Неразделимы. 2 часть. Возвращение

      — Капитан Ван! — вскричал Рауль, бесцеремонно ворвавшись в каюту. Зная за ним такую привычку, Ван Ибо пришлось прикрутить к двери железный крюк, чтобы ее можно было запирать не только снаружи, но и изнутри. Сейчас солнце клонилось к закату и Ван Ибо мог только с нетерпением ждать, когда же «Молния» утонет в иссиня-черном небытие звездной тропической ночи и можно, наконец, будет, подцепив пальцем тяжелый железный крюк, услышать, как он с глухим лязгом войдет в скобу, деля мир на два — на весь остальной и на мир, где Сяо Чжань поведет плечами, и тонкий шелк соскользнет с них, разольется по грубым доскам пола ярким цветком. — Вы же говорили, что если я выдержу шторм за штурвалом, значит я готов, — Рауль, уперевшись двумя руками в аккуратно прибранную поверхность стола, настойчиво и бесстрашно сверлил Ван Ибо взглядом. Его светлые локоны рассыпались по плечам, голубые глаза кидали холодные искры, но они не достигали цели, гасли, тонули в черных, как морское дно, скрытое под многометровыми толщами вод, глазах тигра.       Сяо Чжань как-то сказал, что у Ван Ибо тигриный взгляд, такой же холодный и беспощадный, как у хищника, когда он преследует добычу, такой же горячий, нетерпеливый, жадный — если добыча у него в зубах, и осталось только слегка сжать челюсти, и теплая кровь хлынет прямо в пасть. Ван Ибо такое сравнение показалось слишком напыщенным, но, несомненно, понравилось, как ему нравилось абсолютно все, что говорил и делал Сяо Чжань.       — Говорил, — спокойно ответил Ван Ибо не отводя взгляда. Он сидел за столом перед раскрытым судовым журналом, покручивая в пальцах утиное перо с уже подсохшей капелькой туши. Перо в его руке смотрелось до невозможности хрупким, казалось, одно неловкое движение слишком крупных ладоней, натруженных, мозолистых пальцев и оно переломится, так и не выполнив своей задачи, так и не заполнив лист неровными строчками букв (судовой журнал Ван Ибо ведет на французском языке). С неприязнью посмотрев на опостылевшие записи, он перевел немного виноватый взгляд на Сяо Чжаня, но тот стоял у витражного окна нахмурив брови и напряженно всматривался в ярко-красные всполохи заката. Заметив, что тот поглощен разглядыванием огромного красного шара, медленно скатывающегося за горизонт, Ван Ибо отложил перо в сторону и быстро обойдя стол, подошел к Раулю.       — Где мы? Где форт? Просчитай, — Ван Ибо указал на лежащую перед Раулем карту. Последние, низкие, почти стелящиеся по водной ряби лучи, проникали сквозь витражные стекла, и, вначале, озолотив мягким светом лицо Сяо Чжаня, скатывались с его блестящих волос, обнимали плечи, закутанные в шелк ханьфу, того самого, предназначенного императорам, которое скоро цветком опустится на пол, и, уже наигравшись, лизали стол, расцвечивали блеклый рисунок карты, деля ее на желтые, зеленые и синие квадраты.       — На скорости 10 узлов из этой точки мы дойдем до форта за четыре дня, — после долгих манипуляций с секстантом неуверенно сказал Рауль.       — Ты не взял в расчет силу ветра, — отрезал Ван Ибо, и, подойдя к Сяо Чжаню, не удержавшись коснулся тонкого запястья, огладил ладонью и чуть сжал кисть, переплетая пальцы. Рука Сяо Чжаня дрогнула, по щеке тут же побежали краски румянца. — Учти, что муссон скоро поменяет направление.       — Шесть — семь дней? — сосредоточенно проводя в голове мысленные расчеты, предположил Рауль. — Юго-восточный муссон сменится на северо-западный, но возможен и штиль.       — Возможен, — большой палец Ван Ибо с шершавой царапающей кожу непроходящей мозолью на широкой плоской подушечке скользнул по внутренней, самой чувствительной стороне ладони, от нежного запястья к самому основанию, где ладонь переходила в пальцы и мгновенно почувствовал дрожь, пробежавшую от их кончиков вверх, боковым зрением увидел, как совсем чуть-чуть откинулась назад голова, а на длинной шее четко проступили вены и дернулась жилка. Сяо Чжань закусил губу, и собрав силы, выдернул руку из плена этой чувственной ласки.       — Заканчивайте, мне нужно показать Раулю еще несколько техник, — он, нарочито задев Ван Ибо плечом, ушел за ширму, неведомо откуда нашедшуюся на «Молнии», настоящую китайскую шелковую ширму с вышитыми на ней красными драконами, парящими по бело-голубой глади небес…       «Молния» шла на восток уже больше двух недель. Запасы пресной воды были на исходе, да и провиант подходил к концу. Можно было продержаться еще дней пять — шесть, а потом команда начнет мучаться от голода и жажды.       — Возможен, — сглотнув, низко повторил Ван Ибо, поворачиваясь к Раулю, и усилием воли не позволяя себе смотреть за ширму, где, он знал, ханьфу сейчас соскользнет не под его взглядом — бледно-розовый шелк, искусно расшитый золотистыми фениксами упадет на пол впустую, а Сяо Чжань облачится в затертые льняные штаны и рубаху, пригодные для тренировок. — Но нам надо дойти за пять.       Выскользнув из-за ширмы, Сяо Чжань сунул за пояс кинжал, и обернувшись к Раулю и поторопив его взглядом, покинул каюту. Глубоко вздохнув, тот неохотно потрусил следом. Если с навигацией худо-бедно получалось, то китайские боевые искусства никак не хотели ему подчиняться. Шпага — да! Вот оружие настоящего француза, а кинжал, или странные подсечки, бесчестно сбивающие с ног, все это казалось Раулю варварством, недостойным приличного человека.       Сяо Чжань долго думал, сможет ли хоть чему-то обучить юношу, ведь, как он сам считал, его умения далеки от совершенства, но все же решил попробовать. Учителем он был ничуть не мягче капитана Вана, был быстр и точен, а на подсечки собирались смотреть все незадействованные на вахте матросы — то, как Сяо Чжань смог справиться с Лесли в тот злополучный день, произвело впечатление на многих. Через несколько дней к тренировкам присоединились Лесли, Ян-Ян и еще несколько молодых членов команды. И вот ведь катастрофа — у всех получалось, только Рауль, будто заколдованный, ронял нож, который чуть не впивался в кожу сапог, а в подсечках больно падал, получая в наказание от жесткой палубы все новые и новые синяки. Капитан Ван тренировкам противился, тревожное чувство не покидало его, только вот найти нужных слов, чтобы объяснить Сяо Чжаню, почему он против — не мог.       Ван Ибо опять сел за стол, решив продолжить заполнение судового журнала, но мысли наскакивали друг на друга, словно танцующие обезьяны, не давая сосредоточиться.       В той битве с испанцами «Фантазия» пошла ко дну, потопив перед своей кончиной два испанских галеона. Капитан Жак был тяжело ранен, но, к счастью, с небольшой частью команды сумел перебраться на борт почти целой «Женевьевы». Прикрываемые шквальным огнем пушек «Бургундии», судам удалось набрать ход, только вот на скорую встречу надежды не было — оставшийся на хорошем ходу испанский бриг загнал их далеко на запад. Но это скорее было удачей — совсем рядом был французский Пондишери, где потрепанным французам можно было передохнуть, вылечить людей, отремонтировать корабли.       Ван Ибо мог бы развернуться и тоже последовать за капитаном Жаком. Ну, разграбили бы по пути какой-нибудь небольшой испанский форт или английский торговый корабль, разжились бы водой и провиантом, и спокойно себе дошли бы до Пондишери, только вот этот путь опять грозил стать долгим путешествием на запад, а ему нужно было на восток. Он принял решение побыстрей обучить Рауля, довести его до назначенного капитаном Жаком форта, помочь выгрузиться, пополнить запасы продовольствия, возможно, помочь зафрахтовать новых членов команды и оставить управление судном на нем, чтобы тот уже самостоятельно шел на встречу с отцом.       Боцман, преданный человек капитана Жака, на месте, он поможет, да и мальчишка, так Ван Ибо про себя называл Рауля, был хваток и умён. Может, он действительно имел талант к мореходству, или дело было в желании поскорей избавить «Молнию» от присутствия Ван Ибо и Сяо Чжаня, на которых он всё равно смотрел довольно враждебно. А вот Лесли, наоборот, вел себя чересчур спокойно и это не могло не настораживать. Конечно, почувствовав нежность, заботу и тепло, тот мог искренне влюбиться в Рауля; мог понять, что Ван Ибо навсегда для него потерян, да и капитаном «Молнии» тот совсем скоро быть перестанет, но только верилось во всё это с трудом.       Стоило вспомнить, как он обманом проникал в капитанскую каюту, как жарко, безумно смотрел в глаза, когда Ван Ибо… Стоило вспомнить наверняка отравленную тарелку с супом, нож, приставленный к горлу Сяо Чжаня и тонкие струйки крови, текущие из под смертоносного лезвия по тонкой белой шее. А потом Лесли униженный, распластанный по палубе, и острая коленка Сяо Чжаня, придавившая горло.       В то, что Лесли забудет испытанное унижение Ван Ибо не верил ни секунды и понимал, что тот затаился и просто ждет подходящего момента. Поэтому и к этим, так называемым, тренировкам Ван Ибо относился очень настороженно. Мог бы, запер бы Сяо Чжаня в каюте. Казалось, что пока они на судне, где так много чужеземцев, каждый день нёс для него опасность.       Команда «Молнии» состояла в основном из французов, а они, как Ван Ибо давно заметил, были падки на красоту. А красота Сяо Чжаня была какой-то фантастической, абсолютной, но при всем этом не застывшей, высокомерно-холодной, а живой, трепетной, манящей. Поэтому сердце начинало колотиться в груди раненой птицей, стоило ему потерять Сяо Чжаня из виду. Ван Ибо и сам себе не мог этого объяснить, это же его команда, люди надежные и преданные, но вот только капитан Ван чувствовал, что Сяо Чжань является для них непонятным экзотическим цветком, как опиум опьяняющим, растравляющим душу, и смогут ли все эти люди, появись у них шанс, оставаться людьми, не превратятся ли в обезумевших скотов, известно было одному небу. Пираты для Ван Ибо так и оставались пиратами, хоть даже и под флагом французской короны.       Три китайца, волею небес занесенные на французский корабль, пусть даже один из них был для этих людей капитаном, все равно оставались для французов чужеземцами. Все видели и понимали, что капитан Ван готовил себе на смену Рауля, истинного француза, истинного сына своего отца. Власть Ван Ибо на «Молнии» пока еще была крепка, но что могло ожидать их дальше, он предсказать не решался. Могли ли его люди предать, устроить бунт? — Могли, капитан Ван в этом нисколько не сомневался. Тем более сейчас, когда у штурвала частенько стоит пусть молодой, пусть совсем еще неопытный, но француз, а люди уже устали, не доедают — часть запасов сгнила после последнего шторма, часть испорчена всеядными судовыми крысами. Конечно, Ван Ибо готов был защищать Сяо Чжаня до последнего дыхания, но только что даст его смерть?       План был, смутный и очень ненадежный, но любой план лучше, чем его отсутствие. И для возможности его осуществления нужно было торопиться. Капитан большого французского торгового судна, встреченного Ван Ибо на просторах Восточно-китайского моря сообщил, что очень торопится на Формозу (так европейцы называли Тайвань). Совсем скоро Поднебесная закроет все свои порты для иностранцев и попасть туда будет крайне сложно. Тот же самый капитан как раз и поведал новости о капитане Жаке и затонувшей «Фантазии».       От форта, где Ван Ибо мог расстаться с «Молнией», передав управление судном Раулю, до Китая было достаточно далеко. На небольшом шлюпе, который Ван Ибо мог бы купить, добираться было бы долго и очень опасно, да и документов ни у него, ни у Сяо Чжаня, ни у Ян-Яна, которого, конечно решено было тоже возвращать на родину, не было. Поэтому нужно было выйти на шлюпе в открытое море, и, дождавшись идущего в Китай торговца любой страны, прикинуться незадачливыми рыбаками, которых злые ветра и дурное течение унесли так далеко от берега, а там уж, в зависимости от порта, куда направляется судно, действовать по обстоятельствам.       Тяжело перекатывая в голове эти тревожные мысли Ван Ибо вышел на гакаборт, посмотрел вниз, на главную палубу, где несколько пар сцепились друг с другом и было неясно, бой тренировочный или случилось самое худшее. Он, поскальзываясь на отполированных сотнями ног ступенях, скатился с лестницы, ворвался в толпу дерущихся и только тут увидел, что Сяо Чжань в спарринге с Ян-Яном, и это даже не бой, а неспешная отработка техники. Сяо Чжань, тонкий как молодой тростник, и Ян-Ян сбитый и крепкий, с широкой костью и тяжелыми кулаками, но одно легкое, неуловимое движение и тот уже лежит, уставившись в фиолетовый купол небес, где только начинают разгораться первые звезды.       Шумно выдохнув, стараясь унять скачущее сердце, Ван Ибо отвернулся к морю, чтобы хоть как-то скрыть от команды бушующее в нем пламя, состоящее из неуверенности, бешенства, тревоги, надлома. Все эти качества совсем не подходили капитану, в чьи руки доверены больше семи десятков жизней, да в придачу битком набитые добычей трюмы. Не подходили, да он и не хотел этой ответственности, она тяготила сейчас, висела на шее неподъемным грузом.       Ван Ибо понимал, что ему важна только одна жизнь — жизнь Сяо Чжаня. Только за него он был готов драться и умереть, только ради него хотел жить и совершать подвиги, только купаясь в искрах его взгляда ему было спокойно и тепло. Это чувство было сродни безумию. Оно пугало, Ван Ибо чувствовал свою уязвимость, понимая, что все сильнее и глубже проваливается в странное состояние, которое невозможно объяснить. Ничего подобного он раньше не чувствовал, никогда ни о ком не болело сердце, никогда кровь не бурлила от одного только вскользь брошенного взгляда. Никогда он так не хотел!       Той безумной ночью, когда капитан Жак приказал идти на восток, бросив его на растерзание испанцам, а Ван Ибо выжимал из ветра, из развивающихся, шумно бьющих на скорости парусов все силы, он спасал не корабль, не Рауля, не команду, не себя — он спасал Сяо Чжаня.       Уже утром, когда опасность миновала и Ван Ибо без сил рухнул на кровать под тяжелым пыльным балдахином, даже забыв тогда, что сам приказал себе до выяснения всей правды спать на полу, Сяо Чжань снял с соленого от пота и морских брызг, тяжелого, почти обездвиженного от усталости тела капитанские одежды. Мягкой тканью, смоченной в теплой воде, аккуратно и нежно обтер его, разделся сам и, ни говоря ни слова лег рядом. Прижался узким худым телом, оплел ногами, руками и волосами, словно спрятать хотел от мира, и чуть слышно стал петь что-то успокаивающе-нежное, грея теплом дыхания острую выступающую косточку, там, где позвоночник переходит в шею. Для Ван Ибо, уже давно забывшего детство, с нежной лаской и тихой песней матери, укладывающей спать, для Ван Ибо, который с десяти лет, чтобы выжить, должен был, как тот самый тигр, только вгрызаться в добычу, только безжалостно драть теплую плоть зубами, только доказывать, что он лучше, сильнее, удачливее, для Ван Ибо, который уже давно забыл о простом человеческом тепле и нежности — все это приобрело мистический, почти сакральный смысл. Он и заснул тогда, согреваемый чужим телом, чувствуя, как бесконечно длинные ноги оплетают его будто виноградные лозы, а руки, прохладные и нежные, не останавливаясь гладят плечи, не выпускают из своего кольца, теплые губы согревают дыханием, невесомо касаются кожи. Как будто бы Ван Ибо был способен куда-то сбежать, бежать, от него…, без него…И сознание уже затуманилось, а Сяо Чжань все целовал шею, и тихо пел, пел, пел — словно заговаривал. Как хорошо спалось, так бы и лежал, и не просыпался, убаюканный нежной песней, легкими поцелуями, тонкой щекоткой пальцев, скользящих по безволосой крепкой груди. Проснулся Ван Ибо от взгляда. Сяо Чжань, как и накануне лежал и беззастенчиво разглядывал его.       — Привет, — тихо сказал Ван Ибо, чувствуя, как на такое теплое пробуждение мгновенно отзывается тело.       — Привет, — Сяо Чжань придвинулся совсем близко, положил руку на плечо, устраиваясь.       — Чжань-гэ, не стоит, — хрипло выдохнул Ван Ибо — Я вчера еле сдержался, да и то только потому, что был без сил. Сейчас я в силах, поэтому…       — Что, поэтому? Зачем сдерживаться, просто поцелуй меня и все, — Сяо Чжань притерся ближе, его полутвердый член мягко коснулся почти обнаженного бедра, защищенного только тонкой бязью нательных кальсон.       — Поцеловать? — и тут Ван Ибо понял, что у Сяо Чжаня никогда никого не было, что тот просто не знает, что может, что должно следовать за поцелуем. Он не знает, а Ван Ибо едва сдерживается, невероятным усилием воли гася в себе дикие, необузданные желания. А они вообще-то могут быть братьями и это было бы самым страшным. Он отстранился, отползая к краю, схватил одеяло, натянул на себя, пытаясь создать хоть какую-то преграду между горячими, не ведающими разума телами. Ван Ибо помнил, к чему это привело пять лет назад. Тогда разум тоже молчал, вообще не было ни одной мысли, была только голодная, дикая жажда тела. Был Лесли, который и был зачинщиком всего. Сейчас самым главным было не поддаться, как в тот раз. Подождать, перетерпеть, в конце концов Ван Ибо не изголодавшейся подросток, у которого дикое желание перевешивает все разумные доводы рассудка. Он не изголодавшийся, он потерпит и в этот раз все сделает правильно…       — Ибо, — тихий голос заставил вздрогнуть. Сяо Чжань глядя прямо в глаза, коснулся руками его ладоней, плотно вцепившихся в одеяло, как в последний оплот веры, который будто бы мог спасти. Не мог, не спас. Ван Ибо откинул бесполезный кусок шерсти, завернутый в мягкую ткань, прижал Сяо Чжаня к себе, рука скользнула по спине, прошлась между выступающими острыми лопатками, откинула тяжелые гладкие волосы, обхватила шею. — Ибо…       Слова больше были не нужны, они утонули в поцелуе, нежном и теплом, трепетном, бережном, немного стыдливом, таком, от которого в животе просыпаются сотни маленьких бабочек и они, своими легкими крылышками, будят в душе что-то такое, настоящее, что уже никогда не уйдет. Эти бабочки так и останутся там, пробуждаясь каждый раз, иногда даже только от взгляда.       Ван Ибо справился, мысленно посадил зверя, живущего в нем, на цепь. Потому что должен был, потому что не хотел, чтобы было похоже на то, как было с Лесли. Он взрослый и сильный, и как-бы он не хотел, он потерпит. Выяснит все, убедится, что можно и нужно жить дальше, с ним, ради него, а потом будет любить его горячо и страстно, трепетно и нежно, так, как Сяо Чжань и заслуживает.       «Фантазию» было жалко, Ван Ибо столько лет провел на ее борту, досконально знал каждую рею, каждую зазубрину на мачте — сколько заноз было вытащено зубами из израненных пальцев, втыкающихся острыми иглами каждый раз, когда Ван Ибо с проворностью обезьянки, ничего не боясь, ощущая только бесконечность моря и ветер в волосах, карабкался по ним. Он помнил запах трюма, то сырой, то пьяный, то потный, то тухлый. Помнил роскошную каюту капитана Жака — его собственная была на порядок скромнее, тома французских книг, по которым он учился читать, связки карт, которые капитан Жак заставлял заучивать наизусть; смешного добродушного кока, незаметно подкладывающего детям в жестяные миски лучшие куски, всегда носившего на голове красный платок.       Столько лет…        У капитана встреченного французского торгового судна Ван Ибо купил тогда несколько бутылок бургундского и устроил что-то вроде поминок кораблю, позвав в свою каюту старого боцмана, проходившего на «Фантазии» даже больше, чем сам капитан Жак, и, подумав немного, послал и за Лесли. Не перечеркнешь, не выбросишь из памяти всех проведенных вместе лет. Ведь когда-то тот был хорошим другом. Сколько раз они делили еду на двоих, сколько раз стыдно лили слезы, уткнувшись друг другу в тощие плечи, сколько раз вместе шли на абордаж, рискуя быть проткнутыми вражескими саблями и навсегда похороненными в море. А потом случилось то, что случилось, и Лесли влюбился, так он сам говорил, а Ван Ибо не понимал, о чем он, не мог почувствовать — не мог ответить. Зато теперь почувствовал сполна, так, что от одного вида на Сяо Чжаня становилось трудно дышать, грудь стискивало, сдавливало клещами, а громкое безумное сердце билось и билось, запертое в клетке ребер, пытаясь вырваться туда, где оно и должно было быть — у ног Сяо Чжаня.       И он справлялся, частенько правда сбегая на воздух, сославшись на неотложные дела. Что поделать — дела и правда были неотложные. Стоя лицом к морю и жестко надрачивая Ван Ибо подозревал, что Сяо Чжань сейчас, оставленный один в каюте, делает тоже самое и от осознания этого разум мутился еще больше. Он представлял, как Сяо Чжань раскидывает в стороны свои длинные, умопомрачительные ноги, застывает на несколько секунд, решаясь, но напряженный член напоминает, бьет по животу, пачкает его теплой каплей выступившей смазки. И Сяо Чжань больше не думает, что уж тут думать…его маленькая нежная рука у основания обхватывает аккуратный темный член, сдавливает до мгновения легкой боли и начинает медленно и осторожно скользить по стволу, тонкая кожица двигается под ней, обнажая небольшую красную головку. Сяо Чжань вздрагивает, и, наверное, жмурится и стыдно краснеет, а потом начинает тихонько постанывать, откидывает голову, открывая шею, которая уже покрыта яркими маками засосов (уж это-то Ван Ибо может себе позволить), секунда, две, и рука начинает двигаться быстрее, резче, обхватывает туго и горячо, а вторая скользит вниз, несколько секунд сжимает и поглаживает уже напрягшиеся яички и наконец касается пульсирующего припухшего колечка входа. Палец размазывает по нему смазку, гладит по краям, то сильно надавливая, то дразнясь — играя, и входит наконец, преодолевая первое сопротивление, а Сяо Чжань громко стонет, кончая себе на живот. Стонет и Ван Ибо, тихо и хрипло, и вязкие капли подхватывает ветер.              ***       -Ибо, Ибо, — наверное снится, просыпаться совсем не хочется.       -Ибо, Ибо! К нам кто-то стучится, — и рука по плечу щекочется.       Ван Ибо помотал головой, положил горячую тяжелую со сна ладонь на поясницу, притянул к себе, пытаясь зарыться носом в ямку под ухом. Было тепло и приятно, просыпаться не хотелось, но тихий, настойчивый стук, и тревожный голос Сяо Чжаня начали проникать в сознание.       — Ибо, проснись, стучат!       Ван Ибо не открывая глаз сел, перекинул ноги на пол, непонимающе потряс головой. Тот, кто стоял за дверью, уходить не собирался, постукивая без остановки, тихо, но очень упорно. Ван Ибо открыл глаза, повернул к Сяо Чжаню заспанное лицо. Сейчас оно казалось много моложе — припухшие губы, не хотевшие открываться глаза, мягкие щеки, растрепанные волосы. Ван Ибо вытянул губы в воздушном поцелуе, чмокнув воздух, похрустел затекшей шеей и, как был, в одних нижних кальсонах, пошел открывать. На пороге стояли сразу двое, неожиданно — старый боцман и Ян-Ян. Они, облегченно переглянувшись и не спросив разрешения, оттеснили ничего не понимающего капитана Вана и бесцеремонно зашли в каюту.       — Прикройся, у нас гости, — только и успел бросить Ван Ибо сидящему на кровати Сяо Чжаню.       — Капитан, — уж кто-кто, а старый боцман не будет стучать в каюту к капитану ночью без причины, значит случилось что-то серьезное. Ван Ибо встряхнулся, окончательно просыпаясь, накинул на плечи рубашку.       — Кто? — мгновенно поменявшийся в лице Ван Ибо будто бы и не удивился.       — Лесли. Подначил Рауля, вместе подговорили команду, — боцман говорил быстро и сухо, излагая только факты. — Решили не тянуть, сегодня на рассвете ворвутся в каюту и убьют прямо спящих. Сначала тебя, — боцман ткнул Ван Ибо в грудь жестким толстым потрескавшимся пальцем, — потом его.       Что-то такое Ван Ибо и предполагал, но вот чтобы так просто, ночью, спящих…       Он развернулся плечами — Сяо Чжань сидел на кровати, и все сильней и плотней пытался закутаться в одеяло — будто оно могло хоть от чего-то спасти, а глаза его, наполняясь влагой краснели, и как-то мигом, из теплых, лучистых, живых становились совсем другими, согревающего тепла в них больше не было, лишь только сжигающее пламя, и какая-то потусторонность…разбираться было некогда.       — Шлюпка уже на воде. Еды, воды вам на три-четыре дня. Извини, больше не могу, сам знаешь — мы на исходе, — Ван Ибо коротко кивнул. — В ночь за штурвалом Безобразный Эл, — боцман криво усмехнулся. — Я покурил с ним немного перед вахтой, поэтому курс слегка изменен. «Молния» сейчас недалеко от берега, но там высаживаться нельзя, острова необитаемы. Идите вдоль, но так, чтобы в случае встреченного попутного судна вы могли привлечь внимание, ну, или при неблагоприятном стечении обстоятельств, все же высадиться на острове и спрятаться там. Дня два-три продержитесь, авось кто-то подберет. Три пары весел — шлюпка самая лучшая, двигаться можно быстро.       Ван Ибо не надо было повторять дважды. Он коротко бросил Сяо Чжаню, чтобы тот собирался, надевал только удобное и теплое — ночи уже стали достаточно прохладны, да и болтаться по волнам в шлюпке, не то же самое, что кутаться в одеяло в теплой просторной каюте; чтоб обязательно взял с собой одеяло и теплые вещи, а сам быстро стал кидать в кожаный мешок оружие, деньги и карты. Бросил взгляд на боцмана, надо ли?       — Бери-бери, — одобряюще кивнул тот. — Поймешь, что лишнее и мешает, сбросишь за борт, а так…у вас ни документов, ни хрена же нет. Может повезет, откупитесь.       — Я думал он не сможет…, — тихо пробормотал Ван Ибо, но старый боцман конечно услышал. — Думал, что он смирился, что счастлив с Раулем.       — Смог, как видишь, — боцман клал в мешок нужные для побега вещи: компас, несколько бутылок рома и рисовой водки, какие-то нужные навигационные мелочи, тряпки, возможно для перевязывания ран. Ян-Ян, все это время помогал со сборами Сяо Чжаню, который, надо отдать должное его выдержке, совсем не растерялся, и даже, казалось, был воодушевлен, чего нельзя было сказать про Ван Ибо — он знал, что значит идти в шлюпке в открытом море, выживаемость зависела только от удачи рисковавших.       — С Раулем? — боцман невесело усмехнулся. — Да разве можно сравнивать тебя и этого павлина желторотого. А Лесли…, — боцман смачно сплюнул коричневой от табака вязкой слюной. — Лесли не дурак. У него был план, была цель, он шел к ней пять лет, а когда ты выловил этого…, — боцман не стал продолжать. На его морщинистом, заросшем густой бородой лице отразилась странная смесь чувств: грусть и надежда, непонимание и странная возвышенность. Ван Ибо давно заметил, что боцман отказывается называть Сяо Чжаня по имени, будто держа обиду на него, считая, что не появись он тогда в морских пучинах, не вылови его Ван Ибо из воды — и ничего бы этого не было, тот бы так и остался капитаном «Молнии» и не рвался бы бросить корабль, команду, поменяв свою силу и власть на улыбку лишь одного человека. Но и испытывать ненависти и враждебности к Сяо Чжаню он тоже не мог. Любой нормальный человек не мог…, а уж старый боцман был человеком хоть и жестким, но добрым и честным. — Лесли не смирился. Не смог! И я его даже в чем-то понимаю.       — Когда он стал таким? — Ван Ибо тяжело вздохнул.       — В семнадцать лет, — ответил боцман с тяжелым вздохом. — Ибо, он стал таким в семнадцать лет.       Ван Ибо винил себя, конечно, за все эти годы, что позволял, за-то, что поддавался, за то, что все это было как-то…с его стороны, нехорошо, неправильно, нечестно. И не смог остановить, остановиться, не смог полюбить в ответ.       — Бусина, Чжань-гэ, — уведя в сторону тяжелый разговор, напомнил Ван Ибо, сразу же проверив свою. Вытертый шелковый мешочек так и висел на груди. Сяо Чжань кивнул, показывая на шнурок, выглядывающий из-под ворота рубашки. — Ян-Ян?       — Я собран, — откликнулся тот. — Да у меня и нет ничего.       — Как узнали? — бросил Ван Ибо, уже готовый, в последний раз оглядывающий каюту, где год было плохо, а ведь казалось тогда, что нормально. Ван Ибо просто не знал тогда, как может быть, когда хорошо.       — Малыш Тео, — сощурился боцман и достал из огромного, почти до колен, кармана, свою знаменитую трубку. — Тоже видать влюблен в тебя, Ибо, да только вот любовь у всех разная, у каждого своя — один вгрызается, готовый разорвать обидчика на части, другой готов жертвовать, — Ван Ибо кивнул, не согласиться было не возможно. Он свою нашел, и был готов на все, наверное, ради этой любви.       — Ян-Ян не понимал ни слова, — продолжал боцман, — да они при нем и помалкивали, а про Тео и подумать не могли. Пришел ко мне на закате, рассказал. Я немного подсыпал своего волшебного малазийского порошочка в их вечернее поило. Поторопитесь. Мой порошок действует быстро, но срок дурмана короток, — они уже вышли на пустую главную палубу, где каких-то пару часов назад Сяо Чжань тренировал Рауля и Лесли, а Ван Ибо, терзаемый смутным предчувствием недоброго, буравил взглядом морскую безбрежную даль. Что же. Надо доверять чутью, оно и вправду у Ван Ибо оказалось почти звериным.       — Боцман, давай с нами. Они же убьют тебя, — Ван Ибо смотрел в честные глаза старика, который давно стал родным. Ян-Ян уже сидел в шлюпке, Сяо Чжань с заметным страхом спускался вниз по мягким, проваливающимся будто в бездну веревочным ступеням. — Бери Тео, припасы есть. Выкрутимся!       — Нет, Ибо! У каждого своя родина и свои дом. И я еще надеюсь повидать капитана Жака. Не убьют, — боцман спокойно выпустил серое облако дыма, — они без меня просто никуда не дойдут, ты же знаешь. Да и нужно разобраться с одним нарушителем кодекса. Ты тогда пожалел, но единожды предавший, предал снова…А Тео, — боцман странно посмотрел на Ван Ибо, — будто ища что-то в нем: наивное, давнее, детское. — Я думаю, Жак Фантен возьмет Тео в ученики, как тебя когда-то.       Ван Ибо коротко кивнул, прекрасно понимая, что с боцманом, за десять лет ставшем почти дедом, с капитаном Жаком Фантеном, одновременно и сломавшем жизнь и подарившем вторую, иную, — с этими людьми он расстается, скорее всего, навсегда. Поднебесная слишком далека от ароматных сиреневых полей Прованса, откуда был родом капитан Жак. И сам Ван Ибо был так же далек от них, от этих полей. У него в сердце поселилась любовь и надежда, или, быть может, вечные страдания и смерть. Сейчас это все казалось одинаково важным, лишь бы вместе ступить на родные берега.       Ван Ибо крепко обнял старого боцмана.       — Добрый путь, сынок. Я буду молится за вас Пресвятой Деве Марии, — бросил тот и подтолкнул Ван Ибо к верёвочному трапу. Как только тот скрылся за бортом, из темноты вынырнул совсем еще мальчишка, тот самый Тео. Он судорожно всхлипывал и вытирал кулаком непрошенные, стыдные для моряка слезы. Старый боцман неловко прижал его к себе и понимающе покивал головой.