swineherd

      Он чувствует, как цепи обвивают его прежде, чем успевает среагировать.       Итаква спотыкается, вырываясь из пут, сдавливающих руки и ноги. Унижение обжигает его изнутри, когда он теряет равновесие и падает на колени прямо возле открытых ворот. Единственным утешением является то, что оба короля и их оруженосцы уходят, не оглядываясь на двух оставшихся позади рыцарей. Они знают, что произойдёт. Просто делают вид, что это их не касается.       — Жалкий, — голос Натаниэля отдаётся эхом в голове, и всё становится ещё хуже, когда тот дёргает за проклятые цепи, потащив Итакву по грязи на территорию Оружейной Фабрики. — Не смог ничего сделать, чтобы справиться. Такое впечатление, что сам этого хотел.       Этот намёк прожигает дыру в его груди, и он рычит, напрягаясь всем телом, чтобы Натаниэлю было труднее с ним обращаться. Правила могут гласить, что Итаква в свободном доступе, но это не значит, что он должен подчиняться.       Натаниэль смеётся над его демонстративным неповиновением, швыряя и без того избитое тело на землю; цепи сжимают его с такой силой, что Итаква издаёт сдавленный вздох. Горький вкус поражения смешивается с металлическим привкусом крови на языке и обостряется от того факта, что Итаква знает, что это делается намеренно. Его брат делает всё, чтобы ему было как можно больнее.       — Посмотри на себя, — злорадствует Натаниэль, доставая нож, который повсюду носит с собой, и проводит лезвием по подолу зимней куртки Итаквы. Прорезает ткань, и тот невольно вздрагивает, что вызывает порочное удовольствие у Охотника на ведьм. — Дёргаешься, как червяк. Тебе это подходит.       Насмешка ранит сильнее, чем лезвие, оцарапывающее кожу на животе.       — Отвали! — Он выкручивает запястья под несгибаемым железом, но это не приносит ничего, кроме царапин на коже. Натаниэль воркует, наблюдая за его усилиями, затем наклоняется, устраиваясь между раздвинутых бёдер, словно ему там и место, потираясь о них. Итаква прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы заглушить стон, который вот-вот сорвётся с губ от отвратительных искр удовольствия. — Это ничего не значит.       Конечно, его брат воспринимает это за личное оскорбление.       Нож скользит вверх, плавно рассекая его плоть, и Итакве не остаётся ничего другого, кроме как терпеть. Если он пошевелится, лезвие только вонзится глубже.       — Действительно? — Спрашивает Натаниэль с поддразнивающей улыбкой, очерчивая кончиком ножа набухший сосок, надавливая, прокалывая чувствительную плоть, чтобы пустить новую струйку крови и сорвать жалобный всхлип. — Тогда я должен это исправить.       Натаниэль отводит нож, но не даёт времени на передышку. Снова поднимает лезвие, рассекая напряжённую кожу на груди, направляя остриё к подрагивающему горлу и вынуждая запрокинуть голову, чтобы полностью обнажить уязвимую шею. Лицо Итаквы заливается румянцем, когда тот нависает над своим творением, проводя языком по свежим ранам и пробуждая в нём что-то.       Ох, как это больно. Это так невыносимо больно — Итаква впивается ногтями в ладони, чтобы отвлечься, потому что им овладевает не только боль, когда Натаниэль с жадностью испивает его, а звук влажных поцелуев звучит по-настоящему пошло среди толстых стен фабрики.       Он извивается, тщетно отбиваясь в отчаянной попытке сохранить самообладание, но цепи не дают ему ни дюйма свободы. Натаниэль рывком подаётся вперёд, разводя его ноги в стороны, пока мышцы не начинают ныть, и Итаква вздрагивает, выгнув спину над полом, словно пытаясь податься навстречу языку, ласкающему раны.       Стыд разгорается, как адский огонь, пожирающий изнутри, когда член начинает пульсировать, желая прикосновений, которых он никогда не попросит. Ни за что. Сдаться — не вариант, только не для него, но Натаниэль не оставляет выбора. Нет, он наслаждается шансом разломать Итакву на части и раздавить обломки каблуком. Он обводит своим отвратительным языком окровавленный сосок, захватывая его зубами и отпуская только тогда, когда брат срывается.       — Остановись… — говорит Итаква, не подумав и выдавая себя.       Каким-то образом это срабатывает. Натаниэль приподнимается, впервые послушавшись его, но это совсем не из-за доброты. Итаква слишком хорошо знает, что Натаниэль никогда не проявит к нему ни капли жалости. В его расширенных зрачках горит огонь, подобный тому, которым он владеет, и впервые с момента его прибытия Итаква ощущает желание бежать, вместо того, чтобы встречаться с ним лицом к лицу.       Натаниэль прижимается бёдрами к его телу, позволяя точно почувствовать, насколько он возбуждён под одеждой, и предположить то, что ещё должно произойти.       — Вот это другое дело, — усмехается Натаниэль, дыхание у него прерывистое и порочное, а кровь близнеца стекает с уголков его губ на подбородок. В животе всё сжимается, но отвращение — не единственное, что Итаква чувствует. Тем более когда свободная рука брата опускается к его поясу и резко стаскивает штаны до колен, оказывая ему небольшую, но неохотную услугу; Натаниэль мог бы разорвать их, заставив того ковылять обратно в поместье, прикрывая своё достоинство лишь потрёпанным плащом. Итаква бы рассмеялся, но желание бичует его, он замирает под прикосновением пальцев Натаниэля и ненавидит себя за это. — Ты безнадёжен.       Тот жестоко надавливает на выпуклость, грубо прижимая ладонь, чтобы больше помучить близнеца. Это ужасно. Хуже всего то, что Итаква всё ещё возбуждён, и ткань его нижнего белья намокает с каждым расчётливым движением руки Натаниэля.       — Из-за этого ты так плохо играл? — продолжает Натаниэль, лаская его; хватка настолько сильная, что почти причиняет боль. Итаква стонет, ударяясь головой о камень в тщетной попытке прорваться сквозь туман возбуждения, но только загоняет себя в угол. Мир вокруг кружится, и единственным якорем остаётся Натаниэль. — Так жаждешь этого, что готов броситься к ногам любого, лишь бы попробовать? Как позорно.       Итаква отворачивается, избегая жара того пристального взгляда золотых глаз. Это его последний шанс, так сказать: не признавать своё унижение. Убить ту часть себя, что осмеливается найти малейшее удовольствие в этом жестоком обращении.       Натаниэль не даёт ему этого, откладывая нож в сторону и потянув за растрёпанные пряди волос, заставляя Итакву смотреть на него. Столкнуться с его развратом.       — Не прячься, — бормочет он сладким голосом, успокаивающим, ужасно контрастирующим со злобной ухмылкой на его лице, — я хочу насладиться каждой частичкой тебя.       Затем Натаниэль отпускает его, и Итаква может поклясться, что что-то ломается, когда ударяется головой об пол. Возникшее после этого оцепенение — это милость. Когда Натаниэль рвёт остатки его одежды, Итаква едва осознаёт происходящее, но руки брата тёплые, они блуждают по нежной коже его бёдер, приподнимая их за внутренний сгиб колен, полностью обнажая его. Это растягивает раны на груди, и его возбуждённый член дёргается, истекая предэякулятом на плоский живот.       — Сделай это быстро, — выплёвывает он сквозь зубы, стараясь выпрямить спину, чтобы избежать прикосновений, не думать о том, как Натаниэль ощупывает его и проводит руками по его заднице, раздвигая пальцами ягодицы, бросая взгляд на сжимающееся кольцо мышц.       Натаниэль фыркает, ногтями впиваясь в мякоть его ягодиц, а затем отпускает, чтобы раскрытой ладонью ударить по одному из бёдер, оставляя на коже новый след.       — Ты ещё не понимаешь своего положения, — бормочет он после низкого, задумчивого мычания. То, что он видит на лице Итаквы, заставляет его отступить, замахнуться и ударить того по заднице. — Свободный доступ означает именно это: я могу иметь тебя так, как захочу, и столько, сколько захочу.       Итаква хочет выругаться на брата, чувствуя, как эти слова вызывают жар внизу живота. Жжение от ударов не помогает. Он такой мокрый, а Натаниэль ещё не сделал ничего, что имело бы значение.       — Ты принадлежишь мне, — говорит он, скользя рукой по торсу, касаясь ран, которых нанёс ранее, указательным и средними пальцами прежде, чем поднять ладонь ко рту брата, проникая между потрескавшимися губами. Итаква чувствует вкус своей крови, соли и грязи после утомительной схватки. Он сосредотачивается на этом вместо того, чтобы обращать внимание на извивающееся тепло, которое скручивается внутри его тела. — Теперь смирись с этим.       Натаниэль проталкивает пальцы глубже, кончики касаются самой глубокой части подрагивающего горла, и Итаква едва сдерживает тошноту.       — Я бы хорошо их смочил, если бы был на твоём месте, — говорит Натаниэль, скашивая взгляд, завороженный видом собственных пальцев, грубо проникающих в рот близнеца. — Я не привык носить с собой смазку, чтобы трахать дешёвых шлюх.       «Ублюдок», — произносит Итаква мысленно, заставляя себя скользить языком по пальцам. Он не сомневается, что если не будет подчиняться, то брат получит удовольствие, растерзав его, разрывая изнутри до тех пор, пока он не станет мягким и податливым, чтобы…       — У тебя неплохо получается, — говорит Натаниэль, надавливая на язык Итаквы, чтобы слюна потекла с уголков рта, — я ожидал худшего. Может быть, в следующий раз я займусь твоим ртом.       «Ублюдок!», — Итаква бы с удовольствием укусил его, но он не может позволить себе ухудшить собственное положение. Пальцы выскальзывают изо рта, оттягивая с хлопком мягкие губы. Он уверен, что сошёл с ума, когда практически ощущает их нехватку.       Да, он слишком далеко зашёл. Итакве приходится вонзить клыки в свой предательский язык, чтобы сдержать стон, когда пальцы Натаниэля касаются отверстия, ощупывая его. Закрывает глаза, пытаясь отгородиться от происходящего. Он бы справился лучше без прелюдий, без этого пристального взгляда, постоянно ищущего слабые места.       Или так ему кажется, но когда Натаниэль двигается, внезапно вводя два пальца внутрь, Итаква теряет контроль.       — Никогда раньше не делал этого? — Спрашивает его близнец, и в этих словах слышится веселье, когда он жестоко раздвигает пальцы, растягивая стенки. — Я тебе не верю, учитывая, как ты возбуждён.       — Я не… — Итаква мотает головой, но не может отрицать, что его тело следует ритму Натаниэля. Он принимает это, принимает его с такой позорной лёгкостью, которая доводит до истерики.       — Значит, ты шлюха, — подначивает Натаниэль, ускоряя движения пальцев. — Я вижу. Ты не лгал, когда сказал, что это ничего не значит.       К двум пальцам добавляется третий, заполняя его сильнее, чем он когда-либо пробовал сам в те редкие моменты, когда удавалось остаться наедине с самим собой. Натаниэль всегда рядом в последнее время, а значит должен видеть неувязки во лжи Итаквы, но он обыгрывает это, используя их как предлог — как оправдание — чтобы быть с близнецом как можно жёстче.       — Честно говоря, таким ты мне нравишься больше, — брат подгибает пальцы, ощупывая кое-что внутри. Итаква узнаёт, когда тот находит это, потому что желание разливается внутри, как прилив, накатывая волнами и отбирая последнюю крупицу контроля. То, что от этого контроля осталось. — Течёшь от пары пальцев. Это почти очаровательно.       Итаква свирепо смотрит на него, но знает, что с раскрасневшейся кожей и испариной, стекающей по вискам, а также ногами, сжимающими бока Натаниэля, как будто пытаясь притянуть того ближе, он не выглядит угрожающе.       Ритм, заданный его близнецом, жесток, и член Итаквы подёргивется каждый раз, когда пальцы задевают то самое место внутри него. Это слишком хорошо, настолько, что он с охотой расслабляется, позволяя себе прильнуть к Натаниэлю, чтобы насладиться ощущениями. Будучи так близко к краю, стыд ничего не значит, растворяясь вместе с осколками его гордости. Особенно резкий толчок заставляет его всхлипнуть, и он двигает бёдрами, пытаясь получить больше. Это оказывается ошибкой, поскольку его близнец замирает, раздвигая кольцо мышц пальцами, но не проникая внутрь.       — Что… — бормочет Итаква, а его набухший ярко покрасневший член истекает смазкой.       Натаниэль смотрит внимательно, а затем наклоняет голову, чтобы лучше видеть, пальцами растягивая измученное отверстие.       — Тебе ещё рано кончать, — объясняет он как ни в чём не бывало, снова вводя пальцы, сильно надавливая на простату и лишая Итакву возможности застонать. — Кончишь, когда будешь вести себя хорошо.       И вот он возобновляет неистовый ритм, преодолевая напряжение сжимающихся внутренних мышц. Это настолько хорошо, что становится невыносимо, угрожая разорвать какую-то нить внутри Итаквы. Важную нить, критически важную.       — Чёрт, — скулит он, когда Натаниэль попадает по его чувствительному месту, выжимая из него всё, что только можно, но не настолько, чтобы позволить перейти грань. В тот момент, когда Итаква готов кончить, он как бы отстраняется. — Мне нужно…       Натаниэль впервые прикасается к его члену с тех пор, как всё это началось, и делает это для того, чтобы сжать его у основания, прервав надвигающийся оргазм.       — Тебе ничего не нужно, — поправляет его близнец, отпуская его член и вводя другой палец в кольцо мышц, чтобы снова возбудить. — Веди себя хорошо.       Это пытка. Совсем не та, которую Итаква ожидал, но всё же пытка. Пальцы проникают внутрь по четыре сразу, и он измучен, выжат после того, как Натаниэль, как ему кажется, несколько часов доводит его до предела. Он не выдержит, не сможет, больше не сможет это терпеть.       Итаква делает свой выбор.       — Пожалуйста, — это унизительно — то, как приятно звучит это слово, как легко произнести его вслух, когда возбуждённое тело требует внимания.       Это неприемлемо. Натаниэль смеётся, делая прямо противоположное тому, чего хочет брат, и полностью отстраняется. На мгновение, короткое и ужасное, Итаква думает, что тот может оставить его здесь мучиться.       Возможно, он этого заслуживает.       — Если бы я знал, что это самый быстрый способ заставить тебя умолять, — Натаниэль обращается с ним без особой осторожности, прижимая его колени к его же груди, и в глазах появляется блеск, когда раны близнеца снова начинают кровоточить, а резкий запах ржавчины смешивается с характерным запахом секса, — я бы сделал это ещё несколько недель назад.       У Итаквы нет сил сопротивляться. Он нуждается в этом. Он едва реагирует, когда Натаниэль переворачивает его, прижимая голову к грязному полу и поднимая его обнажённые бёдра, заставляя опираться на разбитые колени.       — Стой, — приказывает Натаниэль таким же тоном, каким приказывают шавке. Итаква обломанными ногтями царапает пол, а зубами беспомощно кусает нижнюю губу в чистом отчаянии.       Он находится точно там, где брат хочет его видеть, и это понятно. Проклятый ублюдок, он за это ответит. Итаква раздавит его своим сапогом и отплатит той же жалкой монетой…       Его мысли затуманиваются, когда Натаниэль вжимается в него, упираясь твёрдым, как камень, членом в покрасневшую плоть, проводя головкой вдоль ягодиц, раздвигая их и прижимаясь к растянутому отверстию, словно приглашающему его, как только он начинает проникать внутрь.       — Не двигайся, — говорит Итакве близнец, царапая ногтями позвоночник, а свободная рука опускается на его ягодицы, широко их раздвигая, чтобы тот мог принять его размер, сыграв роль насадки на член. — Иначе…       Несмотря на то, что Итаква пытался подготовиться, он совершенно оказывается не готовым к резкому толчку бёдер Натаниэля и ошеломляющему ощущению заполненности.       Итаква всхлипывает, пошатываясь, судорожно хватаясь за обрывки своей одежды в безуспешной попытке обрести хоть какой-то контроль — над собой, над разумом, — но всё ускользает сквозь пальцы, словно вода. Его брат беспощаден, отстраняется, чтобы с болезненно жёстким темпом проникнуть внутрь на всю длину. Это отдаётся звоном в его голове, заставляя остро осознать, насколько он слаб перед удовольствием. Насколько бесполезно сдерживать каждый жалобный стон, когда всё тело дрожит, поддаваясь, принимая Натаниэля, сжимаясь вокруг его члена так, словно и было для этого создано.       Натаниэль наклоняется, прижимаясь грудью к спине, вцепляется в волосы близнеца, заставляя откинуть голову вправо, чтобы тот мог слышать его тяжёлое дыхание — доказательство того, что Натаниэль возбуждён не меньше. Возможно, он так же на грани.       — Ты всё ещё узкий, — простанывает он в ухо Итаквы, его ритм становится беспорядочным, когда он вбивается бёдрами, чтобы трахать того ещё сильнее, буквально насаживая на себя. — Так я должен обращаться с тобой теперь? Ты гораздо сговорчивее, когда у тебя в заднице член.       «Нет», — Итаква пытается заговорить, но из его приоткрытого рта вырывается лишь жалобное всхлипывание. Натаниэль усмехается, крепко обхватив его бёдра:       — Нагнуть, выебать как следует. Ха, сделаю тебе одолжение, раз ты такая ненасытная шлюшка...       — Заткнись, — невнятно произносит Итаква, его дрожащее тело подчиняется толчкам Натаниэля, двигаясь непроизвольно и игнорируя приказ оставаться неподвижным.       То, что происходит дальше, заставляет его пожалеть об этом.       Натаниэль рычит, ударяя его головой об пол, чтобы дотянуться до оставленного ножа, лежащего рядом, и вонзить лезвие в его плечо сзади.       Итаква кричит, но именно эта же раздирающая боль доводит его до предела — и он кончает на себя, а его собственная сперма стекает лужицей между бёдер.       Наступающая тишина оглушает. Она не длится долго.       — Не могу поверить, что тебе это нравится, — удивляется Натаниэль, проворачивая нож с особой жестокостью. Итаква покрывается холодным потом, рыдая в свои истерзанные ладони, чтобы не доставить ему удовольствия. — Ты больной.       Так он говорит, но в то же время, пока он всё ещё крепко сжимает рукоять ножа, его член пульсирует внутри близнеца в коротких, хаотичных толчках, доводя до чрезмерной стимуляции.       — Я мог бы перерезать тебе шею. Прикончить тебя прямо сейчас, — бормочет Натаниэль и с силой проникает как можно глубже. Итаква содрогается под тяжестью его тела, полностью обмякая. — Но какой смысл в этом, если ты не будешь умолять меня прекратить?       Это звучит как обещание, как нелепый приговор, который, безусловно, принесёт больше вреда, чем пользы. Многое давно забылось, поблекло в его слабеющей памяти, словно рассыпалось в пыль и бесследно исчезло. Натаниэль, возможно, единственный человек, которого никогда не получится забыть. И если тот собирается упустить свой шанс ради острых ощущений, то неудивительно, что Итаква снова покончит с ним.       Увы, в этот самый момент он не беспокоится об этом. Итаква уже кончил, практически умоляя брата излиться внутрь, сжимая повреждёнными стенками мышц его член так, словно не желая отпускать.       Ему не нужно много усилий, чтобы бёдра близнеца дёрнулись, и тот заполнил его полностью со сдавленным стоном, из-за чего Итаква чуть не теряет сознание. Он снова наполовину возбуждён, и Натаниэль замечает это, медленно вынимая член, чтобы сжать пальцами ягодицы, лаская набухшее кольцо мышц.       — Ненасытный, — от его хриплого голоса по телу пробегают мурашки. Натаниэль средним и безымянным пальцами собирает стекающую сперму, чтобы втолкнуть её обратно, изгибая пальцы под тем углом, которым, как он понял, можно задеть чувствительное место Итаквы.       Тот скулит, пытаясь вырваться, но останавливает себя, когда колотая рана начинает пульсировать, и это в очередной раз напоминает ему о том, как сладко смешивается боль с удовольствием. Это сводит с ума: острое лезвие рассекает плоть, а ловкие пальцы Натаниэля терзают его изнутри.       — Слишком сильно, — бормочет Итаква и за это получает шлепок.       — Но ты так близок, — возражает Натаниэль, чередуя движения пальцами внутри и удары по ягодицам. — Ты течёшь.       — Прошу, — Итаква пытается снова, но его близнец не обращает на это внимания, трахая его задницу, пока тот не начинает плакать.       — Подумать только, раньше ты умолял о большем, — вздыхает Натаниэль, дотрагиваясь до его члена и лаская самое чувствительное место. — Какой позор.       Итаква кончает снова, упираясь лбом в пыльный пол. Он устал, чувствителен, как оголённый нерв. Слёзы стекают по его покрасневшему лицу, но у него уже нет сил, чтобы вытереть их, даже после того, как цепи Натаниэля спадают, позволяя дышать. Металл звонко ударяется о пол, и звук вытаскиваемого ножа вызывает тошноту. В груди у него болит от изжоги, но он ничего не может сделать; просто остаётся в объятиях своего близнеца и надеется, что тот не бросит его.       — Поспи, — говорит Натаниэль, но Итаква не хочет. Не может себе этого позволить.       Однако, легче сказать, чем сделать. Он устал, веки слишком тяжелы, чтобы держать глаза открытыми, а руки Натаниэля тёплые. Такие тёплые. Прижатый к нему, Итаква не видит выражения его лица. Может быть, так даже лучше.       Он теряет сознание под нежными пальцами, расчёсывающими его растрёпанные волосы.