Узы

•

Сану

•

Я ждал ответа так долго, что лоб начал ныть, настойчиво напоминая, как упрямо я всё это время упирался им в дверь. Я уже почти убедил себя, что она не откроет, что завтрак так и останется лишь поводом подольше постоять под её дверью и снова прокрутить в памяти прошедшую ночь. Но вдруг, после этой мучительно долгой паузы, дверь перед моим лицом резко распахнулась. Я успел отстраниться и восстановить равновесие в последний момент. На ней был только короткий шелковый халат, мягко струившийся по телу и едва прикрывающий её стройные бедра. Я на мгновение перестал дышать и забыл, зачем вообще пришёл. Её зелено-голубые глаза, были слегка затуманены и смотрели рассеянно, а веки и губы были припухшими после сна. Тёмно-каштановые волосы взъерошены и беспорядочно рассыпаны по плечам, будто напоминая мне о том, как беспокойно она металась во сне. Мой взгляд невольно скользнул ниже, к тонкой ложбинке между её грудей и хрупким очертаниям рёбер под гладкой кожей. Ноги сами шагнули вперёд, а руки жадно обвили её талию, будто меня притянуло к её телу магнитом. Она вздрогнула от моего прикосновения, но ничего не сказала. Это смиренное молчание удивило меня почти так же сильно, как и то, с какой лёгкостью она позволила мне к ней прикоснуться. Но я не мог думать об этом сейчас, когда от моих движений её халат дразняще распахнулся. След от укуса на её ключице теперь был виден во всей красе, и я почти застонал от осознания, что это я его там оставил. Указательный палец упёрся в её грудину и медленно скользнул вниз, к поясу; узел поддался сразу, словно и не собирался держаться. Шёлковая ткань послушно разошлась, открывая молочную кожу и ярко-розовые соски. Одной лишь мысли о том, чтобы снова их прикусить, оказалось достаточно, чтобы мой рот наполнился слюной. Я поспешно сглотнул, стараясь удержать это желание внутри. Вместо этого я наклонился и уткнулся носом в изгиб её тёплой шеи, медленно втягивая воздух. Сливочный аромат её кожи сразу же окутал меня, опьяняя своей сладостью, и я невольно закатил глаза. Она всегда так пахла — слишком вкусно, почти неестественно вкусно для обычного человека. В такие моменты мне казалось, что я хочу её съесть. Буквально. Ладонь накрыла её маленькие, округлые ягодицы, о которые я бился совсем недавно, и тело сразу же отозвалось болезненной пульсацией в штанах. Казалось, я снова прикасаюсь к ним впервые, будто эта ночь, проведённая вместе, была лишь моим призрачным сном. Если бы нужно было пройти по раскаленным углям, чтобы повторить это сейчас, то я бы прошёл, даже не задумываясь. Тот короткий час наслаждения теперь казался ничтожно малым по сравнению с тем, сколько я хотел бы провести с ней, растворяясь в сладостных и бесконечных утехах. По своей наивности я думал, что долгожданная близость хотя бы ненадолго утихомирит мои порывы, но оказалось совсем наоборот — этот голод внутри меня только разгорелся, превратившись в сырое, с трудом контролируемое желание. Её соски напряглись от прохладного воздуха, который коснулся их за легкой тканью, и вонзились мне в грудь, будто нарочно искушая. Эти твердые бусины мгновенно меня обожгли, посылая жар в самый пах, из-за чего штаны стали ещё теснее. Терпеть это было невыносимо. Тело опередило мысли. Я схватил Соён за волосы и оттянул назад, вынуждая её запрокинуть голову и подставить мне нежную шею. Она едва слышно ахнула, приоткрыв опухшие, налитые кровью губы, и тогда я поймал себя на мысли, что хочу просунуть свой член мимо них и смотреть, как она давится им. Я закрыл глаза и медленно вдохнул, пытаясь вытеснить этот образ из головы, чтобы не опозориться, как какой-то подросток, которому достаточно одного лишь воображения, чтобы залить спермой всё вокруг. — Я не буду завтракать, — тихий, поникший голос Соён вырвал меня из фантазии. Открыв глаза, я обнаружил себя на том же месте, перед закрытой дверью. Стоило догадаться, что всё это выглядело слишком идеально, чтобы быть правдой. Сначала недоумение, а потом и раздражение взорвалось внутри, оставив во мне странную пустоту, в которой желание и реальность больше не совпадали. Я поморщился от недовольства и невольно цокнул языком, ощущая в груди рану от разочарования — настолько явственную, что она отзывалась во мне почти физической болью. Я ударился лбом о дверь и опустил глаза на выпирающую ткань, что едва сдерживала возбужденное тело. Ощущать это было почти унизительно. Хотелось ворваться в комнату и воплотить фантазию в жизнь, но я сдержал себя, нехотя делая шаг назад.

***

Часы тянулись медленно, каждое мгновение растягивалось в мучительном ожидании, которое, казалось, ни а чему так и не приведет, даже если я проведу так целую вечность. Еда уже давно остыла, а я к ней так и не притронулся, погрязнув в своих мыслях. Мне так хотелось увидеть Соён… Увидеть её реакцию после того, что случилось, и понять, осознала ли она всё так же ясно, как я. Конечно, ей было свойственно обижаться и отстраняться, даже если я малость оступался… Но теперь повод дуться у неё действительно был, поэтому я не решался давить или требовать, чтобы она вышла. Я снова и снова прокручивал события ночи в голове, чувствуя, как жар от этих воспоминаний не утихает, разливаясь по телу обжигающими волнами. Казалось, её запах всё ещё витал в воздухе, словно она была здесь, рядом, где бы я ни находился. Поразительно было осознавать, что нечто столь обыденное, как секс, способно опьянять до такой степени, что одни лишь воспоминания о нём лишали рассудка, заставляя мысли дрожать, а тело — замирать в мучительном, не находящем выхода напряжении. Будто все нервы обнажились, как оголенные провода, искрящиеся от любого, даже случайного движения или касания. Стук в дверь прервал ход моих мыслей, раздражая уши после долгой тишины. С шумным вздохом я поднялся со стула и пошел к главному входу, по привычке прихватив с собой кухонный нож. Увидев на пороге двух мужчин в полицейской форме, я невольно напрягся, но это тут же растворилось в сдержанной, учтивой улыбке. Я шагнул вперёд и тихо закрыл за собой дверь, намеренно занимая место так, чтобы у них не появилось ни повода, ни желания переступить порог. — Чем обязан? — спокойным тоном спросил я. — Здравствуйте. Мы занимаемся делом о пропаже Ли Минсока, — заговорил один из них, с подчеркнуто дружелюбной вежливостью. — Родители юноши передали нам список людей, с которыми он общался в социальных сетях. Среди них была указана О Соён. Кем вы ей приходитесь? Я неосознанно нахмурился, но сразу же выровнял брови, стараясь делать это не резко, чтобы выглядеть естественно. Их быстрый, спокойный голос раздражал меня своей самодовольной уверенностью. Выглядело так, будто они ощущали право распоряжаться всем вокруг, а приход сюда без всякого предупреждения был для них сущим пустяком. Я же воспринимал это как грубость, невоспитанность и проявление неуважения. С чего вдруг я вообще должен отвлекаться от своих дел и тратить на них своё время? Если бы они только знали, как глупо всё это теперь выглядит, когда тот, кого они ищут, уже давно стал удобрением на заднем дворе. Возможно, его было бы не так уж и сложно найти, если бы они хотя бы немного постарались для этого. Им стоило бы просто обойти этот дом и проверить, но они, разумеется, этого не сделают. Не захотят — ведь получать зарплату, ничего не делая, гораздо приятнее. Я понял уровень их заинтересованности сразу, стоило лишь взглянуть на их лица: безразличные, уставшие, с тем притуплённым, самодовольным выражением, будто они искренне верят, что на их плечах держится весь порядок в стране. И при этом они были не способны разобраться даже с этим полумёртвым, забытым Богом районом. Это было жалко. — Брат, — наконец выдавил я, стараясь говорить так, чтобы в голосе не прозвучало слишком явное недовольство. — Мы бы хотели задать ей пару вопросов, если вы позволите. Это не займет много времени. Я уставился на мужчину, чувствуя, как быстро нарастает желание вытащить нож из заднего кармана и вскрыть ему горло прямо здесь. Я представил, как он отшатывается назад и падает на крыльцо. Из его мясистого, взбитого тела, вероятно, вытекло бы до черта крови. Я на миг пригляделся к небу, после чего опустил взгляд на ступени, невольно отмечая расстояние и открытость пространства, сразу же прикидывая, к чему всё это может привести. Будто бы слишком много последствий… Деревянные панели вряд ли удалось бы привести в порядок быстро, а дождя, который мог бы хоть немного что-то упросить, как назло, не ожидалось. Кровь въестся в дерево очень быстро, крыльцо придется перекрашивать… Как же неохота! Второй мусор наверняка сразу потянулся бы к оружию, которое так демонстративно висело у него на ремне, а значит, времени у меня было бы совсем немного. Пара секунд — разве что за счёт неожиданности, не больше. Мгновение без права на ошибку, чтобы воткнуть нож ему в живот, пока он не успел опомниться. Но если вдруг его реакция окажется быстрее моей — пиши пропало. Мысль о том, чем это тогда закончится, мелькнула так же отчётливо, как и понимание того, сколько проблем это принесёт, если кто‑то случайно окажется рядом. Хотя… кто будет здесь разгуливать? Район у нас был спокойный, почти вымерший: от дома к дому жили одинокие старики, а некоторые дома и вовсе пустовали, пока хозяева пропадали в длительных командировках и отпусках. Зная всё это, я ясно понимал, что здесь можно было бы убить хоть целую футбольную команду — никому не будет дела. И всё же… некоторые опасения присутствовали. Я ведь не знал, пришли ли они сюда вдвоем или в машине, например, сидит ещё пара таких же идиотов. Это, конечно, всё бы заметно усложнило... — Сэр? — снова заговорил тот, что стоял ближе. Второй полицейский слегка сдвинулся, переступив на другую ногу, и в этом едва уловимом движении скользнула странная напряжённость. Его взгляд задержался на мне дольше, чем того требовала вежливость, и я мгновенно это уловил. Неужели я сделал что‑то подозрительное? Это вряд ли. Скорее, я просто переоцениваю местную полицию и их сомнительные попытки поиграть в сыщиков. Лицо тут же выровнялось в нейтральное выражение, я сделал вид, что просто задумался. Мысли со всеми расчётами свернулись так же быстро, как и возникли. — Моя сестра на домашнем обучении уже несколько месяцев, так что вряд ли она что-то знает. К тому же, ей сейчас очень нездоровится. Но если вы настаиваете, я могу её разбудить и… Хотя, уверен, она скажет вам то же самое, — сказал я ровно, слегка поворачиваясь к двери, будто изображая готовность сделать то, о чем только что сказал. Конечно, это был блеф. Довольно прозрачный, как я думал, но для этих двоих и этого оказалось достаточно. — О, не нужно, сэр. Не будите. Но… — мужчина вынул из нагрудного кармана визитку и осторожно протянул её мне. — Если вдруг ваша сестра что-то вспомнит, пусть свяжется с нами по этому номеру. Любая информация будет для нас ценна. — Конечно, — протянул я, снова натягивая дружелюбную улыбку и пряча визитку в кармане. Полицейский кивнул, обменялся коротким взглядом с напарником и направился к калитке. Я смотрел им в спины до самого конца, не отводя глаз, пока те не скрылись за соседским забором. Воздух у порога оставался напряженным, будто пропитанным тем же адреналином, что пульсировал в моих венах и никак не хотел униматься. Еще некоторое время меня не отпускало навязчивое любопытство — мысль о том, как бы я справился с такими крупными тушами. Даже в теории это казалось куда более увлекательным, чем последний опыт с худощавой, жилистой фигурой подростка. От этой мысли внутри поднялось странное, глухое чувство — не сожаление, а нечто, похожее на досаду из-за упущенной возможности. Смутное раздражение, словно шанс был совсем рядом, но всё же прошёл мимо из-за моей нерешительности. Вряд ли судьба ещё раз предложит нечто подобное. Это печально.

***

Наверное, я был чересчур счастлив после ночи с Соён, и потому Вселенная решила восстановить равновесие, щедро расставив мне палки в колёса. Стоило мне лишь выйти на улицу, чтобы вынести мусор, как на меня тут же обрушилась очередная мелкая, но раздражающая неприятность. Я едва покинул двор, как наступил в собачье дерьмо, заботливо оставленное здесь соседской псиной. Не то чтобы я удивился, но это ощутимо пошатнуло мою сдержанность. Единственное, о чём я задумался, — почему эта тварь решила справить нужду именно сейчас, после ухода полицейских. Она будто выждала момент и намеренно сделала это после их визита, специально для меня. Я устало вздохнул и медленно поднял ногу, с неприкрытой брезгливостью разглядывая перепачканный кроссовок. Отвратительно. И с какой стати эта скверная старуха, живущая через два дома от нас, решила, что её собака может гадить где угодно, словно вся улица была её личной площадкой для выгула? Боковым зрением я уловил движение у мусорных баков. Та самая псина, неугомонная и довольная, жадно обгладывала кость, растянувшись на асфальте с такой показной непринуждённостью, будто вовсе не по её вине мне теперь придётся отмывать свою обувь. Меня раздражал сам факт её существования — её беззаботное дыхание, право жить и не отвечать ни за что. За то, что она сделала, её давно следовало бы усыпить. Эта безнаказанность почти возмущала. Любая провинность должна иметь последствия. Так, кажется, говорил отец? Да, именно так он объяснял, почему один звонок от директора школы по поводу прогулов оборачивался для меня сломанным носом и двумя затушенными о руку сигаретами. Так объяснил бы и я, если бы кто-то спросил причину, по которой с жизнью расстался отец, а потом и тот мальчишка. Да даже наш пёс был убит мной не просто так. Чтобы понять эту закономерность, достаточно было держать в голове простую истину: есть вещи, после которых следует не просто наказание, а безвозвратно теряется право на жизнь. Удивительно, почему только я это понимал. В таком случае… Почему же хозяйка этой собаки не считает нужным наказывать её за подобный беспредел? Наверное, мне просто стоит взять это в свои руки, раз уж никому больше нет до этого дела.

•

Юна

•

Дни в подвале сливались воедино, теряя очертания и смысл. Время здесь не текло — оно вязло, растягивалось, оседало на меня липкой, неподъемной массой. Тусклый жёлтый свет старой лампочки резал глаза, словно наказывая за попытку смотреть прямо, за само желание что-то видеть. После часов, проведённых в сгорбленном положении, спина отзывалась короткими, острыми вспышками боли — такими резкими, что иногда приходилось задерживать дыхание, чтобы не застонать. Открыть кандалы с помощью шпильки, украденной из ванной, когда Сану великодушно позволил мне принять душ, оказалось куда сложнее, чем я рассчитывала. От моих усилий тонкий металл погнулся, поцарапал пальцы, но заветного щелчка так и не последовало. Обессилев, я рухнула на матрас и укуталась в плед с головой, словно в кокон, надеясь спрятаться от отчаяния, которое нависло надо мной после неудачной попытки. Я так рассчитывала на эту чёртову невидимку для волос, на этот крошечный шанс сбежать… но всё, как всегда, пошло не по плану. Скрип открывающейся двери и твёрдые, уверенные шаги на лестнице служили оповещением о том, что в ближайший час я буду либо есть, либо трахаться, снова изображая Соён, как ненормальная. Третьего здесь не существовало. Поднос в руках Сану подарил надежду, что на этот раз всё ограничится только первым вариантом. И от этого стало почти… легче. В каком-то извращённом, стыдном смысле. Сегодня Сану выглядел поникшим. Я отметила это машинально, но не из сочувствия, а от простого понимания, что его настроение напрямую определяло, чем для меня закончится этот вечер. Он сел рядом и стал молча наблюдать за мной, пока я ела. Взгляд его был рассеянным, отсутствующим, словно мыслями он находился где-то далеко за пределами этого места. Я старалась держаться непринужденно, словно кроме тарелки передо мной меня ничего не заботило. Горячее жаркое поднимало лёгкий пар, наполняя ноздри ароматом сочного мяса, запечённого с картофелем и овощами. Я ела медленно, стараясь не шуметь, не торопиться, не привлекать лишнего внимания. Пауза затянулась. — Она заперлась в своей комнате, — наконец сказал Сану. Его голос был тихим, хриплым, будто слова приходилось выталкивать из себя. — И ни разу не вышла за два дня. Даже поесть… Я замерла с поднесённой ко рту ложкой и бросила на него короткий взгляд. Я поняла, что он говорит о сестре, но не сразу уловила, к чему он клонит. — Я так долго хотел этого… — продолжил он, глядя куда-то в пол. — Планировал каждый шаг. Думал, оно того стоит, даже если она возненавидит меня, — дрогнувшим голосом сказал он. Сухо, безрадостно усмехнувшись своим же словам, он добавил: — Но я не могу жить, когда она отказывается даже смотреть на меня. Я сдержала эмоции, осознавая всю тяжесть того, что он натворил, но боясь, что любая попытка разобраться обернется для меня большими неприятностями. Он поднял голову. Наши взгляды встретились, и мне пришлось почти физически заставить себя остановиться, чтобы не отвести глаза слишком резко. На мгновение мне показалось, что он смотрит не на меня. Он будто искал в моём лице знакомые черты, привычную реакцию, нужный ему отклик. Опять думает, что я Соён... Я тихо вздохнула. И вдруг он что-то заметил. Его брови сошлись, прорезав лоб глубокой складкой, а лицо застыло, будто он внезапно споткнулся о собственную ярость. Взгляд потемнел, словно злость медленно разлилась по серо-зелёной радужке, затапливая весь свет чернилами. — Я же велел тебе не трогать лицо! — внезапно рявкнул он. Голос ударил так резко и громко, что на мгновение у меня остановилось сердце, а из лёгких будто кулаком вышибли весь воздух. Я замерла, не сразу понимая, о чём он говорит. Его перекошенное от злости лицо было страшнее самой смерти. Широко раскрытые, немигающие глаза с этими зрачками, суженными до предела, смотрели по-звериному, напоминая взгляд хищника за мгновение до броска. — Ты стёрла её родинки! — озлобленно бросил он, вцепившись рукой в моё лицо. Его большой палец впился мне в щёку, а остальные сомкнулись на челюсти так крепко, что кости отозвались тупой, тянущей болью. Я хотела вскрикнуть, но не смогла — страх сдавил горло раньше, чем успел родиться звук. В следующую секунду Сану так же внезапно отдёрнул руку, будто прикосновение обожгло уже его самого, и поднялся. Не глядя на меня, он направился к стеллажу, заставленному всяким барахлом. Его движения были быстрыми, нервными, словно каждая секунда моего существования без этих родинок не укладывалась в его больной голове. Несмотря на суетливость, лицо его оставалось сосредоточенным, почти спокойным, что совсем не вязалось с яростью, вспыхнувшей мгновением раньше. Он взял маркер и вернулся, с почти бережной точностью расставляя родинки на прежние места, одну за другой, будто восстанавливая хрупкий баланс, от которого зависела вся его жизнь. Когда он закончил, выражение его лица заметно изменилось. Напряжение ушло, черты смягчились, взгляд прояснился. Я выдохнула. Его гнев рассеялся так же быстро, как и возник, будто его никогда и не было, будто несколько секунд назад он не держал меня так, словно готов был убить. Медленно наклонившись к моей шее, он шумно втянул воздух, словно принюхиваясь, проверяя. Я не паниковала, потому что была уверена, что на этот раз ошибок не было. Я не забыла нанести её духи — те самые, которых он требовал без устали, день за днём, как будто их аромат мог удерживать его спокойствие и сдерживать вспышки агрессии. Правила, по которым я жила, были до пугающего просты, но в то же время их было много. Волосы — всегда за уши, как у Соён. Каждый день обновлять её аромат, без исключений и права на забывчивость. Пользоваться её шампунем, беречь одежду. К лицу не прикасаться ни пальцами, ни тканью, чтобы случайно не стереть родинки, которые он выводил на моем лице каждый раз после душа. Говорить как можно меньше, а слушать — больше, внимательнее. В отличие от меня, Соён не любила болтать, и эту разницу приходилось стирать так же тщательно, как собственные привычки. Непрерывная игра утомляла, иногда мне даже казалось, что я сойду с ума раньше, чем смогу выбраться. Но пока я следовала этим мелочам, он оставался спокойным, не срывался, не был груб. Его голос не повышался, руки не причиняли боли. И этого было достаточно, чтобы я продолжала стараться. Я быстро привыкла к этому распорядку, к его извращённой системе наказаний и поощрений, параллельно выстраивая в голове план побега. Это было непросто, ведь даже в душе я не оставалась одна. Он не уходил, сидел на полу у двери и безразлично курил, глядя в одну точку — или на меня, я не могла понять. Иногда казалось, что его присутствие давило сильнее любых кандалов. Я понимала, что спешить здесь нельзя. Сану вовсе не был глуп — напротив, его психическая неустойчивость делала его ещё опаснее. Он считывал малейшие дрожания в голосе, едва заметные движения пальцев, даже самые крошечные изменения в поведении — и умел превращать их в повод для гнева или… чего-то похуже. Именно поэтому терпение стало моим главным оружием. Возможно, в его планах и вовсе не существовало пункта, где меня отпускают — даже тогда, когда он наиграется. Скорее всего, моя судьба была предрешена с самого начала. Но я бы ни за что не умерла здесь так просто, не попытавшись вырваться хотя бы раз. Главное было остаться живой, поэтому я терпела, наблюдала, запоминала, стараясь просчитать всё до мелочей. Я убеждала себя, что вариант со шпилькой не единственный, пусть и самый соблазнительный. — Обними меня, — внезапно сказал он, не поднимая глаз. Я тяжело сглотнула и, полная неуверенности, протянула руку, осторожно притягивая его к себе. Его широкая спина опустилась на мою грудь, прижимая своим весом, а потом внезапно напряглась, словно в ней таилась тяжелая пружина, готовая к рывку в любой момент. Едва уловимый запах его шампуня сразу проник в ноздри. Я невольно, почти рефлекторно вдохнула глубже, и слабый аромат врезался мне в рецепторы, смешиваясь со страхом и глухим стуком сердца, которое теперь колотилось так громко, что казалось, даже Сану его слышал. Я положила подбородок на его макушку и закрыла глаза, чтобы хоть немного успокоиться, отстраниться от этого удушливого страха. Вопреки внутренним уговорам, сердце не подчинялось и продолжало истерично биться в ребра. — Перестань, — тихо сказал он, мгновенно напрягаясь. — Я не могу сосредоточиться, когда оно так стучит. Воздух вокруг нас стал густым, словно плотная ткань, через которую каждое моё движение или вдох ощущались слишком явно. Я чувствовала его напряжение через кожу, слышала, как затихает его дыхание, будто он прислушивался. В какой-то момент он вдруг протянул руку к моей скованной щиколотке, осторожно приподнимая цепь и к чему-то присматриваясь. Я затаила дыхание, быстро перебирая варианты причин его внезапного интереса. — Чем ты поцарапала замок? — спросил он, не скрывая искреннего любопытства. Сердце упало в пятки. Я приподняла голову, разрывая контакт с его макушкой, и чуть отстранилась. Под кожу забралась паника. Насколько внимательным нужно быть, чтобы заметить мелкие царапины вокруг отверстия в замке? Теперь я тоже их заметила — они отсвечивали металлическим блеском на фоне всей поверхности, затертой и тусклой от времени. Меня удивило, как я могла не заметить этого раньше, когда возилась с замком. Похоже, моя внимательность значительно уступала его. — Я не знаю… Наверное, это… случайно, когда я спала, — выдохнула я. Голос предательски дрогнул, выдав тревогу раньше, чем я успела её скрыть. Сану медленно выпрямился, словно прислушиваясь не столько к моим словам, сколько к их фальши. Он будто всем своим видом показывал, что ни на секунду мне не поверил. — Значит, так сильно хочется сбежать? — произнёс он тихо, с ноткой неподдельной обиды. — А я-то думал, тебе приятно проводить со мной время. Зачем я тогда с тобой вожусь? Я замерла. Мысли в голове заметались, сталкиваясь и рассыпаясь прежде, чем я успевала их осознать. Я лихорадочно искала нужные слова — те, что могли бы смягчить его, быстро увести разговор в безопасное русло. И мне это почти удалось. Но в тот миг, когда Сану снова шагнул к стеллажу, выдвинул ящик с инструментами и вынул оттуда разводной ключ, все заготовленные фразы испарились без следа. Сознание заволокло мутной пеленой, а сердце сжалось в холодном, липком страхе перед тем, что надвигалось. — Сану?.. Что ты делаешь? — сорвалось с моих губ. — Не подходи ко мне!!! Я в ужасе отползла, вжимаясь в угол, будто стены могли меня защитить. Слёзы, словно включенный поток, хлынули градом, размывая очертания комнаты. Зрение то и дело темнело, пропуская секундные фрагменты происходящего. Он подошёл ко мне, не обращая внимания на вопли. — Тише, Юна. Ты снова всё преувеличиваешь, — сказал он мягко, будто успокаивал ребёнка. — Тц-тц-тц… И откуда в тебе эта истеричность? Он присел на корточки, не торопясь и не делая резких движений, с тенью улыбки наблюдая за тем, как мои глаза следили за тяжелым инструментом в его руках. — Я же ничего пока не делаю, — продолжал он ровно, рассудительно. — Ты сама себя пугаешь. Металл тихо звякнул, когда он сменил хват, и этот звук напугал меня так сильно, что я дёрнулась всем телом, инстинктивно отшатываясь в попытке увеличить дистанцию. — Вот видишь, — почти с сожалением произнёс он. — Если бы ты не пыталась отсюда уйти… нам бы вообще не пришлось через это проходить. Ты это понимаешь, надеюсь? Его улыбка стала заметнее — всё такая же спокойная, но немного усталая, как у человека, вынужденного выполнять неприятную, но, по его собственному убеждению, необходимую работу. Однако это было лишь маской. Как бы он ни старался, блеск в глазах выдавал его с потрохами. Я уже видела этот взгляд раньше — тогда, когда он расправлялся с тем мальчиком. Перед глазами промелькнула сцена, где я падаю на пол с пробитым виском. Следом — вспышка боли: череда крепких, жестоких ударов. Хруст костей. Кровь затекает в глаза, жжёт, лишает зрения. В ушах стоит звон. Мозги разлетаются по полу и стенам. Видение длилось всего секунду, но этого хватило, чтобы ужас пробрал меня до костей. Меня затрясло. — Я просто хочу, чтобы ты больше так не делала, — ровным, почти заботливым тоном сказал Сану. Он перехватил ключ правой рукой и опустил свободную ладонь на кольцо кандалов, удерживая мою ногу на месте. Я резко дёрнулась, пытаясь вырваться, но не успела даже опомниться, как безжалостный инструмент взмыл в воздух и обрушился вниз, нацеливаясь на тонкую щиколотку. В момент, когда Сану нанес удар, меня пронзило жуткое чувство, что мою голень полностью отделили от стопы. Из груди вырвался крик — дикий, резкий, такой, какой я даже не знала, что способна издать. Тело окаменело. Пульсирующая боль мгновенно разлилась по всей конечности, а потом и по телу, будто под кожу резко загнали раскалённый металл. Холод пробежал по спине, мышцы непроизвольно сжались в болезненные узлы, а до ушей донёсся влажный, пугающий хруст, будто кость треснула сразу в нескольких местах. Без всякой паузы Сану снова ударил по тому же месту, словно не слышал ни моего крика, ни рыданий. Почти инстинктивно я попыталась вырвать ногу из его хватки, но замерла, осознав, что больше не чувствую ступни, не могу пошевелить даже пальцами. Сквозь завесу слез я заметила, как неестественно она свисает набок, как безвольно волочится за голенью при любом движении, удерживаемая с ней лишь хрупким полотном из сухожилий и разбитой плоти, из которой сочилась ярко-багровая кровь. Кожа в местах ударов опухла и быстро потемнела, окрасившись в тёмно-фиолетовый. — Ты же хотела освободиться? — спокойным голос спросил он, поднимаясь и отбрасывая железный инструмент в сторону. — Вперёд. Кандалы больше не помешают твоему побегу. Извиваясь в приступе боли, я случайно подняла взгляд, увидев его лицо, искаженное садистским удовольствием. Он не улыбался, но в его глаза сверкало озорное, почти невинное веселье, как у ребенка, играющего с чем-то, что полностью ему подвластно. Он сделал паузу, изучая моё состояние, и добавил: — Десять минут, Юна. Если успеешь уйти — больше меня не увидишь. А если нет… — он театрально вздохнул. — Мы не расстанемся. Никогда. Адреналин ударил в голову в тот самый миг, когда я увидела, как Сану отступил на несколько шагов и бросил взгляд на запястье с часами, будто действительно начиная отсчёт. Тогда десять минут показались мне почти щедрым сроком. Достаточным, чтобы попытаться. Достаточным, чтобы подыграть ему — и выиграть хотя бы шанс. Свет погас перед глазами сразу же, стоило мне надавить на сломанную стопу в попытке протолкнуть её в металлическое кольцо, которое так долго держало меня в плену. Боль была настолько острой, что меня начало тошнить. На секунду в голове промелькнула мысль о том, что я, вероятно, потеряю сознание раньше, чем сумею освободиться. Это было бы самой большой несправедливостью… Сану не стал смотреть. Он молча поднялся по ступеням и исчез, оставив меня наедине с болью и отчаянием. Я не верила, что он действительно меня отпустит, по крайней мере, я бы на его месте так точно не сделала. Он же явно понимал, что его ждет, если я доберусь до ближайшего отделения полиции. И всё же… это был шанс. Пусть и призрачный. Я не знаю, сколько прошло времени — оно растянулось, распалось на отдельные, мучительные мгновения боли и страданий. Но в какой-то момент покалеченная нога поддалась, с глухим хрустом выскальзывая из оков. Цепь со звоном упала на пол, словно знак моей свободы, приблизившейся ко мне ещё на шаг. Забыв обо всём, я вскочила на ноги, окрыленная жаждой свободы, и… И тут же рухнула. Нога в месте перелома подвернулась, из-за чего стопа вывернулась наружу, принимая пугающе неестественное положение. Боль прострелила тело с такой силой, что я свалилась на пол и истошно, по-животному закричала, судорожно прижимая к себе изуродованную ногу. В полубреду я поползла на четвереньках к ступеням, которые на мгновение показались мне бесконечными, будто нарочно растягивающими путь к спасению. Но, преодолев всего несколько, я заметила дверь. Она легко поддалась толчку и со скрипом распахнулась, выпуская меня в коридор. Яркий свет лампы сразу ударил в глаза, ослепив и заставив меня замереть на пару секунд, чтобы восстановить зрение. — Четыре минуты, Юна, — раздался голос сбоку. Я повернула голову и увидела Сану, стоявшего у распахнутой главной двери. Его лицо оставалось совершенно спокойным, лишённым каких-либо эмоций, а руки были скрещены на груди, будто он смотрел на что-то обыденное, не стоящее его внимания. Но мне было плевать, ведь за его спиной темнела улица. Свобода. Я оперлась на стену и неуклюже поднялась, направляясь к выходу. Хромота сковывала движения, но я упрямо тянула себя вперёд, волоча ногу и стараясь идти так быстро, как только могла. Сану не остановил меня даже тогда, когда я, спотыкаясь от спешки, перевалилась через порог. Здоровая нога зацепилась за косяк и неловко подвернулась в сторону. Резкая боль полоснула мышцу, но я не издала ни звука, сосредоточившись лишь на том, чтобы поскорее покинуть этот проклятое место. — Три минуты. В голове выстроился чёткий, отчаянно простой план: выбраться за двор и позвать на помощь. Кто-то же точно меня услышит. Если бы всё действительно было так просто… Чтобы не терять драгоценные секунды на хромой шаг, я снова опустилась на четвереньки и поползла к калитке, вылетев из двора так резко, что едва не впечаталась лицом в асфальт. Я оказалась на улице, но и не подумала останавливаться. Я ползла дальше, срывая голос, несколько раз пыталась подняться, выкрикивая мольбы о помощи и надеясь, что хоть кто-то меня услышит. Но вокруг было пусто. Ни прохожих, ни проезжающих мимо машин — ни единой живой души. Только Сану, который неторопливо шёл следом, словно выгуливал собаку. — Помогите! — Кто-нибудь, помогите ей! — передразнивал он, крича вместе со мной, без малейшего страха, что кто-то действительно услышит и придёт на зов. Неудивительно, что он оставался таким спокойным. За минуту моего беспрерывного крика ко мне никто так и не вышел. Многие дома здесь казались заброшенными, будто в них уже давно никто не жил, либо владельцы приезжали очень редко. Я никогда не обращала на это внимания, но теперь ужаснулась, насколько все здесь были беззащитны. Сану мог выбрать кого угодно и лишить жизни прямо здесь, не задумываясь о возможных свидетелях. А если бы они и появились, он, вероятно, легко расправился бы и с ними. Он шёл следом, не ускоряясь и строго соблюдая дистанцию, словно смакуя сам факт того, что я всё ещё пытаюсь. Шаг — пауза. Ещё шаг — и снова пауза. Он позволял мне отползти чуть дальше, на долю секунды вдохнуть надежду, прежде чем одним ленивым движением сократить расстояние и снова отнять её. — Громче, Юна, — сказал он почти весело. — Так тебя точно услышат. Я снова закричала, и голос предательски сорвался, будто спотыкаясь о внезапный хрип. В горле жгло, слова распадались на бессвязный скулёж. — Вот так, — одобрительно произнёс Сану. — Видишь? Ты стараешься, — он усмехнулся. — Жаль только, что твое время уже давно вышло. От его слов меня накрыла паника. Я попыталась ускориться, цепляясь ладонями за холодный асфальт, но тело предавало — движения становились рваными, неуклюжими. Кожа на коленях обтесалась и начала гореть от каждого рывка, но я упрямо ползла дальше, не оглядываясь. — О да, продолжай ползти! Вот это я понимаю — воля к победе! — крикнул он возбужденно. В его голосе слышалось искреннее наслаждение, почти восторг — как у зрителя, которому наконец-то понравилось представление. — Юна-а-а, — игриво позвал он, пытаясь привлечь внимание. — Ты же понимаешь, что я всё равно тебя догоню? Куда ты ползешь? Всё я понимала. Но я была слишком отчаянна, чтобы остановиться. Я никак не могла поверить, что за эти несколько мучительно долгих минут никто так и не откликнулся на мои крики. Ни шагов, ни голосов, ни света в окнах. Неужели людям и вправду нет дела до того, что происходит прямо здесь, у порога их собственных домов? В следующий миг меня резко отдёрнуло назад. Тело пронзила ослепляющая боль, от которой мир перед глазами будто качнулся. Из груди вырвался болезненный, надломленный вскрик, а глаза снова затопило слезами. Я оглянулась и увидела, что Сану наступил на мою больную ногу, прижимая её к асфальту. Он не наваливался на неё всем весом, но и не отпускал. Просто держал, чтобы я оставалась на месте. — Пора домой. Мне надоело. Слово дом прозвучало как приговор. Он слегка сместил ногу, позволил ей соскользнуть и снова надавил, — движение было едва заметным, но его хватило, чтобы я сдавленно взвыла в болезненном припадке. Казалось, всё тело пульсировало, словно оголенный нерв. Боль пронзила меня яркой вспышкой, взрывая каждый сантиметр изувеченной конечности. Я чувствовала не просто давление, а каждый обломок кости, впивающийся в распухшую плоть, словно острый осколок стекла. Это было адски больно — почти слишком больно, чтобы оставаться в сознании. Мир вокруг на мгновение исчез, осталась лишь эта дикая, жгучая вибрация боли, перекатывающаяся по телу.

•

Соён

•

Мой сон разорвал резкий крик. Я не сразу поняла, чей он и откуда доносится, но, прислушавшись, узнала голос Юны. А следом — голос Сану. Они кричали вместе, почти в унисон, зовя на помощь так исступлённо, что у меня по спине пробежал холодок. Я не могла даже представить, что должно было произойти, чтобы они вместе звали на помощь. Крики были приглушены расстоянием, но всё ещё достаточно отчётливы, чтобы я смогла разобрать в них мольбы о помощи. Я подошла к двери и дёрнула ручку — заперто. Сану снова меня закрыл. Наверное, после того, как я отказалась есть. Через какое-то время крики резко оборвались. Я уже почти выдохнула, думая, что мне это просто приснилось, но вскоре из коридора донёсся грохот, а затем — приглушённое, рваное мычание Юны, будто ей зажимали рот, не позволяя говорить. Сердце сжалось от непонимания. Потом я услышала его голос. Тихий, раздражённый, почти шёпот — тот самый, от которого у меня всегда немели пальцы: — Я отрежу тебе язык и зашью рот, если не заткнёшься. Думаешь, я шучу? Меня словно оттолкнуло от двери. Я стояла, прижав ладони к груди, боясь даже пошевелиться. Послышались шаги, какие-то неразборчивые звуки — уже дальше по коридору. Я хотела окликнуть его, потребовать объяснение, сказать хоть что-нибудь, но следующие слова остановили, будто меня ударили наотмашь: — Если Соён проснётся из-за тебя… клянусь, я это сделаю. Я отшатнулась от двери, чувствуя, как внутри нарастает паника. Что здесь вообще происходит? Что тут делает Юна, если они давно расстались? Ответ пришёл слишком быстро. Я услышала скрип подвальной двери — тянущийся, тяжёлый звук, от которого у меня с детства бегали мурашки. Мысль, ещё секунду назад казавшаяся невозможной, стала вдруг слишком ясной. Неужели он сделает с ней то же самое, что с Минсоком? Я снова дёрнула ручку, наивно надеясь, что если тянуть достаточно долго, дверь однажды поддастся. Но металл оставался неподвижен, равнодушен к моим стараниям. Я медленно опустилась на кровать, не чувствуя под собой матраса. Юна… всё это время была в подвале? Как я могла этого не заметить? Почему криков не было слышно? Сану всегда говорил, что подвал был полон крыс. Что туда нельзя спускаться без него. И я верила ему — из-за глупого, детского страха. Теперь ясно, кто были эти «крысы», которых мне не следовало видеть.

***

Когда все звуки окончательно стихли, я снова подошла к двери, напрягая слух. На кухне раздавались тихие скрипы и шелест — Сану снова что-то готовил. Я не ела уже двое суток, но нежелание сталкиваться с братом казалось мне сильнее голода. И всё же, когда сквозь щели в двери просочился тёплый, пряный аромат, в животе предательски заурчало. Я с раздражением рухнула на кровать и натянула одеяло на голову, будто могла спрятаться в этой темноте. Но всё было бесполезно. Сколько бы я ни пыталась отвлечься, все мысли снова и снова возвращали меня к еде, к «сосущей» боли в желудке, к которой невозможно было привыкнуть. Я упрямо напоминала себе о том, что именно лежит в нашем холодильнике. Или лежало. Мысль об этом должна была напрочь отбить аппетит — и на миг она действительно срабатывала. Но физический голод игнорировал любые убеждения, и даже образ человеческих останков в морозильной камере его не останавливал. — Иди поешь, Соён, — раздался тихий голос, приглушённый слоем одеяла. — Рано или поздно тебе всё равно придётся выйти. Я напряглась всем телом и замерла. Нет. Снова он. Какого чёрта он здесь забыл? Я же выпила таблетки вовремя… С досадой я резко отбросила одеяло, готовая встретиться с ним лицом к лицу. Но комната была пуста. И это разозлило куда больше, чем если бы он действительно стоял передо мной. Если бы он только появился… Я могла бы сорваться на него, выговориться, выплеснуть всё, что копилось внутри, чтобы стало хоть немного легче. В конце концов, он всего лишь тень, видение, порождение моего больного разума. Призрак никчемного отца, неспособный причинить вреда. Ему можно было сказать всё, в отличие от Сану, с которым приходилось взвешивать каждое слово и постоянно осторожничать, дабы не отхватить. Как же бесит… — Эй! — сорвалось у меня. — Куда ты делся?! Вернись, раз уж припёрся! Ответа, конечно, не последовало. Я и сама не знала, на что надеялась. Молчание было предсказуемым — и именно поэтому злило ещё сильнее. Голод, стресс, бессонница сплелись в тугой, вязкий ком, сдавливающий изнутри так, что хотелось сорваться на кого угодно, лишь бы хоть немного ослабить это давление. Где‑то глубоко, почти под ребрами, ворочалось едва уловимое, но отвратительное ощущение — напоминание о той ночи, что случилась два дня назад. Стоило мыслям коснуться этого, как к горлу подступала тошнота, сжимая его спазмом. Разум отказывался принимать мысль о том, что это сделал мой собственный брат. Само осознание было невыносимо. Казалось, будто эта грязь въелась в меня, пропитала кожу и кости. Будто моё тело оказалось оскверненным настолько глубоко, что теперь никакая вода, никакое время уже не смогли бы смыть это чувство — ни за годы, ни за целую жизнь. Я пыталась не думать. Изо всех сил отталкивала воспоминания, пыталась закрыть глаза на этот ужас, на то, что произошло с Минсоком, на то, что, по всей видимости, сейчас происходит с Юной. На то, что я была совсем рядом, но ничего не смогла изменить. Вина растекалась по телу, жгла виски, стягивала грудную клетку, но от неё было не избавиться. Всё скопилось в кучу. И я сорвалась. Я схватила первое, что попалось под руку, — подушку — и с яростью швырнула её на пол, в самый центр комнаты, будто метила в невидимую цель. — Ты же живёшь в моей голове! — со злостью выкрикнула я в пустоту, срывая голос. — Ты должен мне подчиняться! Должен приходить, когда я этого хочу! Слова вырывались рваными толчками, дыхание сразу же сбилось, но слова продолжали сыпаться сами собой. — Я пью таблетки, — хрипло крикнула я, — а ты всё равно возвращаешься! Будто мне п*здец как хочется видеть твою разбитую, жуткую морду! Сдох — так оставь меня в покое! Я резко втянула воздух, судорожно наполняя им опустевшую грудь, словно боялась не успеть. Рёбра сжались тесным обручем, сдавили меня настолько, что стало больно дышать. В горле жгло и саднило от крика, будто я кричала уже очень долго, хотя прошло всего пару мгновений. — Это всё из‑за тебя! — снова закричала я, почти не слыша себя. — Как же я вас всех ненавижу! Мой брат убивает людей, а я даже сделать ничего не могу! Ты же наш чертов отец! Ты должен был воспитать нас нормальными! Крик выбил меня из реальности. Я не сразу поняла, что мои руки уже смахивают вещи со стола, что что‑то падает, гремит, разбивается, а я даже не слышу этого. Я не заметила и то, как в комнату вошел Сану. Его руки сомкнулись на моих запястьях, обездвижили меня так внезапно и жестко, что я вздрогнула. Он держал крепко, но не до боли, а лишь настолько, чтобы пресечь дальнейшие разрушения. Я рванулась и резко толкнула его в грудь, но он почти не шелохнулся. Слишком тяжелый и высокий, чтобы мои отчаянные движения могли причинить ему хоть малейший вред. Вместо этого он попытался обнять меня, прижимая к себе с такой силой, будто хотел зафиксировать меня и справиться с истерикой физически. — Соён, успокойся… Всё будет хорошо, — повторял он снова и снова, монотонно, настойчиво, будто верил, что одних слов будет достаточно. Я вырывалась из его рук, дёргалась, царапалась, как дикая кошка, никогда не знающая прикосновений. Но он не отпускал. Я сползла на пол, теряя опору, и начала отталкивать его ногами, пинаться, отползать прочь, как от огня. — Уйди от меня! — выкрикнула я, когда он наклонился, пытаясь поднять меня на ноги. — Нет… ты мерзкий! Уйди! — выпалила я, крича дрожащим голосом. — Я не хочу с тобой жить! Лучше бы ты умер! Лучше бы меня отдали в детдом! Сану замер. Я увидела это сразу, замечая и то, как он застыл, как изменилось его лицо. Мои слова, брошенные в ярости, попали точно в цель. Он выглядел потрясённым, оглушённым, обиженным почти до слёз, будто я ударила его чем-то слишком личным, задела за живое. Возможно, так и было. Но я больше не могла молчать. Он выпрямился, но так и остался стоять, словно его внезапно выключили. Руки, ещё мгновение назад державшие меня так крепко, безвольно опустились вдоль его тела. Взгляд застыл и стал пустым, расфокусированным, будто сказанные мной слова пробили в нём дыру, через которую вылетели все эмоции. — Соён… — выдохнул он наконец, почти неслышно. Он сделал шаг ко мне — и замер, словно наткнулся на невидимую преграду. Будто хотел приблизиться, но не решился, не знал, имеет ли теперь право. Он стоял молча и смотрел, как я корчусь на полу, извиваясь, захлёбываясь рыданиями, теряя дыхание и остатки самообладания. Казалось, моя истерика выбила из него всю уверенность. Он оставался неподвижным и растерянным, словно впервые столкнулся с чем-то, что не поддавалось его контролю. Стоял так, будто ждал от кого-то подсказки, но её не было. Я и сама не понимала, как это остановить, не знала, где у этого срыва конец. Я чувствовала лишь то, как с каждой минутой напряжение понемногу ослабевает, как истерика медленно выдыхается, а часть боли уходит, оставляя за собой странное, тихое облегчение, словно что‑то тяжелое, слишком долго сдавливавшее мою грудь, наконец сумело вырваться наружу.

***

Я сидела за столом, уставившись на панкейки в форме сердец и нарезанную на дольки клубнику. На секунду грудь защемило от осознания, что Сану готовил всё это для меня, старался, а я в приступе гнева наговорила ему всякого, не выбирая слов… Наверное, со мной было что‑то не так, если я вообще способна замечать такие мелочи на фоне тех ужасов, что происходили в этом доме почти каждый день. Я подняла глаза на Сану. Он сидел напротив, с озадаченным, отрешённым лицом, и курил, задумчиво стряхивая с кончика сигареты пепел. Почти час прошел с той истерики, но за всё это время он ни разу на меня не посмотрел. Он был погружён в свои мысли, иногда подпирал щёку ладонью и долго всматривался в переполненную окурками и мусором пепельницу, будто надеясь найти там какие-то ответы. Я не понимала, заслужил ли он то, что я ему сказала. Да, он совершил преступления — несколько. Но ни одно из них, как я упорно себя убеждала, не было направлено против меня. Он сорвался лишь однажды — тогда, когда сломал мне кисть. В остальном же… Я резко одёрнула себя. Ах да. Теперь к этому списку добавилось и изнасилование. Разве этого было недостаточно, чтобы возненавидеть? Похоже, что нет. Осознание этого меня убивало. Вопреки здравому смыслу, я каждый раз находила в себе силы оправдать его, а порой даже прощать. Он ведь был болен. Я не знала, можно ли было ему помочь, можно ли вылечить то, что творилось у него в голове, но утешала себя тем, что пока он не выглядел окончательно потерянным, всё остается под контролем. Он же не разговаривает сам с собой, не кидается на людей, как настоящий псих… Значит, он не совсем уж безумный? Наверное. По крайней мере, так мне казалось. А может, я просто перестала это замечать. В силу собственных проблем, конечно. Ведь я тоже была нездорова. Возможно, у нас просто разные стадии одного и того же. Я невольно задумалась, дойду ли я когда‑нибудь до того, до чего дошёл он Начну ли тоже убивать? Что-то подсказывало, что нет. Тишина стала давить на виски, и я решила оборвать её разговором. Я поговорю с ним сейчас — либо никогда. — Сану… где Юна? — спросила я, с усилием проталкивая слова сквозь сжатое горло. Он сразу замер. Сигарета застыла между пальцами, пепел осыпался на стол. Сану медленно поднял глаза и впервые за весь вечер посмотрел на меня прямо. Взгляд был пристальным, почти изучающим, будто он хотел что-то во мне разглядеть. — Если ты задаёшь этот вопрос, — произнёс он низким, ровным голосом, — значит, ты уже знаешь ответ. — Если ты с ней что‑то сделаешь, между нами всё будет кончено, — сказала я, чувствуя, как дрожь поднимается от живота к груди, — Я больше тебя не прощу… Сдам полиции при первой же возможности. Он чуть склонил голову набок, будто сначала не поверил в то, что я выдала что-то настолько смелое. — Ты мне угрожаешь? — спросил монотонно, почти без эмоций. Я сглотнула, заставляя себя не отводить взгляд. — Это не угроза, а предостережение. — Я сделала вдох, собирая мысли в кучу. — Убийцу называют серийным после третьего раза. Ты, наверное, знаешь это? Думаешь, сможешь и дальше делать это без последствий? А что будет со мной, если тебя посадят? Я на секунду замолчала, затем добавила тише, но жёстче: — Отпусти её… — сказала я тихо, почти с мольбой. — Ты ведь был с ней так долго. Неужели у тебя поднимется на неё рука? Он слушал меня, не перебивая. Ни один мускул на лице не дрогнул, только взгляд стал внимательным, собранным, почти расчетливым, будто он не просто слушал, а взвешивал сказанное и раскладывал по полкам. Когда я закончила, между нами повисла тяжёлая, почти осязаемая пауза. Сану медленно выдохнул и отвёл глаза, словно обдумывал что-то слишком важное, не спеша делиться. — У меня заканчивается терпение, Соён, — прохрипел он спокойным тоном. — Не забивай свою маленькую голову тем, что тебя не касается. Лучше покушай. Ты давно ничего не ела. Голодная, наверное? От его монотонных, спокойных слов, будто он говорил о какой-то ерунде, по коже побежали мурашки. Не знаю, откуда я взяла всю эту смелость, чтобы высказать подобное ему в лицо. Под его внимательным, пронизывающим взглядом моя храбрость сдувалась, как воздушный шар. Я старалась казаться равнодушной, делать вид, что я его не боялась, но мы оба знали, что это не так. Мне срочно нужно было отвлечь себя, сбавить градус напряжения, пока не поздно. Опустив взгляд, я взяла вилку и уверенно наколола облитый медом панкейк, осторожно откусывая кусок. Голод, накопившийся за двое суток, сразу же вспыхнул, разгораясь сильнее от каждого укуса. Сану смотрел на меня несколько минут, не отводя глаз, словно пытался разгадать что-то в моем выражении. Я чувствовала его взгляд, но не решалась посмотреть в ответ, продолжая увлеченно, но задумчиво есть. — Почему ты так долго не выходила ко мне? Я разве как-то обидел тебя? — внезапно проговорил он, продолжая внимательно следить за тем, как я ем. В его голосе сквозило обидой и укором. — Ты не можешь злиться на меня за то, что я люблю тебя… Я замедлила жевание, позволяя его словам осесть. Они звучали совершенно неадекватно, даже формулировка казалась мне ненормальной. Я не могла понять, почему он считал, что родные брат и сестра могут сношаться, будто это было в порядке вещей. В голове не укладывалось, как можно строить такого рода отношения на крови и родстве. Он будто старательно газлайтил меня, убеждая в том, что это я чего-то не понимаю. — Сану, мы не можем делать ничего подобного. Ты понимаешь, что это инцест? — сказала я почти шепотом, с дрожью в голосе. — Ты не можешь любить меня так, как других девушек. У нас общие родители, общая кровь и… Сану резко хлопнул ладонью по столу, обрывая меня на полуслове, и, нервно вскочив со своего места, бросился в мою сторону. Я машинально отпрянула, быстро вставая, но он поймал меня прежде, чем я успела отойти. Его костлявые, длинные пальцы сомкнулись вокруг моей шеи, и он рывком прижал меня к холодильнику. Я ударилась о холодную поверхность лопатками и наморщилась, на секунду прикрыв от боли глаза. Я не могла свободно вздохнуть. Он был так близко… Давление его тела было почти невыносимым; я чувствовала исходивший от него жар, ощущала каждую мышцу, которую он напрягал. — Послушай меня, Соён… — произнёс он строго, почти назидательно, как взрослый, отчитывающий ребёнка. — Инцест — это извращение. Грязь, которая не имеет к нам никакого отношения. Он поморщился, словно само слово было ему неприятно. — Ты правда сравниваешь мои чувства с… этим? — добавил он почти оскорблённо. В его голосе смешались возмущение и плохо скрываемое отвращение. Я раскрыла рот, собираясь возразить, но его пальцы сжались вокруг горла ещё сильнее, и он резко пихнул меня назад, раздражаясь. Воздух выбился из лёгких, а вместе с ним и все слова, так и не успевшие прозвучать. — Тебя родили для меня, — сказал он отчётливо, не отводя взгляда. — Потому что в этом мире пока не существует девушки, которая устроила бы меня полностью, на все сто процентов. Он сделал короткую паузу, будто подбирая формулировку того, что уже давно знал наверняка. — Только ты. Я не сводила глаз с его лица, замечая, какие же неестественные эмоции выдавала его мимика. Его веки то дрожали, то застывали, будто он забывал моргать, если слишком чем-то увлекался. Глаза выглядели безумными, в них плескалось что-то тревожное, словно там пульсировала вся его агрессия к миру. Наверное, только они и выдавали его истинные намерения. Не зря говорят, что глаза — зеркало души. Звучит романтично. Только вот никто никогда не предупреждал, что иногда душа может быть настолько изуродованной, что в это зеркало невозможно смотреть без ужаса. Сану вдруг подался вперёд, слегка склонив голову набок — движение было почти интимным, пугающе мягким, как перед поцелуем. Я резко отвернулась, отдернулась, сопротивляясь его руке на моей шее, которая удерживала голову в одном положении, не позволяя уклониться до конца. Сану цокнул, будто разочаровываясь моим жалким протестом. — Тебя правда так смущает, что я вышел из той же утробы, что и ты? — протянул он с ленивой, почти насмешливой интонацией. — И что же нам теперь с этим делать, хм? Он наклонился ближе, его голос стал тише, липче, будто в нём странным образом переплелись нежность и угроза. — Кому-то всё равно придётся уступить, — добавил он играючи, словно речь шла о пустяке. — И это точно буду не я. Его рука соскользнула с шеи и быстро, почти незаметно сместилась к макушке, сжимая копну волос в кулаке. Я выдохнула сквозь сжатые зубы, когда резкий рывок заставил меня запрокинуть голову. Он оттянул меня от холодильника и развернул к себе спиной, подталкивая к столу. — Может, тебе просто нужно к этому привыкнуть? Если дело только в этом… Тогда проблем не будет, — решительным тоном сказал он, резко нагибая меня над столом. Когда смысл его слов дошел до меня, я резко дернулась назад в попытке выпрямиться, но он прижал меня лицом к столу, накрыв крупной ладонью ухо и половину головы. Его тело навалилось на меня сзади, тяжелое и неподвижное, словно каменная глыба, случайно упавшая сверху. Твердое возбуждение упиралось в моё бедро сквозь одежду, угрожающе близко к месту, до которого Сану никогда не должен был добраться. Я царапала стол, плакала, пищала, пытаясь вырваться, но разница в силе не оставляла мне шансов против него. Он был непреклонен. Когда мои крики переросли в сдавленные рыдания, Сану наклонился, и до моих ушей донесся зловещий шепот: — Не борись со мной. Меня это до жути возбуждает. Всё кончено. Его голос убил во мне остатки всякого самообладания. Я завопила во все горло, когда почувствовала, что он рывками спускает мои спортивные штаны вместе с бельём, оголяя бедра. — Нет! Сану, перестань!!! Осознавая происходящее и предчувствуя, что вот‑вот случится, я почувствовала тяжесть в груди, будто к горлу медленно подступала волна тошноты. Нашу борьбу оборвал настойчивый стук в дверь - резкий, внезапный звук, прорезавший слух. Сначала я даже подумала, что мне послышалось, но когда он повторился, я затихла, понимая, что за дверью действительно кто-то был. Сану на мгновение застыл, повернув голову в сторону входа, и этого короткого мига мне хватило, чтобы вырваться и выпрямиться, хватая ртом воздух. — Кого ещё принесло так поздно?.. — с нескрываемым раздражением процедил Сану, неохотно отступая. Как только давление на тело исчезло, я дрожащими руками вытерла лицо от слёз и торопливо натянула штаны, до конца не веря в собственную удачу. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всём доме. Я бросилась к двери своей комнаты, но остановилась на полпути, будто наткнувшись на невидимую стену, когда увидела того, кто стоял за дверью. — Мама?.. — почти беззвучно сорвалось с моих губ. Сану побледнел. Он замер, глядя на неё так, словно видел призрака. Мама стояла на пороге, держа в руке какой-то пакет, и растерянно оглядывала нас обоих, будто не решаясь заговорить. Было совсем не трудно догадаться, что она слышала крики, пока стояла под дверью. — Соён… — осторожно произнесла она, вероятно, заметив мои испуганные, заплаканные глаза. — Ты в порядке? Что случилось? Я хотела сказать «нет». Хотела закричать и броситься к ней, ухватиться за рукав, как делала в детстве. Но вместо этого только кивнула. Маленькое, почти незаметное движение — ложь, произнесённая телом раньше, чем разум успел воспротивиться. Сану перевёл на меня быстрый, предупреждающий взгляд, будто кидая немую угрозу. Он ничего не сказал, но выражения лица оказалось достаточно, чтобы я его поняла.