Взаимопомощь

      Ёсан, будто мученик, с обреченным стоном перекатывается с одного края кровати на другой, который уже успел остыть. Но и этой прохлады хватает всего на несколько минут, после чего простынь и часть подушки под ним становятся такими же горячими, как и он сам. Градусник неприятно пищит, отвлекая от лёгкой дремоты. Тридцать семь и две. Для обычного человека — некритично. Но не для Ёсана. Не для его сущности. Не для вампира.              Он облизывает удлинившиеся клычки, чувствуя, как они ноют, желая вцепиться в чью-нибудь руку или шею. Да хотя бы просто почувствовать кровь на языке, можно даже из донорского пакета. И знание того, что в холодильнике хранится несколько припасённых сосудов с его любимой третьей группой крови, не делает ему лучше. Но Ёсан отчаянно перебивает эту мысль тем, что они там на непредвиденное. А пока что он может справляться. Менеджер обещал привезти ему немного из донорского центра через несколько дней. Но ведь эти дни ещё нужно пережить, верно?              Конечно, будь они сейчас в туре, то проблем было бы меньше. У них много связей, достать кровь в каждом новом городе — не проблема. А когда они в отпуске, зажаты одними и теми же стенами, улицами и людьми, то промышлять чем-то подобным уже как минимум небезопасно. Ёсан знает, что к менеджерам, которые ходят в разные центры, уже появляются вопросы. Выходить на улицу и кусать людей в подворотне тоже глупо и опрометчиво. В Сеуле шанс того, что тебя узнают, намного выше. Так он рисковать не может. Не своей компанией и группой, нет.       Да, они в курсе. Было бы странно, если они не знали такое о своём Ёсане. Очевидно, что первым обо всём узнал Уён. Это случилось ещё во времена трейни, когда они ещё даже не присоединились к компании. Они стажировались, впервые уехали тогда в другой город для выступления, поселились вместе и всё было вполне хорошо. Ровно до того момента, пока Уён не встал ночью попить воды. Тогда-то он и нашёл забитого в углу Ёсана, который со слезами на глазах выпивал пакетик с третьей положительной. К счастью Уён был поражён настолько, что даже не попытался убежать. Он, наоборот, закрыл дверь и окна на замки, подсел ближе, спрашивая, голоден ли он ещё. Ёсан закивал и после впервые попробовал человеческую кровь. И тогда понял, как сильно она отличалась от той, что хранилась в пакетах. Ему хватило всего трёх-четырёх глотков, чтобы наконец-то насытиться и прожить без крови ещё неделю стажировки.              — Я теперь тоже вампир? — воодушевлённо спрашивал Уён, продолжая попытки сдвинуть вазу с цветами силой мысли. Ёсан тогда хихикал, наблюдая за тем, как друг выпучивает глаза.              — Нет, Уён-и, нет, — Ёсан замахал руками. — Так стать вампиром нельзя. Им можно стать только испив крови вампира.              — Твои родители вампиры?              — Только отец. Точнее мы все теперь вампиры. Но стали такими, когда я и сестра уже родились.              — А… А почему так? Разве у вампиров могут быть дети?              — А почему нет?              — Ну, ну…. Ну я думал, что так не бывает, — Уён хлопал глазами, кусая губ. — Думал, что вы все холодные, мёртвые, бессмертные, светитесь на солнце и пьёте только кровь.              — Ты что «Сумерки» пересмотрел? — фыркнул Ёсан, складывая руки на груди. — То, что в книгах и фильмах — полный бред. Ну, точнее отчасти. Настоящие вампиры дышат воздухом, у нас тоже бьётся сердце, пусть и очень медленно. И мы не то, чтобы прям бессмертны. Мы живём по несколько сотен лет. Солнца мы не боимся, но кожа у нас действительно тоньше, чем у обычных людей. И мы не холодные или мёртвые. В нас течёт кровь, но её недостаточно, чтобы организм функционировал. Поэтому нам нужна кровь как пища.              — Я не понимаю…              — Вот как ты думаешь, почему мы пьём кровь?              — Чтобы есть?..              — Верно. Но не из-за её вкуса или чтобы насытить желудок. Так я могу и обычную еду съесть. В человеческой крови множество элементов и гормонов, которые заставляют наше сердце и органы внутри работать. Без неё я погибну.              — А тебе безопасно так быть на людях?              — Это выход для меня, — голос прозвучал тоскливо. — Если стану айдолом, то смогу иметь больше возможностей и доступа к донорской крови. Это всё лучше, чем просто кусать людей.       — А если я буду для тебя сдавать кровь? Или может ты просто будешь меня кусать! Этого будет достаточно?!              — Нет, не нужно, — Ёсан улыбнулся в ответ на этот порыв помочь. — Ты себя так только быстрее убьешь. Мне скорее нужна помощь кого-то ещё. Такого, как я.              — А таких как ты много? — спросил вдруг Уён, смотря с интересом. — А что в мифах — это правда? А в учебнике по истории?              — Я не знаю, сколько нас, правда. Знаю, что семья отца не поддерживает его желание жить среди людей. Хотя мы сильно не отличаемся от обычных людей. Мы просто другой подвид, но всё ещё близкий к человеку. Просто в какой-то момент природа продолжила свои игры и появились такие, как я.              — М-да, никакой романтики в этих ваших вампирах, — с грустью в голосе в итоге сказал Уён.              Но для Ёсана та ночь стала поворотной. Хранить тайну одному было невыносимо. Но с поддержкой в виде друга стало легче. Как минимум, потому что он пёкся о наличии своеобразной пищи больше самого Ёсана.              Вторым, кто узнал о его сущности, был Сонхва. Тогда они уже сформировались как группа, даже стали давать концерты, встречаться с фанатами. И Ёсан вдруг понял, что человеческие запахи терпеть практически невыносимо. Точнее, когда их хоть и много, но все они знакомы тебе, жить вполне легко. Но когда наплывом тебя окутывают десятки или сотни чужих запахов, когда ты сам слышишь, как стучат сердца в чужих телах… Ёсану казалось, что он умрёт. Именно таким, напуганным и бьющимся в истерике, с вылезшими от стресса клыками и красными глазами его нашёл Сонхва. Он же очевидно был напуган необычным видом друга — это читалось в его запахе. Но, несмотря на это, Сонхва старался помочь. Помог справиться с панической атакой, отвёл в безопасное место, почти не задавал вопросов, а только привёл Уёну, которого так отчаянно звал сам Ёсан.              — Что с ним? — тихо спросил Сонхва, когда Ёсана удалось отпоить успокоительным и уложить поспать на диванчике в гримёрной. — Уён, что с ним?!              — А не понятно? — спросил Уён, тяжело вздохнув. Он накинул на Ёсана плед, зная, как ему важно чувствовать себя хоть немного защищённым и прикрытым.              — Так ведь не бывает… Это всё сказки. Легенды, небылицы. Всё что угодно, но… Не наш Ёсан, нет, — Сонхва ходил из стороны в сторону, очевидно волнуясь.              — Именно он, хён. И будет хорошо, если ты продолжишь молчать об этом…              — Да, да, я понимаю. Но, — запнулся на полуслове, сглатывая. — Группа должна знать. Уён, не смотри на меня так. Это вопрос безопасности. И не только нашей, но и его тоже. Дальше концертов и встреч будет больше. А что если ему станет хуже? Что если нашей помощи не хватит?              Уён смотрел на Сонхва с болью, головой понимая, что это правильно. И что им следовало рассказать об этой особенности ещё до того, как команда собралась. Ведь в опасности все: они, стафф, компания, фанаты. Со всех сторон ситуация неприятная: если группа не поддержит его участие, то придётся придумывать легенду для фанатов, а самому Ёсану снова прятаться; если согласится, придётся думать, как существовать дальше и как помочь ему сохранить жизнь.              И Ёсан, притворявшийся в этот момент спящим, тоже прекрасно понимал всю сложность ситуации. Сонхва был прав. Врать группе он не может. Потому через день, когда они вернулись в общежитие, состоялось собрание. Сказать, что все поверили с первого раза — нельзя. Сначала посчитали это шуткой, а потом стало не до смеха, когда Ёсану пришлось обнажить клыки, показать настоящие глаза. Ёсан боялся, но понимал, что остальные боятся сильнее. И потому старался не давить на них.              — Такого не существует в природе! — продолжал утверждать Юнхо, с отчаянием смотря то на Уёна, то на Сонхва, которые неожиданно закрывали собой Ёсана. А тот в свою очередь закрывал собой Минги, словно опасаясь, что тот может стать добычей. — Глупая шутка… Ёсан-и, скажи, что это шутка! Пожалуйста, Ёсан…              Но тот лишь смотрел из-за спин друзей, мотал головой, виновато кусая губы. Видеть их такими — страшнее голода. Особенно Минги. Тот каждый раз опускал глаза, когда ловил на себе взгляд Ёсана, краснел и очевидно боялся. Его до этого приятный сладковатый запах любимой третьей группы крови пах кислым страхом. Ёсану сильно, до раздирающего чувства в груди, хотелось подойти и обнять его, сказать, что бояться нечего, что это всё ещё он — его маленький хён. Но это напугало бы ещё сильнее.              — Мы будем голосовать, — в итоге высказался Хонджун. — Кто за то, чтобы Ёсан остался с нами?              Очевидно, что первым руку поднял Уён. Он был прямым и главным доказательством того, что бок о бок с Ёсаном жить можно. Вторым был Сонхва, который отчего-то выглядел так, словно уже встречал таких, как Ёсан и потому всеми силами пытался его защитить.              От шалящих нервов Ёсан подумывал бы и зажмуриться. Лучше уж потом просто услышать вердикт и не знать того, кто проголосовал против. Но он не успел этого сделать. Потому что третьим, кто поднял руку, оказался Минги. Робко, с подрагивающими пальцами. Но он поднял её и больше взгляда не прятал. Ёсан не сдержался: сначала захныкал, а потом заплакал, закрывая лицо руками. Но не прошло и минуты, как он услышал такое важное от капитана:              — Единогласно. Ёсан, ты остаёшься.              После того вечера они вместе пережили многое. Первые крупные победы, даже поражения, травмы, снова победы, первые крупные концерты, первые мировые рекорды. Они пережили тяжёлый для Ёсана карантин, а потом и рест Минги, снова травмы, концерты и встречи с фанатами по всему миру. Они и по сей день остаются вместе. Для Ёсана это важнее всего.              Потому он и сейчас вспоминает об этом. О том, что его не оставили, не бросили. О том, что всё ещё часть команды. Как бы пошутил Уён: «Часть команды, часть корабля». И Ёсан улыбается, когда думает о них. О ещё одной своей семье. А ещё о той заботе, которую они проявили к нему. Сонхва отвёл его к врачу, который оказался таким же вампиром. И тот не стал скрывать, рассказал о том, что они с Сонхва когда-то учились вместе. Такое знакомство значительно облегчило Ёсану жизнь. Другие же в группе помогали ему с адаптацией к запахам. И со временем он научился это контролировать. Теперь они не пугали, а Ёсан смог спокойно выступать, не боясь, что приступ случится снова.              С чужой помощью он смог стать тем, кем хотел, невзирая на свои особенности.       — Да, хён, — выдыхает устало в трубку Ёсан, собирая на кухне остатки после обеда, который пришлось в себя втолкнуть, потому Сонхва в противном случае убил бы его за голодовку. — Я помню про запас в холодильнике. Но мне пока что нормально и так.              — Ты уверен в этом? — взволновано интересуется Хонджун. Через двадцать минут тот улетает в Париж на неделю моды, но продолжает ему названивать, беспокоясь. — Если нет, то лучше выпей это сейчас. Мы достанем для тебя ещё.              — Я не стану рисковать собой. И тем более вами. Если почувствую сильный голод, то выпью, не переживай. Пока что я ещё могу здраво оценивать ситуацию.              — Но я всё же посоветовал принять… лекарство, — Хонджун звучит виновато. Вне стен общежития они не могут говорить открыто. — К тебе собирался заехать Минги.              — Я знаю, хён. Он позвонил мне ещё днём. Сказал, что возвращается от семьи обратно в общежитие, хочет поработать с музыкой. Я помогу ему. Так что жди через пару дней новые записи.              — Вы хоть отдохните. Праздник всё же.              — Хорошо.              — Не хорошо, а ждём в чат ваше фото за просмотром недосмотренной «Королевы Чорин», поеданием сонпхёнов и под одним пледом!              Ёсан в ответ только смеётся тихо, обещает отчитаться и сбрасывает звонок. Мысль о том, что они все выходные будут в общежитии вдвоём с Минги, будоражит в нём всё то, что ещё может будоражиться. Пальцы подрагивают, и Ёсан разминает их, стараясь отвлечься уборкой. Ему хочется, чтобы к приходу Минги всё было чисто и опрятно.              Честно признаться, их отношения после того вечера не были простыми. Если с Уёном и Сонхва всё осталось так, как было, то с Минги, да и со всеми остальными ребятами, отношения пришлось выстраивать заново. Тут нашлось место и страхам, и шуткам, и долгожданному принятию, и неожиданной привязанности. Ведь только когда Минги закрылся из-за своего страха, Ёсан понял, как сильно хочет, чтобы они снова были рядом. Вместе. Чтобы снова смеялись над чем-то весёлым. Чтобы снова плакали из-за грустного кино или усталости после тренировки. Чтобы не боялись подойти и обнять. Чтобы эти объятья вообще могли быть между ними. Ёсан не давил, ждал и помнил, как Минги поднял руку за него. Это давало надежду на то, что всё ещё может быть хорошо.              А потом Минги ушёл. Просто ушёл, потому что ему нужно было время, чтобы побороть свою тревогу, снова получать радость от жизни. Ёсан принял это, безумно беспокоился все те дни, пока они не могли видится. Сам похудел, мало ел и думал о том моменте, когда они снова смогут поговорить не по телефону, обняться. И когда это всё же случилось, Минги не дал ему и рта раскрыть, спросив первым:              — Хён, ты хорошо кушаешь? Ты так похудел… У тебя всё хорошо? Может тебе нужна… кровь? Если да, то я могу… Я правда могу дать.              Ёсан ничего не ответил, кинулся к Минги на шею. Но не для того, чтобы укусить. А чтобы обнять. Чтобы поцеловать. И когда тёплые крупные ладони обвили его талию, прижали крепче, Ёсану показалось, что растущие ощущения внутри груди питают его больше, чем кровь. Любовь творила с ним необъяснимые вещи.              И она продолжает это делать и сейчас. Ёсан как и много лет назад бросается Минги на шею, обнимая крепко-крепко, не давая даже раздеться. И тот в свою очередь всё так же крепко обнимает его в ответ, целуя куда-то в скулу. Хотелось так простоять столько, сколько им двоим отведено в этом мире.              — Меня не было всего три дня, — напоминает Минги. Ёсан только утыкается носом в шею. Запах пленительный.              — Для меня — слишком долго. А если учитывать, что мы обычно каждый день вместе…              — Я предлагал тебе поехать со мной, хён. Но ты отказался. Снова. Мама очень скучает по тебе.              — Я не хочу, чтобы у твоей замечательной мамы случился инфаркт, когда вдруг она обнаружит меня пьющим кровь её сына.              — А ты планировал? — с усмешкой спрашивает Минги, касаясь костяшками щеки.              — Если только бы заручился твоим разрешением. И то не факт.              — Ну вот, волноваться незачем. Потому я и пообещал, что после Японии мы сразу к ним. Мама хочет состряпать для тебя…              Минги продолжает рассказывать о доме, а Ёсан слушает его вполуха, помогая раздеться, разобрать вещи, разложить аппаратуру для работы. И конечно же собственные мысли продолжают мучить его. Да, он уже знаком с милой мамой Минги и эта женщина приняла выбор сына, а самого Ёсана обняла как родного после объявленной новости о их зародившихся отношениях. Но ему все ещё боязно появляться в их доме. Будто бы вампир внутри него испытывает повышенную тревожность рядом с такими добрыми и милыми людьми, отчего его желание крови повышается в разы. Потому он старается отгородить себя от этого ощущения. А семью Минги от лишних потрясений.              К тому же они однажды уже чуть не попались на чём-то таком. Ёсан, очевидно перенервничав после встречи с семьёй Минги, нуждался в том, чтобы получить хоть немного крови, несмотря на то, что он выпил необходимую дозу ещё в общежитии. И Минги в тот вечер не отказал ему, позволив укусить себя за предплечье, которое позже можно будет скрыть одеждой. Это было пленительно для двоих одновременно: и для Ёсана, потому что он получил то, в чём так нуждался, и для Минги, потому что выделяемый вампирами яд вызывает эйфорию и приятные ощущения, а не боль и судороги, как в знаменитых байках о вампирах. Они оба были так поглощены моментом, что не сразу услышали стук. Ещё немного и это бы обернулось катастрофой.              Но как хорошо, что сейчас им никто не помешает.              И когда Ёсан думает об этом, сидя в кресле рядом с диваном и наблюдая за тем, как Минги работает, становится не по себе. Голод неприятно сушит глотку и Ёсан то и дело откашливается, пытаясь не мешать работе над треком. Но чем дольше они в одной небольшой комнате, тем больше голод давит на него. Он уже и правда думает о том, чтобы достать пакет из нижнего ящика в холодильнике.              — Как тебе? — спрашивает Минги, вырывая Ёсана из его мыслей.              — М-м?              — Соло. Как тебе соло в проигрыше? Не слишком высоко?              — Я как раз об этом думал, — Ёсан нервно улыбается, отдёргивая край футболки. Минги замечает и это. — Попробуй на тональность ниже.              Минги кивает, быстро щёлкает по клавишам, собирая новую мелодию. А после включает её. Короткий отрывок звучит по-другому, но привлекательнее для слуха. Минги сияет, понимая, что это то, что он искал. А Ёсан понимает, что сладкий запах начинает его душить. Потому и почти подрывается с места, сбегая на кухню. Клыки уже неприятно царапают нижнюю губу. Пальцы подрагивают, и он несколько раз чуть не роняет пакетик с кровью.              Он делает несколько холодных глотков, но легче не становится. Ёсан силится вспомнить, как долго это здесь лежит, но мозг затуманен. Несколько недель? Слишком много. Он делает ещё глоток, но жажда только усиливается. С губ слетает почти болезненный стон. Да, в гостиной сидит Минги. Да, он не откажет в помощи. Но стоит ли…              — Ёсан, — тихий голос заставляет обернуться. Минги смотрит не испугано, а взволновано. — Тебе нужна помощь? Кровь?              — Нет… Я не могу, Минги-я.              — Хён, я же вижу, что ты нуждаешься, — шаг навстречу, потом ещё и ещё. И вот Ёсан зажат между горячим телом и кухонной тумбой. — А я согласен. Ты можешь, правда. Не испытывай чувства вины. Мы ведь это всё обсуждали, помнишь?              Конечно, Ёсан помнит тот разговор. Он случился почти сразу же после возвращения Минги. Они договорились быть честными друг перед другом. А ещё Ёсан пообещал принимать помощь, когда она действительно понадобиться. Как и сам Минги. Они были друг у друга и не хотели, чтобы кто-то из них страдал.              — Я могу не остановиться, — высказывает в очередной раз своё главный страх Ёсан, обнимая себя за плечи.              — Не правда, — улыбка у Минги мягкая. — Ты всегда знаешь, когда остановиться. Даже в таком деле. Точнее, в этом деле — в первую очередь.              Минги не даёт ответить: подхватывает под ягодицами, приподнимает и аккуратно сажает на каменную столешницу тумбы, чуть придерживая, не позволяя удариться затылком о навесной шкаф. А после мягкий поцелуй касается губ Ёсана, который так доверительно жмётся ближе, позволяет себя гладить, обнимать, целовать. Это немного перекрывает растущий голод, помогая справиться с ощущением. И вот уже сам Ёсан перехватывает инициативу, скрещивает ноги на бёдрах у Минги, пропуская через пальцы волосы на затылке.              Он не будет спрашивать ещё раз. Раз Минги сказал единожды, значит он действительно всё решил и строить из себя робкого уже нет смысла. Потому Ёсан скользит губами ниже: сначала по линии челюсти, потом по подбородку, а затем и по шее, целует местечко, где бьётся пульс. И в этот момент осознание вдруг бьёт по макушке, заставляя отпрянуть.              — Останутся следы.              — Они пройдут за три-четыре дня, — выдыхает шумно Минги. Его самого потряхивает. От предвкушения.              — Нет, так не пойдет. У тебя личное расписание, будет видно. Раздевайся.              Минги чуть отстраняется и ловит взгляд Ёсана. Его глаза уже налились красным цветом и теперь скорее гранатовые. Красивые, манящие. Дрожь где-то под коленками усиливается. Противиться чужой просьбе не получается. Он в одно размашистое движение снимает свою домашнюю кофту, позволяя Ёсану облизать себя сначала взглядом, а потом в реальности. Горячий язык скользит по коже между плечом и шеей, который обычно скрыт воротом. Минги даже вздохнуть не успевает, ощущая, как клыки протыкают кожу. Перед глазами начинает плыть.              Ёсан же делает первый небольшой глоток, а потом ещё, ещё. Отрывается от кожи, любуется и слизывает капли крови, размазывая их по губам. Он крепко держит Минги в своих руках, позволяет на себя чуть навалиться, разводя ноги в стороны шире. И сам тут же дразнит: толкает бёдрами вперёд, проезжаясь по скрытому под одеждой члену, заставляя хрипло застонать на самое ухо. От этого звука по позвоночнику вниз бегут мурашки.              — Лучше? — уточняет Минги, шумно выдыхая. Тот кивает, облизывается, смотря из-под ресниц. — Бери ещё, если хочешь. Мой хён должен быть сыт.              После этих слов Ёсан еле удерживает себя от довольного урчания. Он кусает ещё раз, в это же место, делая ещё глоток. Минги опускает одну руку с бедра на столешницу, перенося весь вес на неё. Сам утыкается носом в плечо, прикрывая глаза. А под веками пляшут картинки, яркие и порочные, заставляющие откровенно сходить с ума. И он знает, что это не вампирский яд. Это Ёсан. Его руки, его запах, прикосновения, близость. Будь Ёсан обычным человеком, то всё ощущалось бы точно так же.              — Ты возбуждаешься, — голос Ёсана вырывает из толщи ощущений, заставляет приподнять голову. А потом он снова чувствует трение. И ответное желание.              — Ты тоже, — хрипло говорит Минги, обнимает рукой за талию, целуя. Вкус собственной крови на губах — безумие.              Стон один на двоих теряется между поцелуями, руки хаотично касаются, тела напрягаются сильнее. Минги ведёт ладонями под футболкой, оглаживая сначала талию, после позвоночник и грудь, чуть царапая соски. Ёсан стонет громче, прогибается навстречу, стукаясь головой о дверцу шкафа. Он нетерпелив и хочет ещё. Хочет всего и сразу. Потому его собственные пальцы скользят по обнажённому чужому торсу вниз, к завязкам на штанах. Минги вторит его движениям, ловко приподнимает за талию, чтобы чуть приспустить серые спортивки.              Ёсан смотрит в глаза, когда берёт ладонь Минги, размашисто её облизывает и позволяет обхватить ею два члена. Крупная рука с длинными пальцами ловко справляется этим, и стон снова звучит в унисон.              — Ладно я, — выдыхает в самые губы Минги, снова срывает с них лёгкий поцелуй. — Я почти под кайфом. Но ты? Ты так возбуждён...              — Я же уже сказал тебе. Я безумно скучал.              Минги улыбается, углубляет новый поцелуй и скользит вверх-вниз по горячей плоти. Слюна смешивается с естественной смазкой, движения руки теперь сопровождают чуть хлюпающие звуки, которые заставляют щёки рдеть с новой силой. Ёсан отчаянно цепляется за широкие плечи, царапает их. И не сдерживается, снова кусая чуть ниже, оставляя новые следы. И кровь с предельным тестостероном ощущается невообразимо, заставляя сердце внутри биться подобно человеческому. Ёсан чувствует, как возбуждение внутри обжигает органы, опускаясь всё ниже с каждым движением.              — Минги, — почти скулит куда-то в шею Ёсан, не смея кусать, целуя бережно. Минги же, наоборот, склонившись, прикусывает плечо через футболку. — Минги, ох…              Одно, второе, третье движение пальцами, которые ласкают сразу обе головки, и Ёсан кончает, крепко сжав ногами бёдра, а пальцами плечи. С его губ слетает жалобный стон, спина напрягается, а перед глазами на мгновение плывёт. Сам же Минги, чувствуя дрожь чужого тела, сам отпускает скопившееся внутри напряжение, сжимает челюсти от пробивающих ощущений, кончая следом и пачкая чужую футболку.              Сейчас Ёсан даже рад, что он сидит. Потому что ноги если и не ватные, то безумно слабые. А так он хотя бы может помочь Минги устоять на ногах. Обнимает крепко, позволяя навалиться телом, гладит по голове, пока дыхание не становится спокойным. А потом целует бережно в губы, улыбаясь. Теперь его самого клонит в сон. Хочется проспать весь праздник и чуть-чуть больше.              — Придётся заводить стирку, — хмыкает Минги и помогает слезть с тумбы, когда приводит их двоих в порядок. Чужая майка летит на пол.              — Да, но перед этим я обработаю укусы, — Ёсан пальцами проводит по чуть воспалившимся отметинам. Новые ещё кровоточат. — Сильно болит?              — Нет. Ты же знаешь, я ещё пару часов ничего нормально не буду чувствовать.              — Тогда я обрабатываю ранки, ты закладываешь стирку, мы оба принимаем душ и ложимся в кровать досматривать дораму.              — Хонджун и тебе звонил?              Ёсан смеётся, кивает и позволяет вновь поцеловать себя. В конце концов, кто они такие, чтобы перечить словам капитана? Он ведь плохо не посоветует.