает считать, что это милосердные происки судьбы — свести их вместе на премьере, за рекламу которой Картман всрался, как ни один их официальный пиарщик. Клайд взбирается на самокат и крепко обнимает Картмана, вкладывая в это действие слишком много паники, чтобы она оставалась физически неощущаемой. — Твою мать, Клайд, я сказал держаться, а не вцепиться, как фурия. Ну, и хрен с ним, — он приводит самокат в движение, не давая своему инструменту достаточно времени для подготовки к потенциально угрожающей ситуации, и еле дышит, так как по мере набранной скорости, объятие Клайда становится все более удушающим. — Посмотри на тротуар, тут кто-то огромную кучу наложил! Он полагает, что будь у Клайда возможность взглянуть на дорогу, филигранно исчезающую под колесами, он бы осознал, что это больше прикольно, чем страшно. Что-то на психологическом, что, вероятно, даже имеет название на уровне выебистого феномена, но Картману достаточно знания, что это сработает. — А вон там куча, похожая на лицо Рэйчел Зеглер из новой Белоснежки! — Клайд на несколько долгих секунд усиливает хватку, — видимо открыл глаза, — а затем постепенно ослабляет ее до терпимой. — А где? Сзади? — воодушевленно вскрикивает он в спину, стягиваясь вниз, ворочась, будто многократно пытается раскрутить голову, что отныне кажется небезопасным для Картмана. — Tranquilo, Клайд! Мы сейчас врежемся в какого-нибудь фитнесбраслетового атлета. — Эй, а это ведь даже по приколу! Приходя в себя, Клайд снова начинает отпускать свои не совсем избитые — просто слишком странные шутки, отчего становится понятно, что он снова в своей тарелке. Это не радует, учитывая то, что он чуть не сделал их убийцами — у Картмана и так достаточно проблем с законом в прошлом. — По поводу Токена, кстати, — стараясь перекричать гул рассечения потока воздуха, ослабляет объятие Донован. Картман мгновенно сбрасывает скорость — не то чтобы ему было интересно, что ему пытается сказать предвестник хаоса, но чем быстрее он выслушает его, тем меньше шансов, что тому захочется организовать их коллективное самоубийство — убив сначала его, а потом себя. — Да? — То время, которое я провел с ними было клевым, одним из самых, ну, ты понял, в моей жизни и мне этого не хватало. Картман затихает, зная, что этот момент все равно когда-нибудь наступил бы. Он должен признать, что уже провозился с Клайдом-катастрофой-Донованом больше времени, чем планировал. Тем не менее, что-то гнетущее застревает в его горле, когда он пытается придумать, что ответить. В голове крутятся мысли, что ну и пофиг, найдет другого простака, на которого сможет присесть, даже если он не будет привносить в его жизни такого же хаоса. Инструменты приходят в твою жизнь, а потом приходят в негодность, закон выебонов маркетологов с запланированным устареванием товаров. — Я думал, что хочу вернуть это, но я так привык к тебе и тому, как ты смешно орешь из-за того, что я руки там не помыл и я раньше думал, что это отстой... Но сегодня мне показалась отстоем ностальгия. — Зафиг ты мне это говоришь? — Просто подумал, что ты хочешь это услышать. Потоки воздуха обдувают охреневающее лицо Эрика, он упирается взглядом в куски улицы, всасывающиеся в переднее колесо и не может поверить в услышанное. И вместо того, чтобы посчитать Клайда наивным до беспредела ослом, который купился на одну из его схем, он хочет немного убедиться. — И, ну, че это может означать? — Ты — мой лучший друг. Я бы не поменял это ни на что, — свойственная привычка Клайда выкрикивать все подряд в этот раз не проявляется, он говорит тихо, но убедительно. — Как-то по-педиковски. Какой же ты педик, Клайд, — Картману эти откровения не нужны, но он улыбается, неведомым образом сохранив все на своих местах. — Пошел ты в жопу! И сам ты педик!

***

Очередь за билетами кажется проклятой и не рассасывается вечность. Их-то Картман терпеть не может еще с детства, но ему нравится стоять рядом со Стэном и слушать как он объясняет Кайлу, почему нетфликс вдруг начал закрывать все свои сериалы и немного злорадствует, что напихивание повесточки не пошло им на пользу. — Внимание! — внезапрно кричит кассир в мегафон, не выдерживая потока людей. — Все билеты на Ниндзяго распроданы! На абсолютно все сегодняшние, завтрашние сеансы! Толпа людей в составе лиц различных возрастов синхронно выкрикивает досадное «оу» и рассеивается в разных углах, мгновеннг оставляя пустоту в помещении, в которой начинают виднеться озадаченные лица компании пацанов. Они молчат некоторое время, пытаясь скучковать в единой массе соображения и размышляют над своими дальнейшими действиями. Внезапно они задумываются, почему вообще захотели пойти на фильм, который даже в теории звучит убого. Вся фишка лего-вселенной в том, что персонажи выглядят, как собранные из деталек фигурки, а что там собрались делать с этим нетфликс? Судя по постерам, разодеть актерский каст в лакированные парики, лакированные костюмы и наколенники, которые, по идее, должны выглядеть как места сгибов на конечностях, но это не точно? Лениво и гнусно. — Фильм пусть и кажется мне отстоем, — будто отвечает на повиснувшие вопросы оставшийся из толпы зрителей дед. — Но сегодняшнее лего из крана напомнило мне о мальчике, который раньше устраивал такие безобидные розыгрыши! Он называл себя, кажется, профессор Хаос. Такой чудный ребенок! Хотел, чтобы мы все вместе пришли на премьеру. — Да вы че издеваетесь? — взвывает Картман, ненавидя всех жителей городка разом. Какой нахрен Хаос, тьфу, Баттерс, как вообще его затопление города из садового шланга может сравниться с концептуальной коммунальной катастрофой, устроенной каким-то загадочным гением. Он перенаправил импортный завоз деталей из Китая прямо к местному водохранилищу, использовав свой дар убеждения, установил мощнейшую воздуховодную систему, ориентируясь на свои познания в инженерии и механике, чтобы детали свободно проталкивались по трубопроводу и поступали прямо в дома людей, так же он изрядно проработал отключение фильтрации в водоуправлении, а сам поток воды заблокировал, ого, китайской стеной из лего. И это, блять, Баттерс сделал? Баттерс?! — Да, пацаны, этому Хаосу не хватало совместных вечеров со всеми, так что он наверное сделал это, когда ходил во сне, — застенчиво бросает Баттерс. — Простите его. Еще и во сне, че? Неужели, этому маленькому ублюдку все сойдет с рук? — Боже, Баттерс, да это починят, не парься, — говорит Стэн, переводя внимание всей компании на себя. — Это круто, что ты провел такую невероятную многоходовку! И вот мы все здесь. Картман закатывает глаза и складывает руки на груди. Окей, пускай нечестивый подлец на Баттерсе присваивает его заслуги себе. Все равно Эрик пришел, только чтобы увидеть этого парня, который, сам того не понимая, похвалил его. И это того стоило. — Давайте сходим на Форсаж-14, сегодня его крутят последний день, — подает голос Кайл, нашарив что-то в телефоне, будто все решено уже в момент, когда его мозг сгенерировал блестящую идею. Клайд переглядывается с Джимми, не считая это хорошей идеей, но они оба не решаются ничего сказать, переводя взгляды на Картмана, вероятно думая, что он должен взять всю ответственность на себя. — Мы со Стэном избегали спойлеров, чтобы посмотреть на стриме Ривензи, вы такого не знаете, потому что вряд ли смотрите околоинтеллектуальные каналы с разборами, — отлетает снобливостью от каждого слова, что аж поразительно, как он выносит собственное общество. — Фильм завершит франшизу, и это легендарное событие авансом. Картман давится смешком, с удовольствием смакуя ожидание того, как сотрет важность с лица еврея, видимо, кайфанувшего со своей идеи до закатывания глаз в исступлении. Эрик проходит между Крейгом и Твиком, расталкивая их гейское сцепление и кладет руку на плечо Брофловски, не продумав заранее, как успокоиться, чтобы выразить словами, насколько он не прав. Кайл не отскакивает и не дергается, лишь хмурит брови, и прожигая недоверчивым взглядом давнего врага. — Мне нравится, — одобрительно кивает Картман, зная, что он миллион и тысячу раз пожалеет об этом. Но как же будет бесценно лицезреть момент, когда самодовольный Кайл-фанат-околоинтеллектуального поймет, что выстрелил себе в ногу неинтеллектуальной трухой. — Я целиком доверяю твоему выбору, Кайл, и вверяю тебе себя на все два часа. — Ладно... — сдается он, явно не желая разбираться с приколами чужой кукухи. А Клайд сбит с толку даже еще больше — не он ли с Эриком был в тот самый момент, когда звуки Лары Фабиан чуть ли не материализовались, пытаясь придушить их когтистыми пальцами. — Да-да, все равно Ниндзяго — какой-то отстой, и мы чуть на это не пошли. — Эм, пацаны, может, на что-то другое? Ну, там... Бедствие, — Клайд активируется и паникующе указывает на постер с одинокой мрачной тенью. — Тут написано, что его срежиссировал Филлип совместно с Ноланом... — Да ты шутишь, с тех пор, как он ушел от Терренса, он стал каким-то унылым. А в сети только и гуляют инфоповоды про его развод и суды с Блэйк Лайвли. — Тогда-тогда тут и фильм Терренса, прикиньте! Блондинка в фекаладе, а в главной роли... Саша Барон Коэн?.. — Клайд, — Кайл качает головой в категорическом отрицании. — Мы идем на Форсаж. Точка. Картман решает, что вечер уже не спасти, по крайней мере, до того, как все начнут блевать, у него будет минут десять, чтобы посидеть рядом со Стэном и обсудить с ним грядущие анонсы, которые пролетят перед показом. А пока они ожидают начала сеанса, рассыпавшись по залу ожидания — кто в стремлении купить попкорн, кто отправляясь по местным бутикам — наблюдает за несчастными попытками Клайда не сталкиваться с Крейгом, то у полок с начос в коробках, то когда одновременно решили обратиться за чем-то к Токену.

***

Позиция «стервятник» о том, что победу всегда одерживает тот, кто больше всего желает ее. Картман знает об этом на личном опыте — в убывшем прошлом и по сериалам с отчаянными дамами, которые борются за мужиков, будто следующего уже никогда не встретят. И когда Стэн пролезает на ряд следом за Давидом, он успевает пройти в цепочке за ним, занимая заслуженное, как он считает, место рядом. Это кажется легкой победой, добытой в честном соревновании на уровне удачно выпавшей вероятности. Однако Кайл готов поспорить, нависая над ним с попкорном и напитками в руках. Ему настолько не насрать, что он начинает отсвечивать в лицо номерами мест на билетах, намекая — нет-нет, ангажируя к танцу с кулаками, уйти. Остальные прошли через билетера единой кучей, но именно ему нужно было выделиться, забрать у Крейга билеты, угадав место Стэна и вонять, пока в обморок от своей важности не ввалится. Картман, рассчитывая на чудо снисхождения, использует аргумент: «кому не насрать, никто не смотрит на номера мест», а Кайл использует аргумент «я тебе сейчас разобью нос», и аргумент Кайла перевешивает в дискуссии. Да-да, охреневший еврей даже не хочет победы, просто привыкнув к самому факту стерильной статистики выигрышей, когда дело касается его лучшего друга. Раздосадованный, потерпевший поражение, он вынужден занять место выше — рядом с вором лавров, Баттерсом. Не теряя ни секунды, он оглядывает помещение, чтобы увидеть одну — хотя бы одну возможность обернуть провал в свою пользу. К примеру, отбитую хаотичность Клайда привлечь для создания отвлекающего маневра. В глаза бросается только факт, что зал наполнен на 40%, а еще Токен, богатый сукин сын, прикупил вип-места в самом конце зала для себя и, ой, внезапно, Клайда, с которым, по всей видимости, собрался сосаться. Вселенная однозначно не хочет, чтобы Картман получил больше экранного времени рядом со Стэном, будто им не суждено. Но нет, очевидно, что дело в другом — в наседке, считающей своим долгом отгонять от Стэна любой порыв воздуха, в котором нет его собственного ублюдского духа. Прочувствовав на себе тяжесть уз лучшей дружбы, Картман уповал на то, чтобы фильм оказался еще более отвратным, чем он себе его представлял, а ебучий Кайл обблевал себя и свою вонючую черную водолазку, как у Стива Джобса, которую явно считает эталоном стиля. Анонсы грядущих ремейков, открывающие титры и все прочее не кажется зловещим, как и первая сцена, в которой Торетто и Хоббс, одни из главных героев этой Санта-Барбары, одновременно приходят к финишу на своих тачках, названия которых шепчет Крейг, будто это изменит восприятие кинокартины. — Ди-ди-дисней выкупил пы-права у юниверсала на пэ-производство этой части, это т-ты-точно нормально? — спрашивает Джимми, сидящий рядом с Кайлом, видимо, еще не сдавшись. Но Эрик, по крайней мере, начинает понимать причину, по которой зрители сбегали толпами с сеанса, вспоминая сомнительные мувы «Дома мыши» в последние годы. И, все же, частично не может поверить, что все будет настолько плохо. Ничего необычного для и без того дебильной франшизы Форсажа не происходит, кроме того, что кто-то неоправданно станет геем, подумаешь, таким аудиторию уже не удивить в 2025 году. Первый тревожный звоночек приходится на десятую минуту фильма, когда Торетто падает на колени под фальшиво выглядящим дождем, будто нейронка сгенерировала, держась за ручку своего автомобиля. И кричит. Просто кричит и нет закадрового голоса, чтобы объяснить, какого дьявола с ним происходит. Следующая смена кадров выглядит слишком беспорядочной, чтобы объясняться чем-то, кроме спонтанного артхауса. — А знаешь, какой тип оратора Доминик Торетто? — спрашивает Кайл, а Картман видит наклоняющуюся к сидению Стэна тень. Смотря на экран и слушая увлекательные тезисы Кайла — а в основном вкрадчивый шепот, шелестящий нагугленными словами, — Картман начинает понимать, что человечество не изобрело мощнее оружия, чем скука. Словно к этому он и стремился, когда караулил водителя фуры с лего, чтобы искусственно изменить распоряжение. Вот чего он добился, когда калечил свои пальцы разводным ключом, извернувшись под головной трубой. Он был весь в грязи и чем-то липком среди ночи и был вынужден принимать ванну в кирпичном котловане, чтобы просто стать еще грязнее. А грязь Картман не переносит. И вот оно — нормальный белый мужчина посеял, а рыжее недоразумение с упованием пожинает плоды. Сука, думает Картман, стискивая зубы, когда слушает его потужный смех. Благо уходить с сеанса начинают после погони, в которой Люк Хоббс теряет управление после схватки с БДСМ-пришельцами. Родители уводят своих детей, а фанаты франшизы недовольны тем, что сделали с их любимым персонажем, однако Картман не узнает, в чем состоят изменения — прошлые 13 частей он не видел в глаза. Хоббс ничего не помнит после того, как практически разбивается, вылетев с шоссе в океан, и приходит к домику в горах к Торетто, говоря, что этот маршрут — единственное, что осталось для него знакомым. Они некоторое время вдвоем сидят и разговаривают о том, что запутались в себе, бросая в камин дрова и в какой-то момент начинают смотреть друг другу в глаза под нарастающие звуки драматичной музыки на французском. «Единственное, что я помню... Это твои глаза, Доминик» «Ты всегда гнал по трассам моего сердца на скорости миллион тысяч миль в час, Люк» — Пацаны, а это так и должно быть? — раскрывая рот, задумчиво бросает Баттерс. — А что они собираются делать? Почему они борются? А... Оу... Кайл издает кряхтящие звуки горлом и роняет из рук ведерко с попкорном, издавая вздохи отвращения. Картман подтягивается, чтобы наблюдать его реакцию и не замечает, как Твик в его ряду встает с шумом, с претензией кидая стакан в держатель проталкивается через ноги зрителей, даже случайно толкая его. Крейг идет за ним, на какое-то время останавливаясь, чтобы задержать смешливый взгляд на сцене теней, вдалбливающихся друг в друга. Видимо, даже у геев есть соображения насчет ситуаций, когда пидорства — уже в переборе. — О господи! — провизгивает Кайл под пристальным смешливым взглядом Картмана и безуспешно пытается закрыть лицо воротником водолазки. — Они убили франшизу... Население кинозала сокращается чуть ли не в геометрической прогрессии, и Картман очень хочет позлорадствовать над Кайлом, буквально ткнуть его в собственное дерьмо со словами «Клайд тебе говорил, Клайд предупреждал», но физически не может, сосредотачиваясь на подавлении собственных рвотных позывов. Он ждет смену сцены, чтобы успокоить свой бунтующий желудок и сказать Брофловски все, что думает о нем и его интеллектуальном развивающем контенте в интернете. В качестве лечебного ритуала, он повторно оглядывает зал и примечает, что он опустел, — удивительно, что не полностью — у фильма рейтинг 14+. Какие-то безумцы, похоже, все еще ожидают лучшей развязки, но ее нет и, очевидно не будет. Более того, Торетто начинает носить розовые майки и плюшевый гейский шарф, а между глубоко психологическими разговорами и утешениями друг друга, вырисовывать на спине у Хоббса пальцами, вероятно, послания Сатаны. Они вдвоем приходят забирать розовый автомобиль с салона, и дело заканчивается очередной постельной сценой. Под чертову Bubblegum bitch, которую Картман, пожалуй, больше никогда не сможет слушать. И самое удивительное в этом кинематографическом месиве реакция Стэна, который отважно продолжает следить за развитием событий и игнорирует нытье Кайла про то, какие Дисней ублюдки, что уничтожили все святое, что он любил. В конце концов, он не выдерживает и уходит, бросая напоследок что-то о том, что ответственный за этот беспредел явно был хорошим оратором, поскольку смог добиться выхода этого дерьма в свет. Картман расщепляется, не зная, должен ли пойти за ним, чтобы дожать его контрольным подъебом или обязан дождаться, пока Стэн решит поступить так же. Это было бы логично оказаться рядом с ним в уязвимый момент, подставить понимающее плечо и поругать сценаристов. Однако же Стэн совершенно не кажется человеком в шаге от психологическом травмы. Сложно претендовать на железную волю и кичиться тем, что не такой, как все, кто не может выдержать не гиперболизировано самый отвратительный в мире фильм и в той же мере тяжело спорить с организмом, считающим, что к него есть вкус. Картман готов вывернуть все содержимое желудка в любой момент и размазать на спинке кресла, а музыкальный ряд кромсает его психику на крошечные бумажные стружки и разбрасывает их по кинозалу. Но Стэн — Стэн остается стойким, продолжая попивать свою колу, будто бы ребенок в песочнице, в больном любопытстве разглядывающий кучу собачьего дерьма, ну, хоть не тычет в него палкой. Из-за него Картман не может заставить себя уйти, чтобы привести голову в рабочее состояние. Стэн поворачивается и присматривается между спинками, чтобы увидеть опустевшие ряды и останавливает на Картмане взгляд, который через секунду переходит в оценивающий. И, решив что-то для себя, возвращается к просмотру. Картман, мягко говоря, шокирован его непредсказуемостью и думает, что он наверное конченный изврат из числа тех, кто покупает лабубу не чтобы бояться спать с ней в одной комнате, а чтобы выкалывать ей глаза, сардонически хихикая. Сорок минут фильма. Ни одной перестрелки, завязка с развязкой забились в страхе в угол, пока кульминация ищет их с топором. Картман держится с особым трудом, просто ожидая момента, когда встанет и уйдет за Маршем, и это перерастает в одностороннее состязание. Однако жиртрест находит оптимальный способ пережить насилие без потерь: он не смотрит на экран и подключает свою тайную технику игнорирования всех существующих в мире звуков одним очень точным, но болезненным ударом по собственным яйцам. Подавив крик от боли, он сумел остаться в игре, больше не зная, что происходит на экране, будучи оглушенным насилием над собой. Если он все еще хорошо знал свое тело — эффекта хватит на минут пятнадцать — долгих адских пятнадцать минут, в которые, он уверен, Стэн наконец-то решит перестать испытывать себя. И Стэн только поворачивается за это время несколько раз и, кажется, что-то говорит, после чего почему-то ухмыляется, но Картман слишком занят попыткой пережить самонанесенный удар, а болезненность, скорее всего, все еще отражается на его лице. Можно предположить, что Стэн сказал что-то вроде «Я буду мучить тебя», что явно не может быть так, но травмированный ум пытается выдать за правду. Когда боль более-менее отступает, он, полный решимости, пересаживается на место, покинутое Кайлом. Плевать, как это будет выглядеть, он сойдет с ума, если вот прямо-сейчас не раскроет мотивацию Стэна продолжать смотреть месиво, которое кто-то осмелился назвать фильмом. — Эти челы сумасшедшие, они высмеяли собственную серию фильмов, сделав культовый трэш вместо долгожданного фанатами финала, — и это... Пожалуй, все меняет, он — не фетишист-извращенец, не стойкий как скала социально атрофированный тип, а всего лишь чудила. Поехавший чудила. Судя по информации в афишах, фильм длится два с половиной часа, сраных 153 минуты, когда даже двадцать минут этого ада — перебор, даже турки не настолько сильно ненавидят людей, чтобы измываться над ними, выпуская фильмы, в которых камера крутится вокруг двоих смотрящих друг на друга матери и сына, только что узнавших, что на они самом деле — брат и сестра. И, к сожалению, в романтическом киномарафоне Картмана как раз есть такой опыт. Но чертов Стэн смог отыскать скрытый смысл даже в этом копрофильском порно, и ему, кажется, искренне нравится. А Картману нравится, когда Стэну что-то нравится — он выглядит слишком красивом в этом безумии. Слишком, что можно было оторвать от взгляд от его лица. И Картман внезапно становится не против просидеть на этом сеансе гребанную вечность вместо заданных 153 минут. Маленькая лошадка из дерева. Когда Картман увидел ее на полке антикварного магазина, будучи ребенком, то сразу понял, что эта вещь — не для него. У него было миллион других крутых и, часто, дорогих вещей, но и он даже не включил ее в срочно-хочу список. Тем не менее, ему нравилось периодически приходить и смотреть, будто держа дистанцию с тем, что совершенно его не охарактеризовывает. И сейчас, смотря на Стэна, он только и может думать о той лошадке. Лошадке, которую хотел слишком сильно, чтобы признаться себе в этом. Лошадка. Причина поломки номер неизвестная. Стэн сначала бегло мажет случайным взглядом по Картману, а потом просто немного замечает, что он смотрит, то ли периферийным зрением, то ли доходит с прошлого раза. Он поворачивает голову и почти заинтересованно опускает брови. Картман хмурится и закатывает глаза в качестве безопасной реакции, возможно, слишком наигранно. И возвращается к событиям фильма. Видимо, вовремя, ведь Доминик Торетто внезапно начинает истошно стенать, стоя на коленях, снова под дождем и снова держась за ручку своей машины, на этот раз под je t'aime Лары Фабиан, которое рвет динамики вклочья, заставляя оставшихся зрителей ломать руки в попытке закрывать уши. — Боже, вот это артхаус, — переосмысление всех аспектов Форсажа, заставляет задуматься, — кричит Стэн, и его голос ничтожно растворяется в саундтреке, лишь вынуждая другого парня не понимающе смотреть на него. — Что?! — кричит Картман, оттягивая верхний край уха ладонью. — Я говорю, что... — Чего?! Стэн наклоняется вплотную к уху Картмана и произносит: — Я говорю, что это... Переосмысление аспектов фильма. Легкомысленно отпрянув, он оценивает реакцию Картмана коротким взглядом, будто реально хотел с кем-то поделиться наблюдением. Затем фанатично продолжает смотреть фильм, поглощая глазами каждую сцену, смыкает и размыкает губы в смехе, Картман, собирающий в кучу самообладание, почти готов простить фильму все грехи. Не все, с завтрашнего дня он садится писать пять тысяч оскорбительных писем от руки десятью тысячами разными почерками главам компании, выпустившим это повидло. Но сейчас он занят, тем что неоправданно очарован человеком, сидящим рядом с ним, считающим отвратительное прикольным. Он точно не стал бы смотреть с ним человеческую многоножку, потому как не смог бы объяснить своей адекватной стороне, почему тоже выглядит восторженным. — Я люблю, — говорит он в момент непредсказуемого затишья и цепенеет, замечая, как Стэн меняется в выражении лица в полном недоумении и бросает на него сбитый с толку взгляд. — Ну, люблю сцены с расставанием, нахрена Скале... Ой, то есть Люку этот нытик с его маленькими яйцами. Ну, к тому же, он забил свою дочь тостером до смерти просто за то, что ей не понравились их отношения. — Это была его жена. — А, ой. Раздражение подступает после, как озарение в кромешной пустоте. Стэн — всегда слишком далекий от его понимания, будто их перманентно разделяет прозрачная стена, как в антикварном магазине, и в то же самое время нет ничего более естественного, чем находиться рядом с ним. Противоречие, которое заставляет сомневаться Картмана в базовых вещах, накладывается неприятным чувством бессилия перед судьбой. Как выбор, которого у него не было, как кармическая насмешка глупого дяди наверху. Как... — Этот трэш, — врываясь в его мыслительные процессы, подает голос Стэн. — Ну, настолько ужасен, что даже немного прекрасен. Ты сидишь и думаешь, ну они же точно не сделают... Да любой пиздец. И они реально его делают в следующем кадре, — он смеется и поднимается с места, намереваясь уйти. И, засомневавшись на секунду, останавливается, глядя на Картмана, раскрывшего рот в изумлении. — Выглядишь хреново. Ты... Хочешь свалить отсюда, ну, вместе со мной? — Тебе же нравится, — выдавливает он из себя под звуки взрывов из динамиков. — Шутишь, это такое дерьмо. Я чуть не умер, думая, что мы соревнуемся, кто сдаст первым. На этот раз, Картман не придумывает особый повод выглядеть менее подозрительным. Он соглашается быстро и выглядит безмерно благодарным, если вообще знает, как можно чувствовать себя признательным кому-то. На выходе из рядов Стэн останавливает рвущегося наружу Картмана, словно цепляющегося за жизнь всеми силами, и указывает на пустой верхний ряд, призывая посмотреть. Картман плохо его понимает, пока не натыкается взглядом на Баттерса, выглядящего неподдельно заинтригованным — даже поглощенным содержанием фильма. Они оба издают смешки, соглашаясь с тем, что их обоих сделали и покидают зал, респектующе кивая удаляющейся из зоны видимости светлой макушке, торчащей из-за кресла. Баттерс — гений. И только он смыслит в искусстве.

***

— Прикинь, его срежиссировал Мэл Гибсон, — с упреком бросает Стэн. — Ну, по которому ты фанател. — И че? Еще я хотел стать лесбияном в восемь лет, — закатывает глаза Картман чувствуя себя контуженным. Он достает телефон из кармана, когда подходит к раковине в туалете и открывает кран, совершенно забыв об устроенной коммунальной катастрофе. Красное лего обсыпает его ладони и он смахивает липкие от грязи детали в раздражении. И тянется к блоку с бумажными полотенцами, чтобы это исправить. — Черт, девять пропущенных от Клайда. — Одиннадцать от Кайла, — Стэн показывает экран телефона и надменно полуулыбается, будто говоря «моя женщина любит меня больше». — Ставишь телефон на беззвучный? Не боишься, что однажды пропустишь важный звонок, типа от Венди «Давай срочно увидимся, Стэнли, мне одиноко» ну, или, не знаю, что у тебя дом горит, ведь Гибсон узнал, что тебе не понравился его фильм. Стэн раскрывает рот и задумывается над вопросом, расположив пальцы на губах. Пожалуй, Эрик впервые не чувствует себя с ним подвешено, будто он в любую секунду уйдет, проигнорировав его реплику, которую он усиленно подбирал, как в супер-игре на деньги. Так и будет, если он увидит любого своего приятеля, но конкретно сейчас у них слишком объединяющая атмосфера, чтобы это однозначно произошло. — Я тут подумал, что плюсов и минусов одинаково, даже не знаю, насколько много раз в фильмах включенный звук на телефоне мог стоить героям жизни. Особенно в детективах. Ты просто сидишь и думаешь, господи, идиот, почему, отправляясь на слежку за самым опасным преступником штата, ты не предусмотрел единственную важную вещь! Блин! — Ради саспенса стоит убавить извилин персонажам. Хотя как будто кто-то правда сопереживает идиоту, а не думает, что он заслужил оказаться связанным за свой тупизм, — Картман усиленно вытирает руки и лицо бумажными полотенцами, надеясь стереть весь накопившийся за полтора часа стресс. Можно было бы подумать, что время проведенное со Стэном один на один его сгладит, но в действительности только привносит еще большего хаоса в его и так хаотичную жизнь, заставляя волноваться даже о частоте своего дыхания, тоне произношения и прочих глупых мелочах. Только недавно он думал, что смирился, что у них больше не будет возможностей поговорить из-за конфликта с его лучшим другом. Тем не менее, инцидент в бильярдной обнадеживает его и тем самым утяжеляет его участь, заставляя думать, что что-то может выйти. Не на схеме плана в воображении, а как будто по-настоящему. Его собеседник опускает брови, однозначно желая выразить несогласие, либо просто придраться к формулировке. — Кому-то близки «дурачки», и им будут сопереживать, даже если знают, что они ошибаются, — чего-то такого он от него и ждал. — Но тебе, скорее, нравятся персонажи больше похожие на тебя. — Какие? — Ну, вроде... Двигателей сюжета с запутанными мотивами. Никогда не поймешь, что и зачем ты делаешь. А иногда ты такой мудак, что даже не смешно. Если так подумать, то Стэн всегда любил держать рядом с собой высокоуровневых моралистов: Венди, Кайла, которые начинали любое предложение с «вам стоит лучше подумать о ...», это такой отстой. Но одно ему точно нравится в нем, которого он узнал немного лучше за последние два месяца: он — не примитивный стереотипный первый красавец на школе, если у них вообще есть подобные ранжирования, — в конце концов, восприятие Картмана достаточно сильно искажено из-за кинематографа и помешенности на собственном превосходстве. В одно время дня одноклассники выглядят для него как фактурные куски картона, лишь предназначенные для чего-то в его запутанной игре. В другое — даже казались людьми с какими-то своими желаниями и стремлениями. Не такие люди, как Картман, созданные господом с особой проработкой деталей, с добавлением слоя за слоем, с трепетом, с сожалением, с обожанием, но имели право считаться самостоятельными объектами в системе его ценностей. Пусть и нудными пиздец. — Я не мудак, просто не трачу время на сопереживание и понимание других, это разные вещи, Стэн! — Картман выходит из туалета, толкая дверь ногой, чтобы не трогать ручку. Марш идет следом, выравниваясь с ним в одной линии. — Одно и то же, но я же не против. Было бы странно, если бы ты такой, эй, я хочу арку искупления. Пойду работать волонтером... Если это, конечно, не для замороченной выходки. — Но насчет моих фаворитов ты не прав, мне иногда нравятся хорошие ребята. Типа тебя, — он чувствует, как собеседник после слов, переводит взгляд на его лицо. А ебнутое сердцебиение снова забывает об отсутствии аритмии в его медицинской карте. — Так я — твой фаворит? — непринужденно уточняет Стэн и не меняется в лице. Либо ему все равно, либо он просто уходит мыслями в волнующие лично его вещи, и еще бы Картман знал о них, это не Кайл, который пишет обо всех своих мыслях в блюскае. — Просто лучший из отстоя. По шкале от Малкинсона, он отсос, один из десяти, до Твика — он крутой, десяточка, я бы дал тебе где-то семь, семь с половиной. Марш издает оскорбленный вздох и молчит всю дорогу, продолжая думая о своем, избавляя Картмана от нужды общения с ним, количество которого и так превысило его внутренние лимиты. Картман просто идет в сторону фудкорта и не думает, что за ним должны следовать, слишком привыкнув к тому, что человек, за которым он слишком много гнался — всегда ускользает от него под любым слабо прибитым предлогом. Он встает на ступеньку эскалатора и слышит, как Стэн отвечает на звонок, находясь позади. Все-таки не ушел, но ситуация менее неприятной не становится. — Да, нет, все в порядке. Я? Еще не вышел, тут с одним челом из класса, — «один чел из класса» звучит хуже, чем оскорбление. Хуже, чем просто сказать, что сейчас он один. — Зачем ты позвонила? Окей, помню. Он убирает телефон в карман и молчит вплоть момента, когда Картман сам решает с ним заговорить у кассы Wendy's, удушаемый любопытством и одновременно желающий поддеть за «одного чела». — Это че, мама твоя так волнуется, а, Стэнли? — Не, там просто... А, стой, как ты там говорил? Мы недостаточно близки, чтобы обсуждать такие вещи, — «такие» вещи? Картман не помнит, чтобы мог такое сказать. Только если не был изрядно вымотан. Но даже если и было, то как можно быть таким мстительным, когда ты в лиге хороших парней, думает он, опуская взгляд куда-то мимо пространства и плотно сужая губы. Он случайно натыкается на улыбку кассирши и, кроме фигни, которую сказал Стэну, вспоминает, что ему еще нужно сделать заказ. — Куриный острый врап, меньше лука, лука вообще не надо, сделайте двойной айсберг, только без помидоров, ненавижу помидоры, если бы я стал суперзлодеем уничтожил бы все томатные плантации мира, по классике — соус ранч с равномерным распределением, это важно. И бигсайз колу, — диктует заказ Картман, мысленно умоляя себя выпендриваться меньше, чем обычно, чтобы не показаться душнилой, никто не хочет водить дружб с конченным душнилой, но быть проще дико тяжело. Стэн зависает с раскрытым ртом на несколько долгих секунд, после чего бесстрастно произносит: — Мне то же, что и ему. Это звучит оскорбительно, будто, даже не репетируя, он смог подобрать наиболее действенный способ его подколоть. Вероятно, Стэн не из тех тревожников, кто, приобретая новый телефон, полностью переделывает его под себя: от оформления до технических данных, предпочитая подчищать шероховатости по мере обнаружения. Но Картман привык доводить любой аспект жизни до абсолюта при первой возможности. Они ждут свой заказ за столиком, который он выбирает, сославшись на идеальное расположение: баланс падающающего света, комфортная удаленность от людей и другие различные факторы, которые ему одному кажутся важными. Но его не оставляет ощущение, будто он забыл учесть что-то — даже самую незначительную из деталей. — Расслабься, чел, — говорит Стэн, вынуждая Картмана, перевести взгляд на него, — почти обвиняющий. — У тебя есть стремная привычка выглядеть так, будто от тебя зависит судьба вселенной. — А, да? Я не напрягался. И, к сведению, это называется ответственность, Стэн, я ответственен за свое счастье. Тебе этого не понять, как человеку, который не любит ничего решать. — Я не претендую на понимание. Хочешь, чтобы я понял? Да, ради бога, расскажи, в чем твоя проблема. Злит ли Картмана то, что Стэн не может понять его без объяснений и просто прочитать его мысли, вместо того, чтобы вынуждать его маневрировать формулировками, чтобы выглядеть как философствующий клоун? Да. Откажется ли Картмана от этого? Ни за что. — Короче, смотри... По мне так, самое важное — это искусство. Ты наверное подумал, что я буду заливать тебе за необходимость все контролировать, чтобы не обосраться, но я ебал эту математическую чушь. Главное — это искусство. Ты просто берешь и живешь любой момент так, будто находишься внутри картины. А эта картина висит в музее под пуленепробиваемым стеклом и паршивые активисты приходят туда, чтобы облить ее супом, чтобы доказать, что человечеству пора переходить на солнечный источник энергии, а педофилы должны иметь право любить, кого они захотят. Активистов расстреливают, — Эрик закрывает глаза, блаженно представляя детали своего рассказа. — Это к объяснению не относится, извини. Ну, я просто люблю делать все немного интереснее, тем самым веселее, иначе жизнь будет такой же нудной, как... — Не говори «Кайл», торгуется он с собой, не говори «Кайл», не говори... — Кайл. Шварц. Черт, это же то же самое! — Другими словами, ты... Чудак. — Получается так. Картман находит первый тупик. Он не считает нужным искать другую дорогу, убежденный тем, что сегодня уже проделал достаточный путь, чтобы хотеть совершить революционный прорыв, поэтому ищет безопасный отход по разным сторонам, надеясь оставить мост для следующего раза. Думай, думай, торопит он свой мозг, аки Джимми Нейтрон и... «Мы недостаточно близки» Он вспоминает, что этими словами обрисовал вопрос девушки, которая ему, якобы, нравится. И под «такими вещами» Стэн согласно логике параллелей мог адресовать в ту же самую степь. Это не гнетет, и он совершенно ничего не может поделать с фактом, что парень его возраста продолжает заводить отношения или помирился с бывшей в сотый раз, чтобы сделать новый длительный виток с ней под ручку до следующей ссоры. До новой. — В этом году выпускаются старожилы театрального клуба, — спустя долгое время молчания произносит Стэн. — Если ты не знал, то я там чтец. — Чтец? — Да, начинал с чтения поэм, потом стал еще и нарратором постановок. Мероприятия в школе редкие, но подготовка к ним может продлиться целый месяц, поэтому я часто там сейчас зависаю. Поэтому глава клуба звонит и дразнит меня, что я их следующий глава, но я думаю, нужен ли мне этот геморрой. — Это... звучит как полный отстой, если честно, — он хочет сказать, что его клуб гейский, но вспоминает, что среди пунктов отказа есть №33. «Ты знаешь, чем я занимаюсь в театральном кружке? Ходил хоть на одно представление?» и натянуто пытается улыбнуться. — Но очень... Жизнеспособно и поэтому... Клево! — Сейчас выпускники к поступлению готовятся, и там ничего интересного не происходит. — Я бы удивился, если бы интересное там вообще могло происходить, это же такое скопление нердов... Но увлекательно очень, да. Жизнеспособно. И клево. — Я знаю, что это отстой, Картман, — Стэн вздыхает и уходит за готовыми заказами, оставляя Картмана гадать, сказал ли он что-то не так. Позже он возвращается, не давая шанса для Картмана забраться слишком глубоко в схемы и мемы и молчит, увлекшись распаковыванием врапа. Будто сама тема разговора утрачивает актуальность. — Обычно после таких слов следует «но», — Картман тянется к стакану с колой, окидывая собеседника хмурым взглядом. — Ну, допустим, я просто хотел чем-то увлечься, чтобы как у Кайла, было о чем все время говорить. Ему нравится в его клубе и иногда он треплется часами об этой своей... Риторике. Меня это бесит, и я немного завидую. Думал, у меня то же самое будет с театралами, но... — Но оказалось, что там всем заправляют короткостриженные злые лесбиянки, которые думают, что ты подставка для сумок? И думают, что они гениальны, ставя в стописятый раз репрезентацию Ромео и Джульетты, делая одного инвалидом, а вторую — отважной девушкой с карьерой, называя это Джульетта и Ромео? Стэн щурит глаза, вероятно, думая о том, есть ли смысл обдумывать каждое слово, которое генерирует Картман, словно его только что сняли с зарядного устройства. — Да нет, там просто много однообразной мороки, но у меня хорошая зрительная память, поэтому я легко запоминаю поэмы, типа врожденный талант читать с картинки в голове, и мне нравится, что у меня это получается. Без фанатизма. Прикольно, что я в чем-то хорош, — он пробует врап на вкус. — А, понятно ты тогда... Так быстро выучил мою речь для Иисуса, я думал ты какой-то там сверхчеловек. — Фотографическая память. Только, фигово, когда сразу забыть не получается. Поэтому до сих пор зачем-то помню стремное сообщение, которое случайно увидел у Токена от его бывшей. — Какое? — Такое, что стала бывшей. Картман забыл заказать картошку и винит себя в том, что не увидит реакцию Стэна на вендисовский горячий сырный соус. Должно быть, в таких местах он нечасто бывает, предпочитая есть дома здоровую еду, поэтому даже не знает, что они упускают. Однако разговор идет без заминок, и Картман не испытывает скуки, поддерживая ту или иную тему разговора, и ему кажется, что они могли бы быть приятелями без напряга или пересиливания себя. Как он и думал, Стэн, по его меркам, вполне себе, нормальный чел без дерьма в голове. Либо очень хорошо притворяется. Хотя вряд ли бы он стал выделываться перед ним. — А ты же лжец, — звучат слова в его адрес, когда он жует без задних мыслей. Он останавливается, едва не подавившись и пытается разглядеть эмоции на стэновском лице. — Хани чипотле? Такого не существует. Два сраных месяца прошло с того злосчастного разговора, от которого Картману до сих пор не по себе. Тогда он продолжал говорить без какого-либо интереса собеседника, ведя жалкий рекламный монолог, а его голос становился тоньше. Стэн не должен был этого помнить ни в коем случае. Он хочет достать свой блокнот прямо сейчас и записать, что чудище, которое запросто заучивает поэмы и текст, который видел всего единожды, не в силах забыть ничего, что он мог сказать просто так. И, собственно, так и делает, не взирая на подозрительность своего действия. Марш, может, и специализируется на запоминании, но Картман настолько забывчивый, что может делать заметки, даже если падает с обрыва, это его суперсила. — Что ты там записываешь? — Имена керлингистов, которые внезапно решили уйти в политику и взлетели по карьерке. Тебе не кажется это странным? И вообще... С чего ты решил, что я соврал? Тако хани чипотле лучшее, что придумало человечество. — Я, на самом деле, где его только не спрашивал, и мне говорили, что медовое и острое не сочетаются. Это портит блюдо, — пародирует он с французским акцентом. — Кстати, а в тот день, когда мы в магазине столкнулись... Ты будешь смеяться, но я тогда услышал, что к ним тако в контейнерах завезли и подумал, что, может, среди них окажется хани чипотле. Картман заглядывает в свою память, чтобы понять, о каком конкретно столкновении в магазине он говорит, и на ум приходит единственный момент, когда он подслушал их небольшую препираловку с Венди. Марш в тот день слинял прямо во время кросса и терся у холодильников в минимаркете. Осознание, что это имеет какую-то связь с его словами, которые он прямо сейчас говорит, не укладывается у него в голове. — Подожди... Ты, блин, тогда ушел с урока просто из-за слов о тако? Да ты сам чудак, — он смеется, но загибается внутри, зная, что его загоны были бессмысленны. Стена, которой ему казался Стэн рушится на его глазах, он — не неприступный образ его первой любви, а такой болван, что хочется схватиться за голову и истерично гоготать. И самое худшее в этом то, что из-за этого он нравится ему еще больше. Любовь — это болезнь, призывающая слабоумных размножаться, которая наверное так и должна работать, но от этого не легче. — Я и не говорил, что я не такой. И чего ты смеешься? У тебя вот... кредитка с Чипом и Дейлом, хаха? — Я ее у Баттерса одолжил. Ну, как одолжил, спер. В любом случае, это мужик у фургона неподалеку готовит те тако, ради которых ты бы и с экзамена ушел, и миссис Свонсон из окна вытолкнул, — резюмирует Картман и замечает предвоодушевление в глазах Стэна. — Но он бывает тут только до восьми. И у него ужасный характер. Восторженный крик, предположительно Токена, вынуждает их обоих сначала переглянуться, а затем повернуть головы в сторону знакомой компании, только что поднявшихся на этаж на эскалаторе. Судя по их оживленному виду, они нашли более интересное занятие, чем смотреть, как два пятидесятилетних мужика ебутся на экране. Слабая аура. И Картман бы ненавидел их за то, что они нарушили их уединение, если бы не был рад, что сможет расслабиться в обществе тупоголового Клайда. Просто чувака, рядом с которым можно не переживать о громком биении своего сердца и в компании которого он просто привык быть почти так же, как умываться кусками красного пластика. — Зря вы не были с нами на Блондинке-выпук, там такая клевая концовка...