Операция «Мираж»

      Сегодня плохо спал, а когда проснулся не хотел есть. Я никогда не жаловался на тюремную стряпню, однако сегодня меня особенно от нее воротило.       Кошмары снились и ее лицо. Курить вновь захотелось. Всякие мысли лезут, но, пожалуй, я продолжу.       Настало время познакомить моих читателей с моей службой, страстью и жизнью. Без нее моя жизнь превратилась бы в пустое существование, ибо только на поле боя я чувствовал себя живым. Мне, разумеется, неизвестно, кто станет моим читателем и с какой критикой столкнутся мои записки, но прошу заметить лишь единственное: я — боевой офицер, исполняющий приказы; я служил своей Родине и оправдываться не стану. Я напишу правду о себе. Какой она была. Иначе, какой прок в этих самых записках, если я буду нечестен. Итак, я начинаю.       Несмотря на мои способности к науке, я не пошел по стопам отца и лишь по одному роковому случаю. Это произошло, когда я уже кончал курс и должен был определяться с будущей профессией, к нам тогда и явился этот полубог, отец танковых германских войск и солдат в самом высоком смысле этого слова — Хайнц Гудериан. Его пригласили, — как приглашали и других политических или просто знаменитых деятелей — дабы направить и подбодрить на будущее юное дарование, однако, как сейчас помню, мы все глядели на него, как на нечто высшего порядка. Гудериан был эталоном доблести и чести. Разумеется, на меня, тогда еще совсем юнца, его появление, рассказы об его победах, произвели самое неизгладимое впечатление. И с того случая, я разом порешил: посвятить всего себя техническому прогрессу.       Танк — идеал машины, а наши «Пантеры», тем паче. Я и теперь так думаю и никто меня в этом не разубедит. Мои преданность и патриотизм в свое время были оценены по достоинству, однако эти оценки меня не прельщали. Я искренне так думал, поскольку не существовало еще такой машины, что могла бы превзойти «Пантеру». И мое мнение не изменилось даже после двадцать седьмого ноября сорок первого.       Я пошел в армию в тридцать пятом году и там остался для дальнейшей службы. Мать, конечно, долгое время пребывала в бешенстве, ибо искренне считала, что успеха мне не добиться на этом поприще. Но это наплевать. Меня по распределению отправили в десятый Ганноверский егерский батальон, располагавшийся в Биче, в Лотарингии — там же когда-то служил Гудериан и для меня это была особенная честь. Я наслаждался жизнью младшего офицера и не переставал учиться. Мне было страсть как интересны устройства и двигатели, понимание и передвижения наших гениальных машин. За актерками я не волочился, как мои товарищи. Может, это мое упущение, ибо я не удовлетворился молодостью, но тогда я об это не думал. Я был жаден до знаний, до понимания каждой этой невероятной детальки.       Я не выбирал «Пантеру», это она выбрала меня. И поддалась с первого раза. Другие наши «звери», тот же «Тигр» или «Мышь» отличались своеобразной строптивостью: то непроходимость гусениц, — и я до сих пор не понимаю, почему так случилось со мной, когда я впервые сел в «Тигра» — то, как оказалось, неисправность шасси. Всегда создавалось впечатление, что танк не желал себе укротителей. «Пантера» же была кроткой и нетребовательной. Верно, поэтому я выбрал ее и оставался до конца верен. Конечно, впоследствии я командовал экипажем разных машин, даже умудрился укротить «Т-34», — русский экипаж был мертв и не успел уничтожить свой танк — но все же любимицей моей оставалась «Пантера».       Хоть я был егеровским офицером, — легкая пехота — к тому времени у меня имелась крепкая техническая база, приобретенная своими силами и любопытством. Меня сначала приобщили к проблеме моторизации — я был только помощником. Инженер и мой наставник, герр Ланге, по окончании моей работы, составил хвалебную рекомендацию, что, признаться, чрезвычайно меня удивило, поскольку кроме щелчков от него, я ничего и не вынес. Однако, несмотря на это, я мог мысленно перебрать и собрать танк почти за несколько мгновений. К сожалению, мои знания не особенно помогли на практике, ибо, как говорил герр штандартенфюрер, который учил нас: «Важно, чувствовать этого зверя». И оказался прав.       Мое настроение немного улучшилось, вспомни я свои юные годы. Всех людей, коих я встречал; всех, кто пытался меня хоть чему обучить, всем я безмерно благодарен сейчас. Хотя на ту пору считал их в высшей степени глупцами. Но юность… святая наивность.       Я учился и продолжал совершенствовать свои умения. Я выучил несколько стратегических тактик, знал их наизусть, но в теории они были ничем. Все познавалось на практике, которую я чрезвычайно хотел пройти. И не на полигоне с товарищами, а на поле боя, со всеми рисками и возможными последствиями.       Новостями и слухами про «блицкриги Европы» я не особенно интересовался, поскольку был занят учебой. Однако через некоторое время узнал, что более не новобранец и пора выходить, как мы это называли, «в поле». Но я должен добавить, что приготовляли нас, уже не считавшихся новобранцами, долго.       Первое мое сражение как танкиста состоялось при Ханнате. Точнее там все закончилось, а началось еще раньше, в Седане. Хоть и первый мой выход «в поле», отчего-то плохо его помню. Вот, Восточный фронт — как будто это было вчера, а Седан, Ла-Манш… Верно, опять выйдет сумбурно.       Помню, что там, помимо французов, были и англичане, и голландцы, и бельгийцы. Еще кто-то, но это уже ненужные детали. Англо-французские вооруженные силы на западе в мае в сороковом имели больше четырех тысяч танков, в то время как мы — всего две тысячи восемьсот, включая бронеавтомобили. Разумеется, противник имел двойное преимущество, которое усиливалось еще тем, что французские танки превосходили наши броневой защитой и калибром пушек. Однако они все же уступали нам в скорости и легкости управления — это было нашим преимуществом.       Франция создала «линию Мажино» — самый прочный укрепленный рубеж в мире. И я заключил следующее: оборона Франции с учетом использования укреплений планируется осторожно и схематично по доктрине, основанной на выводах из Первой мировой, то есть на опыте позиционной войны — высокой оценке огня и недооценке маневра. Мои мысли совпали с выводами командования, однако противоречили моему пониманию ведения боевых сражений.       Мы держали курс на Ла-Манш и каждому рядовому это было известно, даже если он долго не получал приказ.       Как уже упоминал, мало что помню из «западного направления». Добавлю, что наше командование почему-то церемонилось с противником. Мы сражались не в полную силу. Конкретные действия и картину происходящего я начал понимать спустя несколько бесцельных дней: разделить наши силы на три части. Группа армий «А» атаковала Францию ​​через Арденны в направлении Седана и Ла-Манша, затем удар по союзным войскам, а там уже группа армий «Б», в которой, к слову, я и воевал под командованием Федора фон Бока. Группа армий «С» связала французские войска в районе линии Мажино.       В ту пору мне выпала честь: первая дуэль с тяжелым танком «Char B1» против моей «Пантеры». Несмотря на мощь французского танка, я знал об его неповоротливости, а скорость была моим преимуществом, повторюсь. Вольф отчего-то волновался, но выполнял приказы строго. Я же был уверен, хоть руки и тряслись.       — Нет у француза шансов, Вольф, — сказал я радостно, — Загоним его в «тиски» и конец!       Местность в Ла-Манше была более или менее однородной и решение пришло сразу: ударить с южной стороны, где находились мы с Вольфом, и с севера, где затаилась еще одна «Пантера».       Вот теперь самое трудное… Трудно рассчитать, почувствовать момент, когда дать команду. Сейчас? Рано. А если протяну — потеряю стратегическое преимущество. Однако я в мгновение взял себя в руки, вспомнив, что я командир экипажа и не должен сомневаться. Если командир сомневается — он уже не командир. Я глубоко вздохнул и скомандовал:       — Огонь.       Мы разбили французов и завладели Ла-Маншем. А после… после этот нелепый приказ, который, возможно, повлиял на весь ход войны. В приказе верховного командования говорилось: «Дюнкерк предоставить авиации. Если овладение Кале натолкнется на трудности, то и этот город также предоставить авиации». Содержание приказа я передаю по памяти. Я лишился дара речи, как и мои товарищи. Однако подчинились. Итак, танковые дивизии получили приказ: «Удерживать побережье Ла-Манша. Перерыв в операциях использовать для ремонта машин».       Мы одолели противника в танковом сражении, но победителями себя не ощутили. Мне до сих пор неизвестно, почему поступил такой приказ. Мой успех, первая победа были омрачены этой ошибкой. Да, именно ошибкой, потому что мы пришли воевать и должны были идти до победного конца, а не останавливаться!       — Что же это? — начал Вольф задумчиво, — Мы отступаем? После стольких приложенных усилий?       — Нет. — резко ответил я, — Мы лишь подчиняемся приказу, Вольф. Но мы не отступим. Слышишь? Мы никогда не отступим. Даже если придется отдать свою жизнь. Согласен?       Вольф сглотнул, помолчал с мгновение и решительно кивнул.

***

      Двадцать восьмого мая сорокового мы вышли к Ворму. А на следующий день завладели Гравлином. Однако захват Дюнкерка произошел без нашего участия. Нас сменил четырнадцатый армейский корпус. Эта операция могла произойти быстрее, если б не тот приказ… Какая глупость. Под Дюнкерком мы бы с легкостью взяли в плен экспедиционные английские войска и извлекли дипломатическую выгоду, с преимуществом на нашей стороне, но командование струсило. Нервозность их подвела. После Гудериан повторил мне слова фюрера: дескать, территория Фландрии с ее многочисленными каналами якобы непригодна для действий танков. Смешно. Я позволил себе усмехнуться и мне простили. Гудериан разделял мои чувства.       К слову, через несколько дней, уже в июне, Гудериан выписал нашему корпусу благодарность. Я его помню дословно, наизусть выучил и было оно следующим:       «Солдаты группы армий «Б»!       Семнадцать боевых дней в Бельгии и Франции остались позади. Путь ровно в шестьсот километров отделяет нас от границы Германии. Мы вышли на побережье Ла-Манша и Атлантического океана. Вы преодолели на этом пути бельгийские укрепления, форсировали реку Маас, прорвали «линию Мажино» на историческом поле боя под Седаном, овладели важными высотами в районе Стони, затем стремительно прошли через Сен-Кантен и Перонн и с боями вышли на нижнюю Сомму у Амьена и Абвиля. Вы увенчали свои боевые подвиги захватом побережья Ла-Манша с морскими крепостями Булонь и Кале.       От вас требовали отказа от сна в течение двух суток. Вы держались семнадцать дней. Приказывали сражаться, невзирая на угрозу с флангов и тыла. Вы никогда не проявляли колебаний. С достойной подражания уверенностью в своих силах и с верой в осуществление стоявших перед вами задач вы самоотверженно выполняли каждый приказ.       Германия гордится своими танковыми дивизиями, и я счастлив, что являюсь вашим командиром.       Мы чтим память наших погибших товарищей. Мы уверены, что жертвы принесены не напрасно. Теперь будем готовиться к новым подвигам. Да здравствует Германия и наш фюрер Адольф Гитлер!       Подпись: Гудериан».       Для меня тогда эта его благодарность была всем. Но теперь я понимаю, как все это ничтожно. Я помню эту благодарность, она лелеет мою гордость, но на этом все. Я могу без него прожить, а без… Довольно.       В тот день, когда мы вышли в Ворму, фюрер приказал создать танковую группу под командованием Гудериана, в которую перевели и нас с Вольфом. Я остался доволен, что мехвод мой останется прежним, поскольку лишь Вольф мог терпеть мой угрюмый характер и относился с пониманием.       Наша танковая группа, которая так и называлась «танковая группа Гудериана», состояла из лучших танковых бойцов и мне польстил этот внезапный перевод, хоть и Федора фон Бока я всегда вспоминал с глубоким уважением и улыбкой. Но лишь Гудериан мог помочь исполнить мне мечту всей жизни — стать танковым асом, а если повезет совсем — живой легендой.       Испытанный Гудерианом офицер полковник Неринг остался начальником штаба, майор Байерлейн — начальником оперативного отдела, подполковник Рибель — начальником отдела личного состава. А в состав нашей танковой группы вошли лишь мы с Вольфом из группы армии «Б», первая и вторая дивизии. Нас было немного, но мы того стоили.       Марш в новые районы сосредоточения прошел успешно. Особенно хорошо совершила марш наша первая танковая дивизия, двигающаяся от побережья. Маршрут составлял всего двести пятьдесят километров, однако много пришлось объезжать из-за разрушенных мостов, и мы прошли почти на сто километров больше, но хотя бы с остановками на отдых и ремонтом материальной части.       Мне удалось подружиться со своими товарищами, которые, как и я, не отличались общительностью, но оставались отзывчивыми. С Вольфом мы стали друзьями, и он приглашал меня к себе в Кельн.       Вскоре мы вышли к швейцарской границе. Об этом совсем коротко: мы не заходили дальше этой самой границы и оставались во Франции. Меньше, чем через девятнадцать дней сопротивление французов было сломлено.       Это и была история моего «западного направления» и я чрезвычайно рад, что, наконец, покончил с ней, ибо для меня она — ничто. Конечно, кроме приятных моментов с тем же Гудерианом и Вольфом, но все же истинная моя жизнь была на Восточном фронте.

***

      И теперь это страшное воспоминание. Деревня Нефедово… Мне было горько не от поражения и своих ран, а от потери… Вот оно, возмездие. Я разбивал другие танки и экипаж заживо горел. Я убивал, но не видел смерти. Лишь в тот день, двадцать седьмого ноября, в этой холодной стране… Я потерял Вольфа. Мехвода и своего друга. В стоге сена затаился проклятый «Т-34», которого я не заметил… Мне тогда уже поручили командовать ротой и я принял ответственно. Но не уберег ее. Не уберег Вольфа.       Не могу думать об этом. Сколько бы ни прошло, все равно себя виню. Я должен был предвидеть! Моя первая рота сгорела от ударов этого мальчишки… Какой позор.       Верно, опять сумбурно получится. Все случилось неожиданно. Я успел лишь заметить, но… это не могло. Нужно было среагировать быстрее, хоть секунд на десять раньше. Он атаковал сразу и попал метко. А после… не помню и…       Помню лишь окровавленное лицо Вольфа, но еще живого. Однако тогда я подумал, что это его конец. Что он погибнет здесь. Это была всего секунда, но какая страшная. Противник разбил сначала мою «Пантеру», а потом всю роту. Я уже оглушенный и раненый, но в сознании, вылез из люка и увидел его… Этого мальчишку, который на вид, верно, еще школу не окончил. Мои мысли помутились. Он еще встал прямо передо мной с вызовом, дескать, смотри, я твоя мишень. Какая отвага, какое мужество… Я в искреннем восхищении, но ты мой противник. Ты разбил мою роту, убил моего товарища и ранил меня. Ты противник и я тебя не пощажу.       Я не чувствовал боли, хоть был весь в крови. Мне было так жаль Вольфа и всю роту, что мои мысли звенели лишь об одном: убей его, убей; убей его! Я понимал, что сил мне хватит только на один выстрел, и не мог промахнуться. Я выстрелил.       Я был уверен, что умру здесь. Но я бы погиб как мужчина. Со своей ротой, с моими товарищами и преданной «Пантерой». Я бы не оставил ее сгорать в одиночестве.       Увы, но я выжил. Единственный. Хотя более всех желал смерти. Очнулся я в госпитале. Доктора я сразу расспросил о своей роте. Он лишь пожал плечами и ответил, что в подобных обстоятельствах спасают всегда командира. Я чуть не бросился на него с кулаками, сколько позволяли силы. Меня не должны были спасти! Спасли бы Вольфа или Густава, кого угодно из них! Но… к чему теперь эти восклицания? Все кончено. И довольно.

***

      Когда я вновь появился на Восточном фронте в сорок втором, я ощутил небывалый прилив силы и… злости. Русская земля должна была сгореть. Эта была священная цель для любого офицера — отомстить за павших товарищей.       Добавлю еще, что не был сторонником расовой политики. Я называл русских «свиньями» лишь из-за злобы и желания мести, а не из-за каких-либо убеждений. И, признаться, никогда в эту политику не верил. Это была война за территорию и ресурсы — человеческие и природные. А эти самые убеждения — фарс, которые в нашей дивизии, к примеру, никогда не обсуждали. Перед нами ставили боевую задачу и мы ее исполняли, а подобные размышления не посещали наши мысли, во всяком случае мои, поскольку я думал о насущном или обдумывал стратегию.       Я мог не спать несколько суток и не чувствовать усталости. За это мои новые товарищи прозвали меня «Призрак». Мне вновь доверили командовать ротой, но теперь я был осторожен: не допускал дружеских отношений и был всегда строг. Так было лучше. Солдаты становились исполнительными и сговорчивыми.       Мое первое сражение началось почти сразу, как только я прибыл. Я рвался в бой и был уверен. Во мне кипели кровь и злость и, видя эту готовность, меня не стали удерживать.       Ожесточенные бои продолжались в течение нескольких дней с неослабевающей силой. Сопротивление русских оказалось колоссальным, но я был неумолим. Мы тогда стояли под Бобруйском и через несколько дней, как мы там появились, случился этот бой…       Нам повстречались «Т-70», которые были в четыре раза легче наших «Пантер». Это был неравный до смешного бой. Словно драться с ребенком, однако после я уже так не думал. «Т-70», эта консервная банка, то есть, буквально, он неповоротливый, оказался чрезвычайно увертливым. Я наносил удары, но все они оставались пустыми. Настал черед «Т-70». Он выстрелил один раз, но этого раза хватило, чтобы соседняя «Пантера» загорелась. Однако благодаря этому удару у меня выдался шанс для маневра. Я атаковал с фланга и подбил последний «Т-70». Остальные уже горели. Мы потеряли четыре «Пантеры», но это сражение оставалось за нами.       Признаться, бой с «Т-70» я представлял менее опасным, но все же не остановился. Этот случай научил меня не иметь этой губительной привычки — недооценивать врага.       По приказу командования мы продолжали атаковать Бобруйск, но вскоре на шоссе, в районе Ельни, появилась кавалерия противника. Русские продолжали наступление. Наше положение оказывалось критическим, несмотря на превосходство техники и солдат. Меня как можно скорее связали с генералом бароном фон Гейером, у которого я попросил перебросить на Ельнинскую дугу двести шестьдесят восьмую пехотную дивизию, чтобы усилить этот участок фронта и дать возможность нашим войскам привести в порядок материальную часть, в чем они чрезвычайно нуждались после длительных маршей и ожесточенных боев. Генерал дал «добро».       Через несколько дней я получил приказ ликвидировать угрозу с фланга в Рославле. Помимо этого я был назначен командиром двадцать четвертого танкового корпуса, что меня ободрило. Мои боевые задачи становились весомее.       На двадцать четвертый корпус я возлагал особую надежду и поставил перед ними следующую задачу: силами двух дивизий обеспечить растянутый правый фланг от действий противника, находящегося в районе Климовичи. А мы тем временем овладеем Рославлем и устроим засаду до наступления русских «КВ-1С». Он значительно отличался от легкого «Т-70», хотя бы своим толстым днищем и противоснарядной бронезащитой. Это был достойный соперник, как и «Т-34». Я улыбнулся про себя тогда и принял решение.       Все вышло, как я и предполагал. Двадцать четвертый корпус не подвел меня. Однако Рославль не поддался нам сразу. Поблизости я заметил несколько «КВ-1С», это был наш шанс. Я отдал приказ отступать и затаиться поодаль леса. Моя «Пантера» скрылась в стоге сена. Вскоре «КВ-1С» стали приближаться, но я выжидал. Я ждал, несмотря на зуд в руках. Терпение, Клаус, терпение. Я подпустил их еще ближе, примерно на двести метров, наконец дождавшись, когда они подставят борта моей «Пантере».       — Огонь, — с придыханием и возбуждением скомандовал я.       Головная машина была поражена первым же выстрелом в борт, отчего она в мгновение загорелась вместе с экипажем. После я перевел огонь на второй «КВ-1С» и повредил ее ходовую часть — сбил гусениц — и добил таким же выстрелом в борт. Танки горели как стога сена. Вольф и моя первая рота были отомщены.

***

      Мое блестящее начало… Я был награжден Железным Крестом первого класса и даже получил поздравление от Эдди. Мать не написала бы. Я был в этом уверен, однако и от Эдди хвалебные слова мне были приятны. Но не об этом…       В июне сорок второго во время очередного нашего сражения с русскими, мне удалось аккуратно подбить этот злосчастный «Т-34», однако так, чтобы он сильно загорелся и экипаж задохнулся. Тогда я скомандовал немедленно потушить огонь и вытащить мертвый экипаж. Это был мой трофей. Его бы немного отремонтировать… Благо, этот молоденький командир по дурости и неопытности натолкнулся на нас и не успел сжечь танк, как это обычно делали другие, мудреные опытом, русские командиры, оставшиеся без шансов на победу. Они взрывали свои танки сами и должен отметить, что я бы не смог проделать тоже самое с моей «Пантерой».       Когда «Т-34» был расчищен, я сел в него и ощутил некое благоговение. Не понимаю, почему именно этот танк вызвал во мне такие трепетные чувства. Даже у моей «Пантеры» такого не удавалось, но… «Т-34» был особенный. Он был удобный и просторный! Да сюда целая рота солдат бы вошла, уверяю вас! Его идеальная броня и форма с великолепным семидесяти шестью двуствольным орудием привела меня в восторг. Видимо, я любил «Пантеру» не слишком сильно, что меня покорил этот «русский медведь», поскольку снаружи «Т-34» выглядел массивно и несколько неуклюже. Настоящее чудовище против нас… Я ощутил укол зависти. Мне до скрипа в зубах хотелось хоть раз сразиться на нем, но я не мог. Трофей должен оставаться трофеем. Да и это было непатриотично, ведь немецкие танки самые лучшие, как нам это внушали, но… Как же наше командование скрывало от нас этого восхитительного «русского медведя»?       Но оставим лирику. Уже в конце июня сорок второго мы стояли под Мценском. Русская пехота наступала и мы заметили одну особенность: «Т-34» было больше других танков. И это создавало сложность. Наши «Тигры» все вышли, а подкрепления ждать оставалось еще не скоро. Но особенно неутешительной новостью стало следующее: русские поменяли тактику и воюют только «Т-34» на нашем направлении. Я требовал поторопить командование и срочно отправить нам «Тигров», однако те молчали. Через несколько дней пришли наши «Т-IV». Я лишь усмехнулся на это. Эти со своей короткоствольной пушкой имели возможность уничтожить «Т-34» лишь с тыльной стороны, поражая его мотор через жалюзи. Такое искусство подвластно только асам, коих было немного.       С недавнего времени русские применили еще одну особенность, даже странность — идти в лобовую атаку, даже если есть возможность зайти с фланга или тыла. Но нет, русские хотели нас размазать. Впрочем, понимаю их ожесточенность. Новобранцы или самоуверенные поддавались на русскую уловку и шли в лобовую, что означало лишь поражение для немецкого танка. «Т-34» мог выдержать все. Я в этом убедился. Со мной они тоже хотели поиграть, но к тому времени я уже был много чему научен и заходил с фланга. Тогда я решительно не видел уязвимости в «русском медведе», но у всех есть слабости. Я отказывался верить, что русские создали танк без изъянов. Безусловно, он был хорош, но все же… где же была эта слабость?..       Был у меня один такой бой. Русские вновь дразнили лобовой, но я не поддался. Мы находились на достаточном расстоянии, но все же видели друг друга. Пока «Т-34» не наступал, стоял и я, но знал, что у русских быстрее кончится терпение, и они приблизятся к нам. Спустя минуту и я увидел движение. Ну, что ж… У меня было несколько секунд на размышления и, по обыкновению и опыту, стоило ударить по борту, но «Т-34» это не остановит, лишь разозлит и русские нанесут сокрушительный удар уже по мне. А спрятаться здесь, на этой почти пустынной местности, было негде. Я глядел на этого зверя, приближающегося ко мне, и вмиг что-то щелкнуло у меня в мозгу, прямо сейчас… Я открыл огонь по башне. «Т-34» продолжал лететь на меня и оказался уже близко, чтобы открыть огонь, но ничего не произошло. Танк уехал в другую сторону, миновав меня, и внезапно остановился. Из него пошел сильный дым и он тотчас воспламенился. Башня оторвалась. Вот оно — слабое место этого чудовища.       Отыскав слабое место «Т-34», я разбивал их роты и был награжден Рыцарским крестом Железного креста «за отвагу на поле боя». Я, разумеется, был польщен, но более всего желал, чтобы мне позволили повоевать на трофейном «Т-34», хотя, верно, эта химера навсегда останется таковой.       Генерал барон фон Гейер предложил мне отдых, съездить в отпуск домой, но я отказался. Не желал никого видеть. Писем из дома я не получал, да и это было к лучшему. Хотя меня коробило несколько в те моменты, когда мой мехвод, Карл, получал письмо от матери и с упоением читал его. Мне была чужда его радость, но я сохранял достоинство и благодушное выражение.       Наступила зима. Мы заняли Дмитриев. Продвижение немецких войск замедлилось из-за снежных вьюг. Нам задерживали обмундирование и провизии не хватало. Грабить было нечего и некого. Местные и так все отдали. Русские зимы — лютые, словно сама природа нам противостояла. Я усмехался этой мысли, но в глубине находил ее правдивой.       Я поселился в какой-то русской хижине. Хотя, разумеется, это был домик, но такой крошечный и шаткий, что больше походил на хижину. Из жильцов там были престарелая мать и взрослая дочь лет двадцати. Их я не выгнал, но взял у них одеяло. Есть у этой маленькой семьи решительно было нечего, но я бы ничего и не взял. Старуха все на меня опасливо поглядывала. Верно, боялась, что я трону ее дочь, но мне до невыносимого хотелось есть и силы, которых и так было немного, я берег как мог. Я не понимал их «гавкающего» языка, а они — моего. И, наверное, тоже считали, что мой язык «гавкающий».       Вскоре я начал кашлять. Простудился. Прекрасно. Ни еды, ни теплых вещей, ни лекарств, так еще и голова постоянно чешется. У половины моей роты вши, видимо, теперь и у меня. Услышав мой кашель, девка поглядела на меня исподлобья и вышла из дома. Я не обратил внимания и уставился в окно. Через время она вернулась с маленьким кувшином и поставила передо мной. Я непонимающе взглянул на нее и вскинул брови в удивлении. Она принесла мне кувшин молока. Откуда здесь корова? Весь скот, что был, либо сдох, либо съели его уже давно. Я вновь взглянул на нее удивленно, а она что-то пролепетала мне на своем. Я не понял и отодвинул кувшин. Не хватало мне еще подачек от них… Уж лучше пневмония, чем их милость. Мы сюда не любезностями обмениваться пришли, а воевать. Да и откуда я знаю, что там, в этом молоке? Может, цианид?.. Хотя глупая мысль. Откуда у нее цианид? Но это все равно.       Девка подвинула кувшин ко мне и отошла к еле горячей печке. Эта хижина плохо топилась. Гордость была важнее урчащего живота. Я — немецкий офицер, пример доблести и отваги, не приму милосердия от… нее. Я того не просил. Что она этим хочет показать? Я отчего-то взбесился и заходил по дому. Еще и полы скрипели, меня это вывело из себя. Я резко остановился и злобно взглянул на нее. В ее глазах застыла какая-то странная готовность, словно она поджидала моего выпада. Она смотрела мне в глаза и глаз своих серых не отводила.       — Ты не победишь меня, — сказал я вдруг, чего она, разумеется, не поняла, — ты не победишь меня своей готовностью принять смерть. Ты не раздавишь меня.       Однако я поразился ее смелости. Она мне ответила. Я, правда, ничего не понял, но остался изумлен. Я подошел к столу, на котором стоял тот кувшин, и продолжал смотреть на нее. Она кивнула мне и так непосредственно, словно я перед ней был ребенком. Меня отчего-то загипнотизировали ее серые глаза, и я подчинился. Когда я выпил кувшин молока, она продолжала кивать и слегка улыбнулась. Я осел от ее реакции. Она не глядела на меня как на врага. И это пугало…       — Странные вы, русские. Ни на кого непохожи. — подытожил я и отставил кувшин.       Когда до нас наконец доставили обмундирование, нательное белье, лекарства и продовольствие, погода уже наладилась. То есть по-прежнему было холодно, но без лютой метели и снегопада. Разумеется, привыкнуть к русской зиме для нас никак невозможно, но стойкостью отличался каждый мой солдат, чем я очень гордился. Вскоре появились обещанные «Тигры», и мы двинулись из Дмитриева. Той семье я оставил свое одеяло, что мне прислали. Однако я не вручил им его лично, а сделал вид, что оставил и забыл. Но я уверен, что та девка все правильно поняла. Это был мой оплаченный счет. За кувшин молока. Не благодарить же…       Какое малодушие. Только теперь я понимаю. Каким я был жалким и малодушным человеком. А главное — трусом. Хоть и не жалел себя в боях, а поблагодарить и вырасти в ее глазах не смог. О каком достоинстве я мог тогда думать? Это не достоинство. Это все напускное. Призрак… Как и мое прозвище среди товарищей.       Думаю теперь об этом и неприятно на душе. Я бы многое вернул и изменил в своей жизни и, верно, это было бы первое, что я сделал. Вернулся в прошлое и поблагодарил эту русскую девушку открыто. Протянул бы это одеяло. И стал бы благороден. Не для остальных; не для своих солдат; не для товарищей, а для себя. Вырос бы сам над собой. Но… что же теперь?       Хочется выпить. Впервые так захотелось. Так и знал, что если начну ворошить, непременно затоскую. Опять хандра.       Дальше много было боев. Я пересаживался из «Пантер» в «Тигров», а затем в «Т-IV» и так по кругу. Что-то нам удавалось отбить, а что-то мы теряли окончательно. Натиск русских был силен. Однако я не терял надежды и отдавал себя всего сражениям и продумыванию стратегий. Вскоре это привело к большой эффективности моей работы и я был допущен к высокому чину командования. Мои идеи, мысли и выводы выслушивали с должным интересом и уважением. А еще, через совсем короткое время, стали величать танковым асом. Я был приятно удивлен, однако восторга во мне это не вызвало. Мне нужно было работать.       Странная мысль… Ведь я так желал высот и сейчас, когда я того добился, не ощутил радости. Радость… Да разве на войне она могла быть? Все горело: техника, люди, земля… А мне радоваться каким-то успехам? Для меня это было уже мелко. Уже ничего не значило. Желание отомстить пропало и я просто выполнял приказы, и приказывал сам.       Ведь я не ненавидел их, уверяю вас. Как ни странно, но чем дальше я заходил, тем сильнее притуплялись во мне всякие чувства. Я оставался безразличен ко всему, даже к страданиям своих солдат. То есть я берег их, как мог, но спасти каждого мне не удавалось.       Карл, мой мехвод, оказался смертельно ранен. Этот двадцатиоднолетний мальчишка был не жилец. До госпиталя он бы не выжил и только промучился по дороге. И я сделал то единственное, что было в моих силах — застрелил его. Я поступил милосердно. Он не мучался.

***

      Ноябрь сорок второго выдался тяжелым. Русские перехватили стратегическую инициативу и начали незамедлительное наступление. Время на размышление у нас не осталось и мы принимали бой. В то время мы стояли под Воронежем и по нам с тыла неожиданно ударил «Т-34». Мне много тогда выдалось их повстречать. Я отдал приказ освободить место для маневра, но пока мы разворачивались, лишь на миг обнажили слабое место нашей «Пантеры» — тонкое днище — и «Т-34» тотчас ударил еще раз. Это был сокрушительный удар. «Пантера» уже начала гореть, но я, хоть и в крови, приказал стрелять растерянному и тоже раненному мехводу.       — Но… — закашлявшись, пролепетал он.       — Немедленно! — гаркнул я, что есть сил, — Наша цель — его башня.       Выстрел точно прошел по башне «Т-34», которые его и сокрушил. Но наша «Пантера» горела и дым уже распространился по внутренней части. Я слишком поздно открыл люк. Потянувшись за мехводом, я в мгновение потерял сознание.       Я очнулся в госпитале среди таких же раненых. Сколько там было солдат, я даже сейчас припомнить не могу. Казалось, что туда привозили целыми батальонами. Медсестры раздражающе сновали между койками, доктора лишь изредка заглядывали к нам.       От медсестер я узнал, что мой мехвод выжил и сейчас поправляется, однако среди остальных солдат я его не видел, а потому не поверил. Я подумал, что те утаивают, чтобы не расстроить меня. Я потребовал привести моего солдата, на что мне отказали, сославшись на его слабость. Я взбесился и вскочил на ноги. Чуть не упав от внезапного головокружения, я, пошатываясь, начал искать Дитера. Медсестры, пытавшиеся остановить меня, позвали доктора на мой резкий выпад, но мне было все равно. Я требовал показать Дитера. Пришел доктор, упитанный и маленький мужчина с умным лицом, и, оценивающе оглядев меня, повел в другую, такую же наполненную ранеными, комнату. Когда меня подвели к его койке, я не узнал своего мехвода. Этот мальчик с небесно-голубыми глазами, белой кожей и светлыми волосами не был похож на себя. Его лицо было почти обуглено, густых волос не осталось, а руки порой дергались в судороге.       — Он… — начал я взволнованно.       — Живой. — ответил доктор, — Но более для службы не пригоден. Вам повезло, — точно с укором закончил он и вышел.       Я остался один среди стонущих и изнемогающих солдат и глядел на бедного Дитера. Его красивые глаза смотрели на меня с тоской и страданием. В них поселилось полное осознание своей сломанной жизни и через секунду полнились слезами. Я не мог этого видеть. Хоть сколько бы не прошел… не могу. Присев на край его койки, я осторожно взял его всю покрытую ожогами руку:       — Это война. — тихо проговорил я и вздохнул, — Здесь не пощадят твоего красивого лица.       Прикрыв слезящиеся глаза, Дитер что-то промычал.       — Не задай вопросов. От них лишь больнее. Ты — солдат. Сын своей Родины. Ты отдал свой долг. Поступил как мужчина, пока остальные в тылу отсиживались.       Отчего-то я внезапно вспомнил слова Анели про надежду. Что я должен отыскать эту надежду… Я взглянул на Дитера и улыбнулся:       — Но не сдавайся. Я лично попрошу Гейера наградить тебя Железном Крестом.       Он все еще плакал, но его взгляд потеплел. Я кивнул и отчего-то стало легче.       — Ты бился из последних сил. Как настоящий герой. Ты станешь историей. Не позволяй горю сломить тебя. Ты все еще солдат Рейха. А мы превыше слабостей. Отыщи в себе надежду и тебя никто не победит.       Я ответил ему словами Анели, в которые только теперь, только сейчас, спустя столько времени, поверил. Дитер облегченно кивнул и его глаза вновь наполнились слезами. Но они были иными. Это были слезы благодарности.       Наша цена непомерно высока. И с недавнего времени я стал задаваться вопросом: стоило ли оно того? Стоило? Я боюсь отвечать. Иначе сойду с ума, если осознаю… Не хочу. Не хочу… Прошу вас, умоляю, не заставляйте меня отвечать. Я ведь лишусь рассудка, если отвечу…       Даже теперь, когда все кончено, не могу осмелиться и ответить. Не отвечу. Пусть так и останется.       Не могу более вспоминать. Пощадите и оставьте. Мне невыносимо. Вольф, Карл, Дитер… И это лишь те, кто вам известен, а я знал намного больше.       Нет, не могу больше вспоминать. И кажется… Что это? Пришли конвоиры. Идти к следователю. Слава богу, они пришли и выдернули меня из этих воспоминаний. У следователя сейчас покурю, отвечу на вопросы, отвлекусь. И станет легче. Обязательно станет…