Узы

Я нахмурилась, не понимая, откуда вообще взялся этот вопрос. Сану посмотрел на меня так, словно ожидал, что я без труда всё пойму и как-то отреагирую на его слова. Но я не понимала. — Мясо? А что с ним? — в недоумении спросила я, бросая взгляд на тарелку. Он посмотрел туда же и на пару секунд замер. Не просто задумался, а будто отключился, погрузившись в свои мысли гораздо глубже, чем было нужно. На его лице промелькнуло еле уловимое выражение — то ли раздражения, то ли усталости, но всё исчезло так же быстро, как и появилось. — Тебе нравится? — спросил он, подняв на меня немигающий взгляд. — Да… — ответила я, даже не обдумывая вопрос и добавив после недолгой паузы: — Что происходит? Что-то случилось? — …… Сану долго молчал, всё ещё глядя на меня и будто подбирая слова. В какой-то момент я даже подумала, что он уже забыл мой вопрос, но его сухой, слегка отстраненный голос вскоре прорезал тишину: — У меня ничего не случилось, — со странной интонацией и едва сдерживаемой, нервной улыбкой ответил брат, наклонившись и отправляя в рот вилку с очередной порцией пасты и мяса. — Сану… — тихо начала я, но не успела договорить. Он тяжело вздохнул, будто я снова испортила ему настроение, и прервал меня: — Ешь, Соён. Когда я ем — я глух и нем. Так говорят, да? — отрезал он, не поднимая взгляда. Это выглядело так, будто он резко передумал говорить то, что уже почти слетело с его языка. Он быстро переключил внимание и спокойно продолжил есть, будто никакого разговора и не было. Такой резкий скачок от любопытства до отчужденности заставил мои брови вздрогнуть от недоверия. Я не понимала его, но уже почувствовала, как по коже медленно ползут мурашки — холодные и липкие, словно сцепляющие кожу в оковы. Всё вокруг было тихо. Только звуки его вилки, размеренные, спокойные, почти медитативные, но будто кричащие о том, что что-то не так. Паста обвивалась вокруг металлических зубцов, мясо проскальзывало между ними, и всё это теперь казалось странно… отталкивающим. Или я слишком внимательно смотрела…? Внутри что-то заныло, будто тревога и какое-то странное предчувствие сдавили грудь. Я промолчала, лишь машинально двигая прибором по тарелке. Аппетит мгновенно испарился, а еда, казавшаяся до этого вкусной, вдруг стала пресной и неприятной. В комнате повисло плотное, вязкое молчание, словно воздух стал гуще, и дышать в нём было всё труднее. Погружённая в свои мысли, я не сразу заметила, что Сану довольно скоро закончил с едой. Теперь он сидел, откинувшись на спинку стула, и внимательно, слишком внимательно смотрел на меня. От этого взгляда коробило. Я знала об этом, казалось бы, близком человеке намного больше, чем хотелось бы, и от этого мне теперь всегда казалось, что в такие моменты он включает свою больную фантазию и думает о чём-то мерзком и непристойном в мою сторону. Я не поднимала глаз, стараясь казаться занятой: разглядывала скрученные ленты пасты, водила вилкой по тарелке, перекладывая остатки еды с места на место. Спустя пару минут он встал из-за стола, тяжело выдохнул и прошёл мимо — к кухонной стойке за моей спиной. Я с трудом сдержала порыв обернуться и проследить, что он там делает. Любопытство отступило только тогда, когда раздался звук льющейся воды. Он просто захотел попить. Ничего странного. Наверное. Однако, вместо того, чтобы пить воду самому, Сану поставил стакан передо мной, вытаскивая из пластинки какую-то таблетку и кладя её на стол. — Выпей это. Я уставилась на таблетку, пока что не трогая ни её, ни стакан. Маленькая, округлая, белая — ничем не примечательная, обычная. Я никогда не была слишком осторожной или подозрительной, но в последнее время чувствовала себя настоящим параноиком. Я не хотела видеть в Сану врага и постоянно ждать от него каких-то подвохов, но это было выше моих сил. Насколько в жизни должно быть всё плохо, что даже таблетка из рук родного брата теперь кажется чем-то опасным? Не отравит же он меня? Конечно, он этого не сделает. Но смерть и не было единственным, чего я боялась. — Что это? — спросила я, слегка нахмурившись. — Просто выпей, — спокойно повторил он. Его голос был мягкий, почти заботливый, но в этом спокойствии что-то скрежетало. — Я не буду принимать таблетку, о которой ничего не знаю, — сказала я чуть тверже. Я не хотела звучать подозрительно или неуверенно, но голос всё равно дрогнул. Сану не ответил сразу. Пауза затянулась, но потом он всё же заговорил, бросив мне ответ с раздражением и так небрежно, будто я не имела права на беспокойство и просто препиралась с ним без причины. — Успокоительное. Чтобы ты не таращилась на меня так, будто я наброшусь на тебя с ножом, если на секунду отвернешься. — Я не… Скрежет пола заставил меня замолчать. Сану медленно придвинул стул и сел рядом, почти вплотную, развернувшись ко мне всем телом. Его колени сомкнулись вокруг моего стула — одно скользнуло под столом вперед, почти касаясь моих колен, второе — осталось сзади, за моей спиной, будто запирая в клетку. Всё это выглядело небрежно, как будто такая близость была чем-то нормальным, но я знала — между нами уже давно не было ничего нормального. Он сидел рядом — ближе, чем было нужно. Ближе, чем было позволительно для брата и сестры. Так бы подумал любой здравомыслящий человек, но я уже не была уверена, что имею право относить себя к таким. — С бессонницей тоже поможет. Ты же говорила, что подолгу не можешь уснуть, разве нет? — добавил он. Ложь. Или полуправда. Я действительно плохо спала, но никогда не жаловалась, никогда не говорила это вслух. Ни разу. Сану наблюдал за мной с тем странным, вязким вниманием, от которого хотелось свернуться в клубок и исчезнуть. Его взгляд скользнул по моему лицу — на губы, потом ниже — на шею, и снова вверх, как будто он изучал реакцию или же просто… любовался? — Ты мне не доверяешь? Я же уже говорил, что никогда тебе не наврежу. Намеренно. Я думал, что ты это давно поняла… — сказал он тихо, почти ласково, прочесав локон моих волос двумя пальцами. Ему не нужно было повышать на меня голос, чтобы надавить — он прекрасно знал, что и так добьётся своего. Его интонация, показная мягкость в голосе — всё это звучало настолько фальшиво, что скорее напоминало откровенную насмешку: и надо мной, и над тем, что я не в силах пойти наперекор и отказать. Я и сама не понимала, почему так — возможно, я боялась задеть его своими подозрениями, а может быть, мною просто-напросто двигал страх. Он говорил, что жестокость к нашему отцу была вызвана благородным желанием меня защитить, что у него тогда не было другого выбора. И я кивала — что ещё оставалось? Но внутри меня жила тревожная, пробирающая до ужаса мысль: если бы обстоятельства сложились иначе, если бы я стала помехой, Сану поступил бы со мной так же. Скорее всего, он бы даже не дрогнул, как это было и тогда. Что мешает ему меня отравить прямо сейчас? Как будто бы ничего. Несмотря на такие мысли, из губ вырвалось совсем другое: — Доверяю… Слово повисло где-то между желудком и горлом, как тошнотворный комок. Я слабо кивнула, будто для себя же подтверждая то, что сказала. Потому что знала, если скажу «нет» — станет хуже. Отказы и препирания портили ему настроение, а я этого не хотела. Я быстро проглотила таблетку и запила её водой, словно боясь передумать и тем самым всё усложнить. Сану уловил, как я увожу взгляд, и медленно наклонил голову набок — почти лениво, но с таким расчётом, чтобы попасть в поле моего зрения. Он хотел, чтобы я посмотрела. Чтобы не могла больше прятаться за боковым зрением. Когда наши глаза всё же встретились, он расплылся в улыбке. Если бы нужно было изобразить зловещую, киношную улыбку какого-то психопата для фильма ужасов — Сану справился бы без усилий. Он будто плохо контролировал своё лицо, когда дело касалось каких-то эмоции. Мимика всегда выглядела странной: неестественно застывшие черты, запоздалая реакция, напряжение там, где его быть не должно. Иногда я думала, что он был слишком… душевно болен, чтобы выдавать искренние, привычные нормальным людям эмоции. В его улыбках всегда было что-то неправильное. Что-то, от чего хотелось отвести глаза, потому что смотреть слишком долго — жутко. — Я хотел у тебя спросить… — сказал он, не меняя положения головы, всё так же склонив её набок, будто рассматривал меня под необычным углом. — Что? — спросила я, борясь с желанием отвести взгляд. — Если бы пришлось выбирать… — он говорил медленно, почти задумчиво, как будто проговаривал вслух нечто, что было давно обдумано. — С условием, что второй умрёт. Кого бы ты спасла — меня или Минсока? — Что за вопрос?.. — прошептала я так тихо, что едва услышала сама себя. — Выбирай, — резким, почти злым голосом повторил он. Я нахмурилась, переваривая вопрос. Он прозвучал слишком странно — почти по-детски наивно, как будто вырвался из уст ребенка, а не взрослого человека. Почему я должна выбирать? Как вообще этот вопрос пришел ему в голову? Я подумала о Минсоке. О нём всегда думалось легко. С ним мне было хорошо, спокойно, со мной впервые было такое. Он значил для меня много, возможно даже больше, чем я могла признать. Но Сану — это совсем другое дело. Здесь речь не о чувствах, которые приходят и уходят. Он всегда был частью моей жизни. Между нами не просто близость, а общая кровь, память и тайны, которые невозможно забыть, даже если захотеть. Всё то, что связывает сильнее любых слов. И каким бы он ни был сейчас — странным, непредсказуемым, пугающим, я всё ещё видела в нём того самого Сану. Того, кто в детстве играл со мной до темноты во дворе, кто без слов понимал, когда мне плохо. Того, кто однажды встал между мной и нашим отцом — и теперь, по прошествии лет, этот поступок значил даже больше, чем тогда. — Тебя. Я бы выбрала тебя. Ты же мой брат, Сану. Это очевидно, — уверенно сказала я, пытаясь звучать небрежно. Улыбка на лице брата растаяла, будто его маска на секунду треснула, и сквозь эту трещину проступило что-то живое. Настоящая, искренняя эмоция психически здорового человека. Последний раз я видела такого Сану много лет назад, когда мама ещё не ушла от нас, а отец был примером для подражания. Меня это даже немного обрадовало. Он ведь всё ещё что-то чувствует… Но эта его эмоция быстро исчезла, словно он позволил себе её всего на миг, а потом затолкал обратно, вглубь, где она ему не мешает. Он медленно провёл пальцами по краю стола, будто что-то обдумывал или запоминал. — Ты даже не задумалась, — сказал он чуть громче. — Это хорошо. Я хотела спросить, зачем ему вообще понадобился этот вопрос, но слова будто застряли в горле. Сану снова поднял на меня взгляд. В нём мелькнуло что-то странное, похожее на смесь удовлетворения и удивления. Будто он ожидал, что я так отвечу, но всё равно был потрясен. Это было как-то… глупо? Я так думала. Я была уверена, что мой ответ вполне предсказуем. Или… может, я сама, не замечая того, стала относиться к нему так, что он начал во мне сомневаться? Я тут же отогнала эту мысль — слишком неприятной и стыдной она мне показалась. Мне всегда было трудно говорить о чувствах открыто, но разве стала бы я жить с ним после того, как он на моих глазах убил отца, если бы не любила? Я думала, он поймёт это без слов. Ведь я буквально вытерпела всё, что он дал мне, и до сих пор не ушла. — Тогда зачем всё это? — произнёс он глухо, будто говорил сам с собой. В его голосе слышалась досада. — Что? — я нахмурилась, не понимая, куда он ведёт. Он посмотрел на меня с каким-то искажённым, мутным разочарованием, будто я сделала что-то не так. — Ты не выбрала его. И он не выбрал тебя. Значит, всё это — не всерьёз. Я ошибся, — сказал он тише, медленнее, как человек, который просчитался. — Зачем тогда ты всё это сделала? Что — «всё»?.. Я неосознанно напряглась. Сердце едва уловимо дрогнуло и затихло. Слова становились всё более непонятными и всё более пугающими. Я сразу подумала о самом плохом, но быстро отмахнулась от этой мысли, посчитав её чересчур… дикой, чтобы быть правдой. — Сану, что… — начала я, но он перебил: — Он на твоей совести, Соён, — твердо добавил он. Его тон был слегка злой, обвиняющий. — Ты запутала меня. Мир будто замер. Слова дошли до меня неразборчивым эхом, которое пришлось прокрутить в голове несколько раз, чтобы понять смысл. Я уставилась на парня, чувствуя, как реакция пошла впереди меня: пальцы похолодели, дыхание стало тише. Я понадеялась, что меня просто подвёл слух, поэтому переспросила: — Что ты сделал…? — Подай-ка мне молоко, — внезапно попросил он. Я нахмурилась. — Какое, к чёрту, молоко? Ты издеваешься? Сану никак не отреагировал на мою резкость и как-то измученно вздохнул, как будто я действовала ему на нервы, а он из последних сил сдерживался. — Молоко, Соён, — повторил он. Звучало как приказ, за которым стояла цель. Неизвестная мне цель. Я со психом встала и шагнула к холодильнику, с силой дёргая дверцу. Она отозвалась резким щелчком и дрожью по стеклянным полкам, на которых я торопливо стала искать белую бутылку. Но взгляд наткнулся на кое-что другое — чёрный полиэтиленовый пакет, небрежно засунутый вглубь. Что-то в этом уже тогда показалось подозрительным, но я, будто потеряв способность мыслить, машинально потянулась рукой, приоткрывая блестящий от конденсата край. Я почувствовала холодную, липкую влагу, а потом пальцы соскользнули по плёнке — и от движения из пакета вывалилась… рука. Человеческая. Бледная, с сероватым оттенком кожа, посиневшие ногти и пальцы, застывшие в чуть поджатом состоянии, будто в последней судороге. На костяшке шрам, на запястье — родинка. Я сразу узнала эту руку. Минсок. Моё тело отшатнулось прежде, чем я успела что-то осознать. Горло сдавило, дыхание сбилось, в груди всё закололо — я сделала шаг назад, потом ещё, не чувствуя под собой ног, пока не упёрлась спиной в теплую грудь. — Я решил оставить это для тебя. Тебе нравится? — пугающе искренним голосом спросил Сану, двигаясь на меня и толкая грудью обратно, ближе к холодильнику. Я была слишком потрясена, чтобы упираться ногами как следует, поэтому ему с легкость удалось затолкать меня в угол, обратно к полкам. Оперев одну руку на холодильник, парень потянулся второй к пакету и начал заталкивать окоченевшую руку обратно в пакет, заперев меня в клетку между собой и полками. Сначала это было легко и небрежно, но когда я, почувствовав рвотный позыв от вида мертвой плоти, дернулась в сторону, чтобы отойти, Сану мгновенно напрягся и удержал меня внутри. — Что такое? Пару дней назад ты с ним трахалась, минуту назад ела его, а теперь вдруг он вызывает у тебя тошноту? — спокойно, без издёвки спросил он, будто ему действительно было интересно. Слова о «еде» прозвучали тише, чем шум в голове, но дошли до меня пулей, болезненно отзываясь в ушах. Я не помню, как оказалась на полу, как меня начало рвать до дрожи в теле. Всё, что помню — холод под ладонями и кисло-горький вкус во рту, разъедающий горло. Осознание того, что я съела почти целую тарелку человеческого мяса, заставляло судорожно давиться снова и снова, даже когда рвать уже было нечем. Сану отступил, выругавшись о том, что я пачкаю пол, который он помыл совсем недавно, а потом, дождавшись конца моего рвотного приступа, схватил меня за локоть и быстро куда-то потащил. По пути я ударилась обо что-то сломанной рукой, но боль не дошла до меня, застряв в кисти глухим звоном. Ванная встретила меня резким светом и ослепляющей белизной стен. Я моргнула — и тут же получила ледяной шлепок по лицу. Холодная вода ударила в лицо, обжигая разгоряченную от слёз кожу и смывая их вместе с остатками рвотной массы, собравшейся в уголках губ. Я сидела, уцепившись за край ванны, чувствуя, как с лица струится холодная вода, но внутри всё по-прежнему горит и трясется. Грудь тяжело поднималась и опускалась, а в глазах периодически темнело, словно кто-то играл с выключателем и нарочно доводил меня до исступления. Воздух давался с таким трудом, что создавалось впечатление, будто кто-то вогнал мне под рёбра осколок, который внедрялся глубже от каждого вдоха. Через какое-то время Сану закрыл кран. Он наклонился и бережно поцеловал меня в лоб, отодвигая мокрые пряди с лица и заправляя их за уши. — Если бы ты сразу меня послушала, — заговорил он, — если бы ты не цеплялась за него, этого всего не случилось бы. — Ты убил… — голос предательски сорвался, и последние слова вышли наружу тонкими, почти писклявыми от подступающей истерики. Сану резко поднёс палец к моим губам, прервав мои и без того слабые, неуверенные слова. — Нет, не убил, — резким, твердым тоном сказал он, отрицая. — Он запудрил тебе мозги… Я избавил тебя от него. Он больше не стоит между нами, разве ты не рада? Я мог бы просто выбросить его тушу в реку или закопать где-то в лесу, но я дал тебе возможность проститься. Он говорил это без колебаний, так уверенно, будто его слова — единственная истина, в которой нельзя сомневаться. Потом он чуть склонил голову, глядя мне прямо в глаза, и в голосе появилась почти нежная, но искажённая интонация: — Я всё это делаю для тебя, Соён. Всё — ради тебя. Почему ты не можешь этого понять? Слова «ради тебя» повисли в воздухе, как яд. Я слышала их уже не первый раз, но до сих пор не могла принять. В горле стоял ком, и казалось, если я попытаюсь заговорить или закричу, то меня снова стошнит. Он продолжал смотреть мне в глаза, и я вдруг заметила, насколько они у него пустые. Будто всё стало хуже. Его взгляд уже давно не был «жизнерадостным», но раньше в нём хоть что-то проглядывалось. А теперь нет. Его лицо было таким спокойным, таким расслабленным, будто он не притащил меня в ванную после того, как накормил человечиной. Он действительно верил, что делает мне одолжение — я видела это по его глазам. Он не раскаивался; ему, вероятно, даже не казалось это чем-то неправильным. Я знала, что он искренне считал, что убить Минсока — значит освободить меня. Что накормить меня его мясом — это жест близости, высшее проявление любви. Даже странно, почему я всё это так легко поняла. Больной больного поймёт… — наверное, дело в этом. Сану поднялся и подошел к раковине, чтобы взять с полки флакон с таблетками, которые я уже давно принимала по назначению врача. Иногда меня забавляло, насколько он на них полагается. Будто они могли решить все проблемы в этой жизни… На самом деле они просто снимали остроту — избавляли от бреда и видений, что мучили меня после смерти отца. Но эффект быстро проходил, и тогда я снова оставалась наедине со своими тараканами, которые, казалось, разъедали меня изнутри. Сану отвинтил крышку, вытряхнул в ладонь две таблетки и протянул их мне, как делал это уже десятки раз. Он стоял передо мной с привычным выражением лица, как будто всё происходящее — не ужас, виновником которого был он сам, а мой очередной «приступ», который нужно просто подавить лекарством. Я по-прежнему дрожала после холодной воды. Одежда прилипала к телу, насквозь промокшая и ледяная, а кожа саднила от лёгкого прикосновения воздуха. Всё происходящее казалось дурным сном, и эта его привычная, почти ядовитая забота стала последней каплей. Резким движением я выбила таблетки из его рук. Они рассыпались по полу, застучав по плитке сухим звоном. — Думаешь, таблетки помогут мне забыть то, что я видела?! — голос сорвался, стал резким, надтреснутым. — Ты убил человека, Сану! Снова! Ты понимаешь?! Я тяжело дышала, чувствуя, как по груди ходят судороги. Слова вырывались лихорадочно, почти бессвязно, но я не могла остановиться. — Ты всегда твердил, что убил отца ради меня. Что он был угрозой, и у тебя не было выбора. Хорошо, я поверила. Но Минсок? Что он тебе сделал? Он был просто… подросток. Такой же, как и я! Сану не шелохнулся. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, пока таблетки с глухим стуком раскатывались по полу, теряясь где-то в углах ванной. Он просто смотрел на меня, спокойно и внимательно, будто ждал, пока я выговорюсь, будто всё это было не вспышкой отчаяния, а обычной истерикой, которую он научился пережидать. И только когда я замолчала, отрывисто переводя дыхание, он присел на корточки рядом с ванной и тихо, почти ласково заговорил. — Моя бедная, наивная сестра… — с тенью жалости протянул он, протягивая ко мне руку. — Этот мальчишка тебя использовал. Я это видел, а ты — нет. Потому что ты слишком доверчивая и невинная, чтобы распознавать таких, как он. Он чуть склонил голову набок, внимательно вглядываясь в моё лицо. — Знаешь, что он сказал мне в конце? Умолял отпустить. Говорил, что если я его пощажу — он сразу бросит тебя, ведь ты ему не нужна. Прямо так и сказал. А ещё сказал, что вас связывал только секс, — тяжело вздохнув, Сану добавил: — Не было там любви, Соён. Понимаешь? Он сделал короткую паузу, давая словам провалиться в меня поглубже. — Всё ещё думаешь, что он был невинен? — осторожно добавил он, изучая мою реакцию. Сану не приближался, не настаивал на ответах — просто сидел рядом, создавая иллюзию спокойствия и защиты. В его голосе не было ни гнева, ни упрёка. Только тонкая, тягучая жалость и желание убедить. — Я избавил тебя от него. Потому что люблю тебя. Потому что больше никто о тебе так не позаботится. Ни один из них. Только я, Соён, — он чуть помедлил, словно подбирая слова, и продолжил: — Я расстроил тебя, знаю. И мне жаль. Правда жаль. Но иначе было нельзя. Ты забудешь его, а я останусь здесь, с тобой. И, может быть, когда-нибудь ты поймёшь, что я сделал всё правильно. Я молчала. Не потому, что сказать было нечего — просто сил уже не осталось. Грудь сжимала боль, но я проглотила ком, вставший поперёк горла, загнала внутрь все всхлипы и рыдания, что рвались наружу. Старалась не дать ни звука, ни слезы. Правда подступала медленно, слово за словом, как ледяная вода, растекающаяся под кожей. Я никак не могла принять то, что Сану действительно убил его… И самое ужасное, что всё это из-за меня. Минсока больше нет. Его рука лежит в нашем холодильнике, среди обычной еды, рядом с банками с соусом, и я видела её слишком ясно, чтобы сомневаться. Но где-то в глубине душе я всё ещё надеялась, что Минсок напишет или позвонит, а всё это просто окажется злой шуткой. Но я понимала, что этого не будет. Какова вероятность, что Сану ограничился только рукой и оставил Минсока в живых? Зная моего брата — по нулям. Я даже не понимала, когда он успел всё это провернуть. Насколько безрассудным надо быть, чтобы поймать и убить человека за одну ночь? Наверное, родители Минсока уже подали заявление в полицию и вовсю ищут его. Я могла только представить, каково им… — Солнце, ты меня слышишь? Давай примем таблетки, хорошо? Тебе это нужно, — ровным тоном сказал он, снова высыпая себе на руку две капсулы и поднося их к моим губам. На этот раз я проглотила их. Гнев утихал, но не потому, что я простила или согласилась; просто разум был слишком занят, и мне не хватало сил снова огрызаться или вступать с ним в спор. Пока я зависала в своих мыслях, Сану вытащил меня из ванны, подняв с такой легкостью, словно я ничего не весила. Он отнес меня в спальню и осторожно уложил на кровать, опустив на мягкий матрас. Потом выпрямился, провёл рукой по покрывалу, будто что-то приглаживая, а затем направился к моему письменному столу. Несколько секунд он просто стоял, разглядывая лежащие на нём вещи, будто пытался выбрать, с чего начать. Потом, без спешки, выдернул из розетки шнур зарядки, аккуратно намотал его на пальцы и взял мой ноутбук. Затем огляделся по комнате, окинул взглядом прикроватную тумбочку, полки, подоконник, будто искал что-то ещё. И только спустя секунду, по выражению его лица, я поняла: он вспомнил, что мой телефон остался на кухне. — Это тебе не понадобится, верно же? Поспи пока, — сказал он, торопливо покидая мою комнаты. Он вышел, не глядя на меня, и дверь мягко закрылась. Несколько секунд стояла тишина, а потом раздалось глухое щёлканье металла. Меня будто обдало холодом. Он запирал дверь. — Сану? — позвала я, но голос сорвался, и вместо громкого слова вышел хриплый полушёпот. Вместо ответа — очередной щёлк. Ещё один поворот ключа. Я сорвалась с кровати и бросилась к двери, ударяясь плечом, дёргая ручку и чувствуя, как поднимается паника. — Сану! Открой дверь! — выкрикнула я, ударив ладонью по дереву, так что в пальцах болезненно зазвенело. — Не кричи, — отозвался он через дверь. — Я открою… потом. Отдохни пока, а вечером я принесу тебе ужин. Пожалуйста, Соён… — тихо проговорил он, будто искреннее умоляя меня пока успокоиться и не шуметь.

•

Юна

•

Он лежал на полу уже несколько часов — без движения, с широко распахнутыми глазами, словно в последний миг пытался что-то разглядеть в темноте, а может, смотрел прямо на меня. Сану даже не подумал отвернуть его голову или хотя бы закрыть веки. Это было похоже на издевку: я не могла пошевелиться, чтобы отвести взгляд, не могла даже отвернуться как следует — цепь, вгрызающаяся в мою щиколотку, тянулась максимум на метр от стены, не позволяя мне отползти в дальний угол, подальше от трупа. Я не знала, за что он его убил. В любом другом случае мне, наверное, было бы по-настоящему жаль этого мальчика; я ведь всегда была эмпатична и пропускала всё через себя, принимая близко к сердцу. Но сейчас во мне не осталось ни жалости, ни сострадания — только оцепенение. Всё, о чем я могла думать прямо сейчас — его глаза: мёртвые, стеклянные, выцветшие, они неотрывно смотрели на меня, словно обвиняя или умоляя о том, чего уже нельзя было исправить. Под ним давно уже расползлась тёмная лужа — густая, с маслянистым блеском, растянувшаяся бордовым кругом на пленке, которую Сану предусмотрительно постелил. Наверное, это был не первый его опыт… Кровь натекла даже за край, медленно впитывалась в бетонный пол, темнея, становясь гуще и превращаясь в чёрное пятно, которое невозможно было не заметить, даже если бы я закрыла глаза. В воздухе стоял тошнотворный, тяжелый металлический запах, смешавшийся с пылью и сыростью, что царили в подвале. Грудь сжималась от тошноты, а внутри всё скручивалось в узел от каждого выдоха. Из-за долгого пребывания в неподвижном состоянии я больше не чувствовала ни пальцев, ни ступней, цепь казалась ледяной, а воздух — неподвижным, как в могиле. Я прижалась к сырой стене, насколько позволяла цепь, стараясь отползти от тела подальше, хотя и понимала, что дальше уже некуда. Где-то наверху, за тяжёлой деревянной дверью, раздался слабый скрип — будто кто-то прошёл мимо или просто пол отозвался на движение. Может, это был Сану, а может, пол скрипел от старости сам по себе. Каждый такой раз я ловила себя на странной, почти болезненной мысли: пусть бы он уже спустился. Пусть бы убрал его отсюда. Или хотя бы закрыл ему глаза или отвернул, чтобы он больше не смотрел на меня. Потому что если мне придётся провести с этим телом ещё один час, я больше не смогу мыслить здраво. Наконец, спустя несколько мучительно долгих часов, я уловила торопливые шаги, гулко отдающиеся по деревянным ступеням — Сану возвращался, и, по тому, с какой скоростью он спускался, было понятно, что настроение у него, похоже, не из лучших. Я надеялась, что он спешит сюда, чтобы наконец избавиться от тела, но мои ожидания оказались наивными. Он подошёл ко мне вплотную, не удостоив взглядом ни меня, ни труп на полу, и бросил у моих ног какой-то мягкий пакет. — Настроение дрянь, так что, если хочешь дожить до завтра без проблем, просто сиди тихо и не мешай, — бросил он сдержанным, напряжённым голосом и начал торопливо вываливать содержимое пакета: несколько коробок краски для волос, перчатки, флакон с проявителем. Я молча кивнула, слишком озадаченная, чтобы задать хоть один вопрос. — Сними это, — сказал он, кивая на мою одежду. — Нет, пожалуйста… — прошептала я, решив, что понимаю, к чему он клонит. Он поднял бровь и всплеснул раздражением. — О, господи… Не буду я тебя трахать. Пока, — перебил меня он. — Я дам тебе свою футболку. Сними это. Это одежда Соён, я не хочу пачкать ее в краске. Растерянная, но послушная, я медленно стянула с себя рубашку, тут же прикрывая грудь руками. Холодный воздух подвала ударил по оголенной коже, вызвав табуны мурашек по всему телу. Сану не проявил ни малейшего интереса. Он молча стянул с себя футболку и небрежным движением накинул её мне через голову. Ткань была мягкой, тёплой, пахнущей его телом и выцветшими остатками мужского парфюма. Я мельком взглянула на его голый торс, неосознанно задержавшись глазами на подтянутой груди и рельефном прессе, каждую впадинку которого я знала как свои пять пальцев. Всё это казалось крайне неуместным сейчас, но внутри всё равно что-то кольнуло — будто бы тоска, смешанная с обидой. Пока я пыталась понять, к чему мне готовиться, Сану уже открывал коробки с краской, выдавливая содержимое тюбиков в миску.

***

Спустя пару часов от моего блонда не осталось и следа. Теперь волосы были темно-каштанового, почти чёрного цвета. Сама в такой цвет я никогда бы не покрасилась, но в данных обстоятельствах это было самое гуманное, что Сану мог со мной сделать. Его пальцы временами впивались в мои влажные волосы, пока он сушил их феном, и хотя боль отдавала в голову, я не жаловалась — боялась, что это может разозлить его ещё сильнее. Закончив с волосами, он отодвинул все ведра с водой, бумажные полотенца и сам фен, сел рядом и обхватил моё лицо руками, внимательно рассматривая и будто оценивая плоды своих стараний. По его изумленным, почти восторженным глазам я поняла, что ему нравится. Он вернул мне топ: — Переодевайся, — сказал он и, не давая мне и вздохнуть, вынул из сумки чёрный маркер. Две точки — над бровью и под губой. Зачем и почему? Я не знала. Он ставил их без единого слова, сосредоточенно и аккуратно, будто завершал картину, которую давно вынашивал в голове. Потом вытащил из кармана штанов маленький флакон и брызнул из него мне на шею, потом — на волосы. Что-то ванильное, знакомое — он уже так делал. Как жаль, что тогда я не посчитала это чем-то подозрительным. Любовь слепа… Я не сопротивлялась. Уже не могла. Пусть делает, что хочет, лишь бы не убивал. Жить, как бы ни было мерзко это существование, всё ещё хотелось. — Я не хочу нарушать наш порядок, — тихо сказал он, не отрывая взгляда. Его голос был странно ровным, почти задумчивым, словно он рассуждал не со мной, а с самим собой. — Между мной и Соён всегда была граница. Я не могу переступить её, пока она сама не позволит. Но ты… ты можешь дать мне то, что пока не может дать она. Я провела дрожащей рукой по волосам — теперь они были не мои. Её цвет. Её родинки, перенесённые на моё лицо. Её одежда, впитавшая запах чужой жизни. Он и правда постарался. Меня пробрало холодом, когда я осознала всю глубину его безумия, извращённой смеси любви и одержимости, в которой он захлебывался. Мне стало противно даже от собственного дыхания, от мысли, что я теперь — часть его мерзкого ритуала и попытки вдохнуть сестру в моё тело, словно я была куклой в его руках. Сану слегка откинулся назад, оценивающе оглядывая результат. На лице его мелькнула удовлетворённая, короткая улыбка. Но затем выражение лица изменилось. Глаза потемнели, в них вспыхнуло что-то злое, обиженное. Он застыл, уставившись на меня так, будто внезапно заметил во мне что-то, что ему не понравилось, — а потом склонился ближе, и в тусклом свете лампочки я увидела, как сузились его зрачки. — Моя Соён… — тихо проговорил он, медленно обхватывая рукой моё горло. — Ты почти такая же красивая, как она… Он назвал меня её именем так нежно, почти шепча, как будто это слово было для него молитвой. В его голосе не звучало ярости, он не был взвинчен или агрессивен — наоборот, он был спокоен, убаюкивающе мягок, но в этом спокойствии было то, от чего у меня внутри всё скручивалось от ужаса. Он…больной? Он на самом деле верил, что я — она. Что я стала той, кого он не смел коснуться в реальности, но мог «воссоздать» здесь, в этой темной яме, где мораль и законы больше не имели значения. Я сидела, будто прикованная не только цепью, врезавшейся в лодыжку, но и его взглядом — тяжёлым, проникающим, обнажающим до самой души. Он смотрел на меня так, словно пытался вывернуть меня наизнанку и проверить, насколько я соответствовал его больной фантазии, которую он выстроил в своей изломанной голове. Он искал её в моих чертах, в моей коже, пытался найти в моих глазах её взгляд. В каждом моем жесте искал след той, которую запретно любил и жаждал, но никогда не имел. И только теперь до меня стало по-настоящему доходить, насколько всё это глубоко. Насколько сломано. Я была с ним. Я спала с ним, гуляла, смеялась, целовала — и всё это время даже не догадывалась о его наклонностях. Неужели я настолько была слепа к очевидному? Отвратительно… Маленькая Соён… Она всегда казалась немного странной — отстранённой, нервной, будто всё время ходила по краю чего-то, что я никак не могла понять. Я считала это последствиями травмы, той, о которой он говорил мне с мрачной горечью: мол, их отец был чудовищем, и только он, любящий старший брат, защищал её. И я верила. Я действительно верила. Но теперь я поняла, что дело совсем не в отце. С этой мыслью мне стало не по себе. За неё. За ту, что наверху, в стенах этого же дома, живёт, ничего не подозревая — или подозревая всё, но давно потеряв способность бороться. Я не знала, что именно он сделал с ней — или не сделал, — но пока я отчетливо чувствовала, что он держит себя на поводке. Пока. По какой-то своей извращённой этике он ещё не пересёк ту черту, которую сам себе установил. И по тому, как он смотрел на меня, используя как подмену, — я понимала, что его терпение на грани. И если бы я тогда знала хоть малую часть этого, я бы ни на секунду не колебалась. Я подняла бы тревогу, написала бы заявление в полицию, умоляла бы органы опеки спасти девочку от брата, который любит её так, что это стало угрозой. — Я хочу, чтобы ты отзывалась на её имя. Поняла? — строго сказал он, оторвавшись от меня на минуту, чтобы взять с полки презерватив. Дальше всё растворилось в вязкой, мутной жиже воспоминаний — омерзительных, как старый кошмар, который поутру хочется поскорее забыть. Его необузданное, почти звериное возбуждение вспыхивало от одного лишь взгляда на её одежду, на волосы, которые он никак не мог перестать трогать. Он вгрызался мне в шею с какой-то истеричной яростью, будто пытался вобрать в себя её след и слиться воедино с ароматом ее духов. Уже этого было достаточно, чтобы свести меня с ума. За всё время наших отношений я никогда не видела его таким — голодным, одержимым, обезумевшим, будто сам рассудок его покинул. Это было не желание — это была лихорадка, навязчивый бред. Стоило представить, что творилось у него в голове в те моменты, когда он с тупой яростью вколачивался в меня, будто хотел пробить ту невидимую стену, что отделяла его от неё, — и меня подташнивало от одной этой мысли. Это было ужасно. Несмотря на чувства, которые связывали нас совсем недавно, я не ощущала ни капли возбуждения, ни тени желания — лишь холодную, звенящую пустоту внутри. Всё из-за ясности, что внезапно и беспощадно прорезала сознание: он хотел не меня… это всегда была она. Всё это время он жаждал свою сестру, а не меня. Я стала для него удобной заменой, в которую он пытался вдеть облик желаемого. И чем глубже я уходила в воспоминания, тем яснее всё складывалось в жуткую, болезненную картину. Теперь я понимала смысл его просьб надеть именно ту кофту, которую я считала нелепой; использовать духи, от сладости которых у меня кружилась голова; заплетать волосы в непривычную для меня косу. Тогда я думала: ну что ж, фетиши бывают странными — чем чёрт не шутит? Я принимала это с иронией, как причуду любимого. А оказалось, что это были звоночки, которые я в упор не замечала. Я сидела, чувствуя, как реальность трескается, будто лёд под ногами. Всё, что я когда-то принимала за любовь, обнажилось в своём настоящем, уродливом виде — любовью это никогда не было. Это было одержимостью. И не мной. Соён была его центром, его больной осью, вокруг которой он крутил и меня, и себя самого. Я просто случайно оказалась рядом. Теперь мне было тошно даже от собственных воспоминаний. Те моменты, когда он казался особенно нежным — всё это были чужие крохи, поданные мне со стола, как голодной собаке. Он не смотрел на меня — он смотрел всегда сквозь. Через мои глаза он искал её взгляд. Целовал мои губы, представляя её голос. Он гладил мои волосы и, возможно, шептал в голове её имя. Я чувствовала себя преданной — не только им, но и собой. Ведь я это позволила. Жила с этим, спала рядом, делила кровать и переживания. И всё ради чего? Чтобы в один момент осознать, что моё имя никогда не звучало у него в мыслях с настоящим чувством, как это было у меня. Теперь же он видел во мне завершённую работу. В его глазах не было желания ко мне — только маниакальное удовлетворение от того, что он, наконец, воссоздал образ своей сестры. Даже его повадки изменились. Обычно он был груб в постели, иногда жесток, но теперь его руки очерчивали мои изгибы с таким трепетом, будто им всегда была присуща эта нежность. Его пальцы скользили по коже осторожно, даже почтительно, словно он прикасался к чему-то хрупкому, что очень боялся разрушить. Он чуть замедлился и надавил на поясницу, заставив меня прогнуться сильнее, и медленно запустил руку под край топа, приподнимая ткань и обнажая ещё больше спины. Его ладонь мягко скользила вдоль рёбер, задевала грудь, будто он изучал меня заново, но с тем мнимым вниманием, которое раньше ему было не свойственно. Я не видела его лица, но знала, что он сосредоточен так, как никогда не был. Его глубокие толчки сопровождались мёртвым молчанием, будто он боялся отвлечься от образа, который так старательно удерживал в голове. Я знала, что в этот раз он выбрал эту позу не случайно. Со спины, в её одежде, с её запахом и этими тёмными волосами, распущенными по плечам, я стала её точной копией, которую он боготворил. Погрузившись с головой в свою больную похоть, он наклонился, отдёрнул ткань с моего плеча и медленно впился в кожу зубами, как будто был настолько возбужден, что не мог себя контролировать. Он сжал зубы так крепко, что от боли у меня сбилось дыхание и намокли глаза, но я не издала ни звука. Я лежала молча. Считала удары своего сердца и количество его толчков, которые уже успели стать болезненными. Впитывала тишину между звуками. Это оцепенение не было ни защитой, ни слабостью — просто реакцией тела, которому больше нечем защищаться. Я только и ждала, когда он закончит и уйдёт, оставит меня одну, чтобы я могла переварить всё это в тишине и покое. Он дышал тяжело, рвано, почти в такт движениям. Я знала — осталось недолго. Ещё немного, и всё это закончится. Время ползло. Каждый вдох, каждый звук казался невыносимо громким, а минуты ожидания тянулись мучительно долго. И когда я уже перестала чувствовать собственное тело, пришёл последний, резкий толчок. Он вошёл до предела с протяжным, похожим на рычание стоном и замер, навалившись всем весом и осыпая мою макушку горячим, влажным дыханием. Чувствительность обострилась настолько, что я отчетливо ощущала, как внутри пульсирует его член и каким горячим, почти обжигающим он был. Всё его тело было таким. От такого контраста с подвальной прохладой кружилась голова. Я не шевелилась. Лежала в тишине, ждала, когда он отступит, прислушиваясь к его дыханию. И когда он это сделал, когда резкий холод мгновенно занял место его потного, жаркого тела, — по коже сразу же прокатилась волна колючих, бодрящих мурашек. Сану с усталым вздохом заправил штаны и сел, завязывая наполненный презерватив слегка дрожащими руками. Его спина и шея блестели от пота, а уши приобрели тёплый, почти багровый оттенок. Если бы я не знала его, могла бы подумать, что он смущен. Я медленно опустила юбку, прикрываясь с равнодушной небрежностью, и села позади, стараясь собрать мысли воедино. Усталость вязла в нём — и это был мой шанс. Я могла использовать её. — Сану, можно мне наверх, в душ?.. — произнесла я тихо, будто мимоходом, делая голос мягким и уязвимым. — Из ведра мыться совсем неудобно… Он фыркнул. — Я, по-твоему, дурак? — его голос стал жёстким. — Стоит мне вывести тебя наверх, и ты сразу же начнешь орать. Не так? — Я не… — запнулась я, нервно выдыхая. — Нет. Я не буду кричать. Обещаю… Я просто хочу в душ. Нормальный душ, — чуть тверже сказала я.

•

Соён

•

Я долго не могла успокоиться — слёзы катились по лицу без передышки, а кожа от их соли покраснела и начала жечь. Простыни намокли от моей одежды и стали такими же холодными, но у меня не было сил, чтобы переодеться. Несколько раз я поворачивалась к окну, разглядывая железные прутья, закрывающие стекло снаружи — они не оставляли мне и шанса на побег. Комната превратилась в клетку, из которой, казалось, не было выхода. Но так ли хотела я выйти? Не знаю. Куда бы я пошла? Наверное, в ближайший полицейский участок… Но что потом? Что будет, если Сану арестуют? Одна, без семьи и работы — я бы не выжила без него. Я тяжело вздохнула. Казалось, чем больше я думала, тем сильнее загоняла себя в угол. Но даже если забыть о себе, разве я могла желать ему такой судьбы? Как я могла отправить его за решётку? Он совершил много ошибок, но всё ещё оставался тем же человеком, который делился конфетами и играл со мной, когда я болела, а родителей не было дома. Я вспоминала, как однажды упала с его велосипеда и содрала колено — он тогда вылил на рану почти всю зелёнку, дул на неё и дёргался каждый раз, когда я морщилась от боли. Мне тогда было лет пять, но я помню всё: как от бинта пахло аптекой, как он сидел рядом на полу и держал меня за руку, пока я плакала. Помню его лицо — испуганное, серьёзное, взрослое, несмотря на то, что он сам тогда был ребёнком. Он извинялся, что не поймал меня, хотя должен быть ругаться и злиться, ведь я сама решила, что справлюсь без его страховки. Почему-то я отчетливо запомнила именно тот день. И почему-то вспомнила об этом именно сейчас, когда между нами всё стало так сложно… Но таких моментов было много — размытых, как старые фотографии, но всё ещё живых в памяти. И всё это не укладывалось рядом с тем, что происходило теперь. Как будто в его голове было два Сану, тот, из детства, — и тот, который запер меня здесь. Но ведь они один и тот же человек. Просто… изменившийся. Выплакавшись и погрязнув в воспоминаниях, я не заметила, как провалилась в сон. Он был густым, вязким — из неясных обрывков, с чужими голосами и расплывчатыми лицами. Всё путалось, перетекало одно в другое, словно размытые кляксы на холсте, в которых невозможно было различить ни форм, ни смысла. Я проснулась в темноте. За окном уже была ночь — или, может, ещё только поздний вечер. Время потеряло форму. Внутрь сразу закралось ощущение, что я проснулась не в своей постели, а в каком-то другом месте, только очень похожем. Воздух казался затхлым и слишком плотным, как будто им давно никто не дышал. Из тишины меня вырвал чавкающий, глухой звук, доносящийся откуда-то сбоку. Словно кто-то рядом смачно жевал что-то мягкое. Я медленно повернула голову и увидела, что рядом со мной кто-то лежит. Но не Сану. Кто-то меньше. Когда глаза чуть привыкли ко мраку, я узнала его. Минсок. Он лежал на боку, лицом ко мне, почти впритык, и двигал челюстью. Его глаза были открыты, но взгляд был мутным и стеклянным, как у мертвеца. Он жевал… мои волосы. Его губы двигались быстро, машинально, будто он даже не осознавал, что делает. Я закричала и пнула его, в ужасе оттолкнув и хватаясь за свои волосы. Он не отреагировал. Лежал теперь неподвижно, с застывшим взглядом и без дыхания. Мёртвый? Но… он только что шевелился, жевал. Его губы теперь были плотно сомкнуты, будто успевшие окоченеть. Я дёрнулась назад, утягивая за собой одеяло, и оно соскользнуло, обнажая его левую руку. Точнее, то, что от неё осталось. Плоть обрывалась резко, на уровне локтя, словно её вырвали с корнем или грубо отрезали каким-то тупым ножом. Ни кисти, ни предплечья — только рваный, багровый край, сочащийся тёплой, густой кровью. Она текла на простыню и расползалась в пятно, становясь всё темнее и наполняя комнату удушливым запахом металла. В тусклом лунном свете она казалась чёрной, вязкой и блестящей, словно нефть. Мне стало трудно дышать. Я упала с кровати и в слезах отползла к стене. Голова закружилась, а из горла вырвался ещё один крик, утопившийся в рваных всхлипах и оттого ставший на порядок тише. Внезапная вспышка света озарила комнату и почти болезненно ослепила мои глаза, пока я жадно хватала воздух, не замечая ничего вокруг. Ко мне подскочил Сану, и я, будто вынырнув из чужого сна, схватилась за него, плача и трясясь так сильно, будто у меня вот-вот остановится сердце. — Тшшш… Это просто кошмар, Соён. Просто кошмар. Я вжалась в него, как ребёнок, судорожно хватая воздух и дрожа всем телом, не в силах ни говорить, ни думать. Комната всё ещё казалась чужой, но потом я обнаружила, что всё ещё лежу на кровати, хотя… должна быть на полу. Выходит, это и впрямь был кошмар. Мне всё это приснилось. Эта мысль помогла мне успокоиться, но тело всё ещё трясло. Сану молча укачивал меня какое-то время, а когда я немного притихла, тишину прорезал его хриплый голос: — Поспать с тобой? Его голая тёплая грудь завибрировала у меня под щекой, а слова отозвались низким гулом, от которого я вся покрылась мурашками. Я лишь слегка кивнула и прижалась к нему сильнее, чувствуя, как дрожь в теле постепенно проходит.

***

С тех пор прошло почти две недели. Я немного оправилась от шока, но Сану всё ещё не выпускал меня из комнаты. Он взял отпуск, полностью отгородившись от внешнего мира, и взял на себя заботу обо мне — приносил еду трижды в день и следил, чтобы я не забывала принимать таблетки. Теперь все блюда были только из рыбы или морепродуктов, так как вид любого мяса вызывал у меня тошноту и вспышки истерики. Сану прекрасно это понимал. Я не оставляла своих попыток убедить его, что могу позаботиться о себе сама, что не доставлю ему хлопот, и меня уже можно выпустить за порог этой комнаты. Но он лишь мягко отмахивался, каждый раз переводя всё в шутку. Говорил, что мне нужно восстановиться, а значит не стоит никуда торопиться. Хорошо ещё, что к моей комнате примыкала отдельная ванная. Иначе мне пришлось бы ходить и в душ, и в туалет строго по расписанию. Иногда до меня доносились приглушённые звуки, будто бы Сану приводил кого-то и тихо разговаривал с этим человеком у себя в комнате. Поначалу мне показалось, что это могла быть Юна, но почти сразу я усомнилась, потому что… ну, её обычно было куда больше — она говорила громко, с заразительным смехом и лёгкостью, а здесь всё звучало иначе. Сдержанно, неразборчиво и очень тихо. Я решила, что ошиблась. Слишком уж отличалась манера речи. Да и расстались они, насколько я знала. Всё было относительно спокойно — до того самого дня, когда дверь резко распахнулась, и в комнату ворвался Сану. Я вздрогнула, сжалась в угол кровати, почти рефлекторно поползла назад, как только услышала его тяжёлые, гневные шаги и торопливый, злой лязг ключа в замочной скважине. — Что это, мать твою?! — рявкнул он, нависая надо мной и размахивая телефоном перед лицом. На экране — входящее сообщение: «Привет, Соён. Это мама. Я на следующей неделе возвращаюсь в Корею. Хочу встретиться, если ты, конечно, не против?.. Я только сейчас узнала, что ваш отец, оказывается, уже давно числится пропавшим без вести. Мне жаль. Где ты сейчас живешь? В том же доме или тебя забрали? Сану с тобой или вас разделили? Не медли с ответом, пожалуйста. Я очень волнуюсь». Я в замешательстве подняла взгляд на Сану и тихо покачала головой: — Я не знаю… — Ты не знаешь? — процедил он сквозь едкую усмешку, опуская голову. Его лицо словно перекосило от напряжения. Улыбка — нервная, натянутая, будто неумело приклеенная к дрожащим губам. Дыхание у него было сбитым и тяжелым, а руки и плечи подёргивались, словно тело не слушалось его в приступе злости. Внезапно он резко занёс руку и со всей силы швырнул телефон в стену. Тот со звоном и треском вдребезги разлетелся. — Ты не знаешь?! — взорвался он. — Как ты можешь не знать, если она тебе пишет?! Откуда у неё твой номер?! Ты с ней общаешься за моей спиной, да?! После всего, что она сделала?! От звука его голоса внутри всё сжалось. Сердце, казалось, замерло, словно перестало биться от одного только его крика. Наверное, я впервые видела Сану настолько агрессивным… Мне и так было страшно рядом с ним, но сейчас этот страх стал животным, парализующим тело. Я не успела даже вскрикнуть — он резко схватил меня за лодыжку, рывком дёрнул на себя, и, расположившись между ног, сомкнул пальцы на моём горле и сдавил. Так сильно, что я сразу начала задыхаться. В горле запершило, в глазах заплясали чёрные пятна. Я судорожно хватала ртом воздух, которого не хватало, и в панике, срываясь на всхлипы, пролепетала: — Сану, я правда не… не знаю… Он наклонился ближе, и я увидела, как у него дёргается веко. Улыбка, если это вообще можно было назвать улыбкой, расползалась по его лицу болезненной, неестественной гримасой, как будто мышцы уже не слушались его, и он сам не до конца понимал, что делает. — Ты врёшь, — шепотом сказал он, всё ещё улыбаясь, почти смеясь, из-за чего его тон был почти издевательским. — Она бы не посмела написать тебе, если бы не знала, что ты ответишь. Она знает. Ты разговаривала с ней, да? Скажи мне… Он дрожал от напряжения и ярости, а я — от страха и нехватки кислорода. Комната расплывалась перед глазами. К горлу подступала тошнота, в голове звенело, а в лёгких всё сильнее нарастала боль — тупая, удушающая, как будто внутренности сдавливали прессом. — Ты врёшь… — повторил он, но уже слегка дрогнувшим голосом, в котором было больше растерянности, чем угрозы. — Она бросила нас, бросила тебя, а я — нет… Ты хочешь к ней вернуться? Разве тебе плохо живется со мной, Соён? Я всегда делал для тебя всё, разве этого мало? На секунду мне показалось, будто он засомневался в том, что делает. Его пальцы дёрнулись, и сила в них на мгновение ослабла, позволяя мне поймать немного воздуха. Но передышка продлилась недолго, и потом рука снова сжалась, словно он хотел отпустить, но передумал… или что-то его остановило. Я чувствовала, как пальцы всё сильнее, почти до хруста сдавливали моё горло. Перед глазами всё плыло, а кожа под его ладонью горела. Воздух ускользал от меня. Мир стянулся до одной точки — его лицо. Он смотрел на меня со странной смесью ярости, обиды и страха в глазах, будто что-то его сильно ранило, но он упорно в это не верил. — Ты должна быть только со мной… — выдавил он почти шёпотом, и голос его надломился. — Если уйдёшь к ней… я повешусь. Он резко отпустил. Я хрипло вдохнула, хватая воздух и кашляя, будто только что вынырнула из воды. В глазах рябило, в ушах стоял звон, но я всё равно видела, как он отступает назад — медленно, как будто всё ещё сомневаясь. Его руки дрожали. Губы побелели. Он опёрся о стену, сполз вниз и закрыл лицо ладонями, тяжело дыша. И вдруг — короткий, надтреснутый смешок. Он засмеялся, но этот смех быстро иссяк, захлебнулся где-то в горле и почти сразу распался, перетекая в сдавленные всхлипы, глухие и рваные, будто его душу выворачивало изнутри. Я сидела на краю кровати, сжавшись, как пружина, и не двигаясь. И что теперь я должна сделать? Он только что чуть не задушил меня, а теперь сидит и рыдает так, что у меня сердце щемит. Я вздохнула и, будто преодолев невидимую грань, медленно сползла на пол, осторожно подползая к нему на коленях. Горло всё еще саднило от удушья, а кожа помнила горячую боль от его ладоней, но я отодвинула это в сторону. Переступила через всё — через страх, через обиду, через горечь. И несмело протянула руку, положив её на его колено. — Сану, пожалуйста… — прошептала я едва слышно. Голос предательски дрогнул, но я продолжила: — Успокойся. Я никуда не уйду. Откуда ты это взял?.. Он не ответил. Не поднял головы. Только судорожно втянул воздух, продолжая давиться всхлипами. Я заметила, как он сжался в комок, как прятал лицо от меня — и от этого зрелища внутри поднималось нечто тяжёлое. Жалость. Такая, от которой хотелось заплакать. Мне казалось, что я слышу, как у него стучит сердце — быстро и сбивчиво, будто готовое выпрыгнуть из груди. Он дрожал, почти задыхался, но не мог остановиться. Я смотрела на него, и в груди нарастала тревога, но будто с оттенком злости — не на него, а на то, во что мы оба превратились. На это недоверие, эти слёзы, эти слова, из-за которых всё всегда становилось только хуже. — Сану, перестань… Я правда не знаю, почему она мне вдруг написала. Я обижена на неё так же, как ты. Как я могу с ней общаться? — чуть тверже сказала я, слегка подтолкнув его колено рукой, чтобы он, наконец, поднял голову. Он долго не отвечал. Молчание между нами стало почти осязаемым, давящим — на плечи, на голову. Я уже начала думать, что он так и останется в этой истерике, как бы я ни старалась его достучаться, но потом, медленно, будто с огромным трудом, он поднял голову. Его глаза были покрасневшими, мокрыми, цвет радужки стал светло-голубого оттенка, будто та яркая бирюза выцвела из-за слез. Он смотрел на меня с такой беззащитностью и обидой, что я на секунду почти поверила, будто он действительно страдает из-за меня. Что всё, что произошло — просто вспышка боли, паники и отчаяния, а не очередной приступ агрессии на фоне его расстройств. Он глубоко вздохнул, успокаиваясь, и тихо спросил: — Ты встретишься с ней?.. Я покачала головой в отрицании и вздохнула. — Зачем мне это? Я не общалась с ней и не видела её много лет. Пусть и дальше так будет, — сдержав паузу, я тихо добавила: — Но на сообщение надо было ответить… Она же ждет, наверное. — Нет, — резко бросил Сану, почти заставив меня вздрогнуть. — Она ничего не ждет, Соён. Ей плевать на тебя. И на меня. Мы с тобой одни, мы — семья только из двух человек. И эта старая сука не станет здесь третьей лишней. Когда напряжение чуть спало и молчание стало неловким, Сану, заметив мой мимолетный взгляд на разбитый телефон у стены, снова заговорил: — Забей на него. Завтра куплю тебе новый.

***

В один из тихих вечеров, когда в комнате стояла спокойная полутьма, а я, лёжа на кровати, с головой ушла в книгу, тишину внезапно нарушил тихий поворот ключа в замке. Дверь медленно отворилась, и на пороге показался Сану с большим подносом в руках. Я удивлённо подняла глаза — он ведь уже приносил ужин совсем недавно, не больше двух часов прошло. — Я приготовил маршмеллоу с шоколадом… Может, поедим вместе? — почти застенчиво, будто неуверенно спросил он. Его простые, домашние слова пробились сквозь мою усталость и полностью завладели вниманием, отодвинув все тревоги, словно их и не было. Я не могла отказаться от такого. Он знал меня слишком хорошо. Знал, какие фразы размягчают меня, какие запахи вызывают воспоминания, какие вкусы возвращают доверие. Особенно еда… Та самая, за которую в детстве я была готова продать душу. И теперь, хоть я и понимала, что за этими жестами может стоять больше, чем просто забота, — что это мог быть способ усыпить мою бдительность, отвлечь от обиды, смягчить острые углы, которые он сам же и создал… — всё же сил сопротивляться не осталось. Когда я попробовала десерт, всё вокруг на миг будто исчезло. Хрустящее печенье, покрытое растаявшими маршмеллоу и струящимся шоколадом, будто вернуло меня в детство. Я ела почти жадно, уплетая всё за обе щеки и запивая сладость терпким яблочным соком. Иногда я бросала короткие взгляды на Сану. Он ел молча, медленно, размеренно, словно смакуя не только десерт, но и тишину между нами. Мы не говорили — не потому, что рты были заняты, а потому, что между нами всё ещё висело напряжение, похожее на слабый, но устойчивый ток в воздухе. Оно не исчезло за эти недели — просто стало тише. — Прямо как в детстве, — небрежно бросил он, как бы между делом, но голос у него предательски дрогнул. Я на секунду замерла, притормозила жевание и вяло кивнула, опустив взгляд в тарелку. Он был прав. Всё было почти как тогда: те же вкусы, та же тишина, та же комната. Лишь одно отличалось: в детстве десерт запекала мама, а не Сану. Когда поднос уже наполовину опустел, я внезапно почувствовала странную тяжесть, как будто кто-то медленно накрыл меня тёплым, но слишком плотным одеялом. Веки стали тяжелыми и стремились опуститься, будто я несколько суток не спала и тело протестовало. Я моргнула несколько раз, пытаясь прогнать пелену с глаз, но она только усилилась. Сану расплывался передо мной, как отражение в запотевшем зеркале. — Что такое? Тебе плохо? — спросил он с тонкой, почти фальшивой ноткой в голосе, внимательно наблюдая за мной и держа у губ стакан с соком, словно невзначай не прикасаясь к нему. В его голосе я уловила странну натянутость, не тревогу, не сочувствие, а будто… ожидание. Или же… мне это просто показалось? Всё могло быть. Я медленно повернула голову, глядя на него сквозь мутную пелену. Лицо расплывалось, но глаза я всё же смогла различить. Он не выглядел испуганным. Не метался, не вставал, не бросался за водой. Он просто сидел и внимательно, изучающе смотрел, даже не думая мне как-то помочь. Сознание ускользало быстро, как вода сквозь пальцы. Я чувствовала, как тело становится тяжёлым, ватным, будто все силы его покинули. Звуки глухо отдавались в ушах, как будто я нырнула с головой под воду. Где-то далеко… голос Сану. — Тише… всё хорошо, не пугайся. Ты просто устала, — почти шепотом проговорил он, позволяя словам медленно проскользнуть мне в уши. Я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Глаза открылись на миг, и я увидела, как он осторожно подхватывает меня под плечи и поднимает. Его руки были тёплыми, почти горячими, и мне показалось, что они слегка дрожали. То ли он нервничал, то ли был в предвкушении чего-то. Я не могла сказать. Я почувствовала, как спина коснулась матраса и холодной простыни. Он уложил меня аккуратно, как куклу, словно всё это было частью какого-то заранее обдуманного ритуала. Я чувствовала, как он гладит меня по волосам, медленно и монотонно, словно убаюкивая ребенка. — Вот так… моя маленькая, — выдохнул он, и в его голосе проскользнула та самая, странная нежность, которую я уже слышала прежде. Та, от которой выворачивало наизнанку, от которой хотелось поскорее отмыться. — Я столько раз представлял это, — продолжил шептать он, обжигая кожу своим слегка сбившимся дыханием. Я тихо, почти неслышно застонала и снова попыталась пошевелиться, сказать хоть слово, но губы едва дрожали. Сану же, будто не заметив, наклонился ближе. Его волосы щекотали мой лоб. — Знаешь, я ведь очень долго себя сдерживал. Всё это время. Я ждал, что ты сама всё поймешь. Что придёшь ко мне. Но ты только стала отдаляться… И бояться. — шёпот стал тише, почти срывался, но в нём сквозила обида. — Но меня не нужно бояться, Соён. Я скорее себя убью, чем тебя… Он резко сел, и даже в полусне я почувствовала, как матрас подо мной дрогнул. Несколько секунд — тишина. Я боялась открыть глаза. Боялась увидеть, что он там делает. Начала думать, что он ушёл. Но затем он снова склонился надо мной, на этот раз даже ближе… Я наморщилась и попыталась перевернуться на бок, подальше от его ласк, но не смогла — лишь задела рукой его грудь и поняла, что он разделся. Его губы коснулись моего лба, потом щеки — еле-еле, будто он боялся меня разбудить. От него пахло табаком, шоколадом и чем-то, что моё обоняние не смогло разобрать. Спустя несколько мгновений тишины, сопровождаемой мягкими поцелуями в подбородок и шею, Сану снова заговорил: — Когда ты была маленькой, ты сама тянулась ко мне, помнишь? Обнималась, смеялась. Ты была моей, — мечтательным, спокойным голосом проговорил он, цепляясь за подол моей майки и медленно задирая ткань. — Даже когда папа называл тебя своей девочкой, я злился. А потом я увидел, как он прикасается к тебе… Он замер, будто прокручивая в голове те события, о которых говорил. А потом вдруг засуетился, ускорился. Пальцы дрогнули, потянули сильнее, и в следующее мгновение ткань легко скользнула вверх, через лицо, через волосы, оставляя меня открытой, незащищённой. Его рука легла мне на грудь — не столько с вожделением, как с трепетом и осторожностью. Я почувствовала, как он затаил дыхание. Пальцы чуть дрогнули и сжались едва заметно, как будто он проверял, бьётся ли моё сердце. — Такая тёплая… — прошептал он. Картинка перед глазами кружилась, но тело всё равно отвергало происходящее. Я бы закричала, если бы могла, но крик застрял в горле, как камень. Глаза сами собой закрывались, всё вокруг становилось темнее с каждой секундой. Последнее, что я увидела сквозь щёлочку ресниц, — это его обнаженная фигура, склонившаяся надо мной в попытке стянуть с меня штаны. Несколько раз тянущая, тупая боль внизу живота почти вырвала меня из темной дымки, но сон и слабость тянули меня обратно, не позволяя очнуться.

***

Свет. Он резал глаза, как бритва. Рассеянный, но слишком яркий после той тьмы, в которой я была. Я проснулась резко, будто упала с кровати или вынырнула из воды — с судорожным вдохом и почти болезненно колотящимся сердцем. Первое, что ощутила — холод. Он впивался в кожу, в оголенное тело, лишь наполовину прикрытое тонкой простыней. Ни одежды, ни нижнего белья. Это осознание пришло не сразу, как будто мозг пытался закрыть глаза на очевидное. Я приподнялась. Простыня соскользнула, и я машинально натянула её обратно, чувствуя, как начинает подкатывать рвота — не от физической боли, а от неясности происходящего. Грудь сдавило от тревоги или боли, не понять. Я обвела комнату взглядом, всё ещё не до конца осознавая, где нахожусь. Попыталась вспомнить прошлый вечер, выстроить цепочку событий, но память снова ускользала, оставляя мне лишь неясные обрывки. Резь между ног и ломота в мышцах подсказывали, что провал в памяти был гораздо больше, чем я думала. Горло сдавило болью, будто всё ещё помнило, как его сжимали. Я крепко-крепко зажмурилась, будто могла выдавить из себя то, что сейчас пульсировало в висках. Я резко встала с кровати, укутавшись в простыню, и подошла к зеркалу в углу комнаты, чувствуя, как с каждой секундой в груди нарастает паника. Пол под ногами был ледяной, по телу побежали волны мурашки. В зеркале я: бледная, с припухшими веками, губами и растрепанными волосами. На ключице… маленькое пятно. Слабый след, как от поцелуя. В груди что-то оборвалось. Мир будто стал липким, вязким, как если бы сама реальность отпрянула, не желая даже касаться того, что произошло. Я и сама не хотела. В этот момент за дверью послышались шаги. Я отшатнулась от зеркала и схватила первую попавшуюся под руку футболку, почти машинально накинув её через голову. Сердце стучало так быстро и сильно, словно хотело выломать рёбра изнутри. Что теперь делать? Как себя вести? Тихий стук в дверь, мягкий, как будто проверочный. — Ты не спишь? — тихим, будничным голосом спросил Сану через дверь. Судя по интонации, он был в хорошем настроении. Я сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту. Слова собирались и застревали в горле, из-за чего пауза затянулась. — Соён? — снова позвал он. — … Я смотрела на дверь, не шевелясь, и не могла заставить себя ответить. Словно за ней стояло нечто, что говорило голосом брата, но не имело к нему больше никакого отношения. Я не помнила многого, но это было и необязательно, ведь в доме только два человека — я и он. То, что произошло, — его рук дело. Это он сделал. Больше некому. От этой мысли становилось тошно. Как смотреть ему в глаза? Как разговаривать, сидеть за одним столом? Мысль об этом была настолько грязной, мерзкой, невозможной, что само её присутствие вызывало у меня рвотный спазм. — Я сделал завтрак. Выходи на кухню, когда будешь готова, — снова послышалось через дверь.