Неразделимы. 2 часть. Возвращение

      Ван Ибо никогда не чувствовал себя настолько униженным. Ни ребенком, получая тумаки и тычки от пиратов в трюме «Фантазии», ни подростком, единожды стоя на коленях и принимая порку от капитана Жака, ни склонившись в три погибели на аудиенции у какого-то французского вельможи, когда капитан Жак праздновал получение патента. Случаев-то было немного — Ван Ибо всей своей волей, всей силой своей пытался их избегать, не давая никому и никогда, а тут он, наверное, впервые, и сделать то ничего не мог.       Стоя на коленях, он, в числе прочих, распростерся низ, лицом в пол, как нищенка, вытянув руки…Ужасно. Ужасно, ужасно.       Все были готовы. Пахло нервозным ожиданием, цветами, благовониями, потом и страхом. Его запах, наверное, перебивал все другие, настолько он был концентрированным и тяжелым. Люди заранее согнулись в приветственной позе покорности. Это была не столица, где вельможи были привычны к такому и лишь заслышав громкий окрик распорядителя — 陛下 стремглав падали ниц, мгновенно принимая нужную позу. Нет, знать Фучжоу могла лицезреть Сына Неба единственный раз в жизни, поэтому все покорно и даже благоговейно, заранее несколько раз отрепетировав, уткнулись лбами в холодный камень пола. Ван Ибо сидел в пятом ряду и подняв глаза мог видеть только огромные зады, в натянутых чуть не до треска, дорогих одеждах. Единственным знакомым человеком здесь был капитан Юань Мэй, но тот был далеко, почти у самого императорского трона. Он не пал ниц, хоть и на коленях, но спокойно сидел и тихо разговаривал с такими же счастливчиками, которым все это явно было не впервой.       Ждать пришлось долго. Ван Ибо с сочувствием думал о старичке, склонившем тело по правую руку от него. Тот был стар и явно болен, так зачем же заставлять уважаемого человека, — ведь обычных обывателей сюда не пускали, — так мучаться. Старичок тяжело дышал, ерзал коленями по жесткому полу, пытаясь устроиться поудобнее, но старые кости не позволяли и Ван Ибо видел, как сильно трясутся его руки. Наконец громкий голос распорядителя стер все мысли.       — Его Величество.       Зал перестал дышать. Не осталось никого, кто не испытывал бы трепет, даже первый ряд высокородных господ, в число которых входил и капитан Юань, пали ниц и парадный зал временного дворца больше напоминал сейчас бугристые грядки, заполненные тыквами и арбузами — только вместо плодов, разноцветные задницы и ни одной головы.       Принять нормальную позу возможным стало много позже. Ближние ряды преподносили дары, задние должны были так и лежать, видя только подошвы туфель склоненного перед, да его массивную задницу. Ужасно. Все это было совершенно ужасно.       Наконец, прозвучал приказ встать. Люди поднимались долго. Молодых среди приглашенных было немного, а людям в возрасте, после пары часов, проведенных на коленях, подняться удавалось с большим трудом, хоть и было заметно, как каждый торопится.       Наконец все расселись. Ван Ибо чувствовал себя почти стариком. Сердце ныло, охваченное неуверенностью и страхом. Надо было поднести ко рту маленькую стопку и выпить, но руки тряслись так, что боялись расплескать. На столах стояли лишь легкие закуски и вино. Сяо Чжань, со слов Юань Мэя рассказывал, что так было всегда. Император не любил шумных торжеств, предпочитая всего лишь соблюсти нужную условность. Вот зрелища — да. До этого император был охоч. И вот совсем скоро и Юань Мэй представит свою находку, свой подарок…       Какой-то человек показывал фокусы, совсем молоденькая девчонка танцевала с ножами, и дальше, дальше, дальше. Ван Ибо перестал различать лица.       Каждая мысль о Сяо Чжане разбивалась вдребезги, так и не обретя форму, каждое дыхание без него было подобно последнему вздоху смытого за борт штормом, когда уже подхватило, и несет, и уже времени осталось только на последний вздох.       Он его и сделал, когда вдалеке, у самого трона увидел, склонившегося Юань Мэя. О чем тот говорил, было, конечно, не разобрать. Император скупо махнул рукой. Юань Мэй сколько-то прополз задом и поднялся на ноги, усевшись за хорошо накрытый стол, неподалеку от стола императора.       Распорядитель прокричал что-то — видимо название песни, Ван Ибо не разобрал. Он видел только его. Сяо Чжань, облаченный отчего-то в красное ханьфу, хотя они отдали кучу денег за пошив темно зеленого, шел в сопровождении стражника и молодого евнуха, красивый, как бог, порочный, как грех. Дойти до парадного зала ему не дали — евнух остановил кратким движением руки.       Откуда-то из галерей послышалась музыка: цинь, пипа, кунхоу. Сяо Чжань смотрел вниз, затем поднял глаза, нашел в глазах Ван Ибо отражение своего взгляда и запел.       Ван Ибо знал, что когда все случится, голос измениться, приобретет краску и мощь, но чтобы так…Этот голос не будоражил, не разжигал чувства, — он сковывал, не давал двигаться членам. Сяо Чжань, словно божество, управлял сейчас толпой, властвовал над ней.       Казалось, что даже император сейчас, словно повинуясь дудочке Гамельнского крысолова, пойдет следом, не в силах побороть это наваждение. Ван Ибо был готов, он знал, как на пение Сяо Чжаня отзовется сердце, как вспыхнет душа, как дрогнет тело. Он знал, — остальные нет. Оглушенные, они замерли. Так и сидели, недвижимые, будто заживо обратившиеся в статуи. А Сяо Чжань все пел, не отрывая взгляда только от одного человека. Оцепенение, в которое вгонял слушателей его волшебный голос это позволяло. Но песня не может длиться вечно — она завершилась, и никто бы даже не сказал, о чем пел этот божественно красивый юноша в красном, словно свадебном, ханьфу. Так, какие-то отдельные слова: сон, луна, сожаление, любовь…       Голос распорядителя громом обрушил тишину.       — Аудиенция окончена. Всем выйти вон.       Ван Ибо застыл, не в силах вздохнуть. Казалось, что он падает, летит, пусть в те самые пески из сна, из которых больше никогда не выбраться. Но, неосознанно повторяя за всеми, он встал, невидящим взглядом следя за Сяо Чжанем. Тот как раз проходил мимо Ван Ибо по направлению к императорскому трону. Его голова была опущена, привычной ширмы из волос, за которые можно было бы спрятаться, не было. Тугая коса, закрученная на макушке, открывала его прекрасное лицо, оставляя его абсолютно беззащитным. Знать, беззвучно испаряясь, уже покидала дворец, а Сяо Чжань все шел и шел. Он, конечно, не мог поднять взгляд, но поравнявшись с Ван Ибо, вдруг запнулся, не удержавшись громко ойкнул, привлекая или отвлекая, но Ван Ибо увидел как пальцы на правой руке сложились в сердечко, и мгновенно поменялись на V.              ***       Как бы ни было страшно, Сяо Чжань понимал, — Ван Ибо сейчас страшнее. Потому что это он сейчас отпускал любимого туда, откуда так просто не возвращаются. «Нельзя выкрасть наложницу из императорского гарема» — кстати вспомнились его слова. Сяо Чжань только коротко скользнул взглядом — Ван Ибо был бледен, словно траурные одежды его матери. Это было нестерпимо. И Сяо Чжань просто сложил пальцы, так, как показалось возможно правильным, возможно читаемым в этой ситуации.       «Я люблю тебя, Ибо», — внутри все кричало.       «А я тебя. Мы неразделимы. Навсегда» — на грани отчаяния думал Ван Ибо.       «Верь мне. Мы обязательно победим» — и пальцы сами собой сложились в латинскую победу.       Еще несколько шагов…, несколько шагов и пасть ниц. Распластаться на полу в позе полной покорности — так сказал человек, который принес приказ медленно идти к трону.       Черт знает что, но поза покорности была для Сяо Чжаня вполне комфорта. Естественна даже. Да что там говорить, он частенько, на протяжении этих двух недель, сам принимал эту позу, прекрасно понимая, что на Ван Ибо она действует, словно красная тряпка на быка. Одна проблема, эта поза была адресована только Ван Ибо. И больше никому.       — На колени! — Сяо Чжань даже растерялся — так давно никто на него не кричал.       Он бы, наверное, упал, но, все мысли вдруг превратились в вязкий кисель и были заняты только Ван Ибо. Он встряхнулся, прогоняя ненужное и понял, что во всем огромном зале они остались одни. Что император сейчас изучающе разглядывает его, а он вместо того, чтобы в благоговейном трепете пасть ниц, застыл и думает о Ван Ибо.       — На колени? — глупо переспросил Сяо Чжань, очнувшись.       — Не надо. Спой еще.       Сяо Чжань запел.        — Хватит, — император прервал его совсем скоро. — Ты ее сын. Очевидно. Глаза, голос, даже родинка…, а подбородок…Иди за мной.              ***       — Я не смогу тебя признать, Сяо Чжань, — слышать такое от императора Поднебесной было не то, чтобы странно. Это было просто невероятно. Так же, как внезапно узнать, что по ночам у тебя вырастают крылья и ты можешь, ну…летать, например. — Ведь это я выбрал тебе имя. Чжань — как «война». Странное чувство, прошло столько лет.       — Я еще должен думать, мне падать на колени или…?, — Сяо Чжань стоял напротив, безвольно опустив руки вдоль тела, похожего на стебель молодого бамбука.       — Не должен. Ты мой сын. И пусть я тебя совсем не знаю, но твою мать я любил. Она была единственным хорошим…, — император подошел к столику ципань. — Сыграем?       Сяо Чжань кивнул и сел напротив.       — Даже если не умеешь, просто слушай меня, — император опустил руку в чашу с черными камнями и сделал первый ход. Сяо Чжань положил цицзы рядом, пытаясь с первого хода выстроить защиту.       — Я не атакую, Чжань-Чжань. Тебя — нет.       — Зачем это все?       — Тогда зрел крупный заговор, и я был не уверен, что смогу подавить его. Пытался спасти как много больше своей крови.       — А много ее?       — Достаточно много, — усмехнулся император. — Но Бай Лин я любил.       — Отец тоже…, — тихо выдохнул Сяо Чжань, сосредоточенно глядя на доску.       — Да, он тоже. Поэтому я и позволил ему. Думал, что он сможет защитить, а он…, — император незаметно выстраивал окружение, но Сяо Чжань уже видел будущий ход и смог его блокировать. — Думал, что с ним и она, и ты будете в безопасности. Но он не смог.       — Я не думаю, что его стоит винить в случившемся…       — Все сложилось так, как сложилось, но и тебе, и ей я бы хотел абсолютно другой жизни. Просто тогда головы поднял клан моей жены. Я почувствовал опасность.       — Почему вы думаете, что я ваш сын? — с губ Сяо Чжаня сорвался непрошенный вопрос. Ладно, умирать, так с музыкой.       — Ты поёшь, как она. И похож. И на нее, и на меня. Нет сомнений, — император пожевал губы и этот, настолько обыденное действие, вдруг вывели Сяо Чжаня из себя. Вся ситуация, в которой он оказался, вся его жизнь показались нелепым обманом. Человек напротив, с узким хищным лицом , с въедливыми, угольно-черными глазами, называющий себя отцом, был совершенно чужим и Сяо Чжаню вовсе были не интересны его истории, ему не нужны ни его излияния, ни любовь, ни ненависть. Где-то за стенами ждал и с ума сходил Ван Ибо и только это было важно.       — Где мой отец? Вы убили его? — Сяо Чжань поднял глаза, в них горело пламя.       — Нет, зачем? Он был моим другом. Ну, а то, что мы полюбили одну и ту же женщину, что же…Такое бывает. Насколько я знаю, он обосновался на Тайване, — сказал император, и Сяо Чжань почувствовал, что для него это не представляет никакого интереса. — Надо же, как ты похож на нее. Непокорный, хлесткий…. Остынь. Я все же хочу провести с тобой еще немного времени и хоть немного узнать. Пока ты был маленьким, я не выпускал тебя из виду, но Сяо Вэй, действительно умел заметать следы. Я потерял вас, когда тебе было около пяти и нашел уже через много лет, на Филлипинах. Туда я и отправил своего преданного слугу Чан Сина, должного защищать тебя.       — Он защитил, — только и смог сказать Сяо Чжань. — Ценой собственной жизни. Знаете… — он на мгновение замер и собравшись с духом, выпалил резко, почти грубо. — Давайте закончим. Я не хочу никакого признания. Я завтра же покину страну. Ах, совсем забыл, — собранные наверх волосы сейчас не мешали, Сяо Чжань быстрым движением снял с шеи шнурок. — Вот бусина. В записке, написанной, видимо вами, было сказано, вернуть её императору. Я возвращаю, мой долг выполнен.       — Бусина, — император задумчиво уставился на доску, покрутив в пальцах черный камешек. — Выброси. Детские клятвы, как и детская дружба — пустое. Когда-то мы поклялись…, но Сяо Вэй, как бы там не было, предал, Ичэнь вместе с сыном уже очень давно погибли от рук французских пиратов. Я дал им когда-то эти бусины, как залог нашей клятвы, как доказательство дружбы. Ван Ичэню и Сяо Вэю. Мы в детстве были очень дружны. Я не сказал им тогда, может был мал и это казалось неважным, но есть легенда, что эти камешки связывают людей, и те, в чьи руки они попадают, так или иначе станут супругами. В десять лет, я и сам того не ведая, обручил будущего ребенка десятилетнего Ван Ичэня и будущего ребенка двенадцатилетнего Сяо Вэя, — император грустно усмехнулся. — Кто же знал, что жизнь развернет всё так. Что мы полюбим одну женщину, что Сяо Вэй, предав клятву, бросит бусину мне в лицо, а я через время, зная, что никакого брака уже не будет, и сын Ван Ичэня уже несколько лет мертв, решу вернуть ее тебе, просто в качестве странного шифра. Ты разгадал, добрался до меня, хотя я уже давно потерял твой след…, — император все же протянул руку и взял из раскрытой ладони Сяо Чжаня потертый уже шнурок. — Благодаря ей ты нашел меня. Теперь это уже не имеет значения, она бесполезна. Древний свадебный тигр навсегда останется слеп. Выброси, Чжань-Чжань. А хочешь сохрани, как память обо мне, если тебе, конечно, нужна такая память. Это парная вещь. Второй уже никогда не найти.       — Не найти…? — недоуменно переспросил Сяо Чжань. — Но вы же сами позвали его на прием. Семья Ван получила приглашение.       — В моем государстве Ван каждый четвертый, — император развел руками. — Только на этом приеме Ванов было пять или шесть…        — Как бы то ни было, но обладатель второй бусины только что был здесь и сейчас он, не находя себе места от беспокойства, ждет меня за стенами дворца. Сын Ван Ичэня чудом остался жив и точно такую же бусину, сунутую ему в руку умирающим отцом с единственным наказом — вернуть императору, он носил в качестве оберега все эти долгих десять лет. Чуть больше месяца назад он, таким же чудом, спас меня. А совсем недавно мы узнали, что наши отцы — Ван Ичэнь и Сяо Вэй, когда нам было по пять лет, нас обручили, дали клятвы перед табличками предков.       Император резко встал, качнулся, неаккуратно шагнув в сторону. Рукав тяжелого парадного одеяния задел доску — камни сдвинулись, нарушив ход игры, которую уже нельзя было продолжить.       — И? — с необъяснимой надеждой обернулся он.       — Что, и? — Сяо Чжань непонимающе посмотрел на императора. — Мы обручены и очень счастливы этим. Единственное, чего мы боялись, что этот брак придется не по нраву Вашему величеству…       — Не по нраву? — император подошел к задвинутым створкам дверей, быстрым движением распахнул их и чуть усилив голос, произнес:       — Евнух Хо, найти у стен дворца и привести сюда подданного Вана…       — Ибо, — подсказал Сяо Чжань. — Его имя Ван Ибо.              ***       Некоторое время Ван Ибо держался. Он вышел вместе со всеми из залы, прямой, как мачта и холодный, словно ледник, в толпе пересек засаженный кустарниками двор. Люди вокруг тихо перешептывались, делясь впечатлениями дня, который навек останется в их памяти, как величайший день их рода. Обращались и к Ван Ибо, но тот не вел и глазом, глядя ровно перед собой и скупо передвигая ногами.       Окруженный толпой он вышел на площадь, полную дорогих палантинов. Императорские гости с улыбками прощались друг с другом, зазывали в гости, сватали дочерей. Площадь тонула в облегченно-радостном шуме, — надо же, вся знать Фучжоу побывала на приеме у императора, и даже никто не лишился ни головы, ни сана. Это было истинной удачей, и такой радостный день должен стать для города одним из великих праздников. И только Ван Ибо не чувствовал ничего, кроме разъедающего душу страха и ощущения нависшей над ними беды.       Он мерял шагами опустевшую площадь, длинный подол парадного ханьфу путался в дорожной пыли, хотелось подбежать к воротам, кричать и колотить в них, пока не впустят внутрь и пусть это бы ничего не дало, но было бы хоть каким-то действием. Сдерживая себя из последних сил, Ван Ибо тем не менее все ближе и ближе подходил к воротам. Стражники с возмущенной недоверчивостью поглядывали на гостя, вышедшего с императорского приема, но так и не севшего ни в один из нескольких десятков палантинов, ожидающих своих владельцев. А сейчас этот странный молодой господин и вообще приближался к ним и намерения его оставались неясны и, возможно, враждебны. Один уже кивнул другому, и оба опустили руки на рукоятки мечей, готовые в любую секунду выхватить их из ножен, защищая императора, но ворота вдруг раскрылись с внутренней стороны, а громкий, резкий окрик привратника заставил вздрогнуть.       — Подданный Ван Ибо, следуйте за мной.       Следовать было сложно — Ван Ибо почти бежал. Провожатый окидывал Ван Ибо равнодушным, пустым взглядом, он шел степенно и ровно, и Ван Ибо безумно хотелось врезать ему промеж бровей и продолжить, а лучше пробежать, путь одному. Ведь так было бы гораздо быстрее.       Одни ворота — двор, вторые ворота — двор. Ван Ибо недоуменно оглядывался — выход из дворца занял гораздо меньше времени, а сейчас, словно специально, привратник путал его, заставляя ходить лабиринтами. Беспокойство загнанного в ловушку зверя обуяло душу, по спине заструился холодный пот. Он уже напряг мышцы, в любой момент готовый наброситься на своего провожатого, так неосторожно отправившегося исполнять приказ в одиночестве, но тут очередные шелковые створки раздвинулись и Ван Ибо увидел стоящего к нему спиной Сяо Чжаня. Тот, услышав характерный звук и явно ожидающий Ван Ибо мгновенно обернулся и, увидев, что тот бледен, как траурное полотно, не сдержался, бросился навстречу. Ван Ибо, вскинувший было руки, готовые захватить в объятия, встретившись с холодным, недоверчивым взглядом императора, интуитивно застыл. Но Сяо Чжань нет, да он и не видел никакого другого взгляда, кроме обеспокоенных, томящихся и горячих глаз тигра, глаз его Ибо. Он, не замечая ничего вокруг, бросился ему на шею, прижался всем телом, слился бы, вдыхая родной запах, забрался бы внутрь, свернувшись ласковым котенком…       — Бусина, — холодный стальной голос, прозвучавший из-за спины, всё же заставил Сяо Чжаня вздрогнуть, но руки Ван Ибо на мгновение прижали крепче.       — Гэ, — теплый шепот привел в себя.       Сяо Чжань отстранился, сделав медленный шаг в сторону, глядя на императора взглядом, способным воспламенить весь этот временный дворец, послав его прямиком в подземелья Диюя.        Сняв с шеи старый, замасленный от потов, затертый от времени, белесый от морской соли и палящего солнца мешочек, Ван Ибо протянул его императору. Это было по меньшей мере фамильярно, но Ван Ибо и не думал поступать по другому:       — Она внутри, — глухо выдохнул он.       Император ничуть не смутился. Раскрыл мешочек, высыпал его содержимое себе на ладонь. Вторая бусина легла к первой, они, как обычно, соприкасаясь стали ярче, в черные капли посредине словно бы брызнули свежей туши. Какое-то время император глядел в раскрытую ладонь, а потом резко захлопнул ее.       — За мной, оба.       Он шел быстро — дворец был почти пуст, охрана была настолько хорошо выдрессирована, что была совсем невидимой. Галерея сменялась галереей, и если этот дворец являлся гостевым, временным, то сложно было представить, насколько огромным и величественным был Гугун. Император наконец остановился. Небольшая комната больше напоминала алтарную, утопающую в цветах: большой стол для подношений, уставленный поминальными табличками, чаши с фруктами и жертвенным вином, золотые украшения и статуэтки, тут и там дымились палочки ароматных благовоний. Император поклонился табличкам — его спутники, переглянувшись, последовали его примеру.       Некоторое время император молчал, было ясно, что тот сейчас разговаривает с душами, чьим табличкам и был совершен императорский поклон. Закончив, он подошел к столу. Из-за тяжелых, расшитых золотом широких одежд нельзя было увидеть его действий, но, наконец, император развернулся. На правой ладони матово поблескивала тонкой работы нефритовая статуэтка — тигр, изготовившийся к прыжку. Вот только охотиться этот тигр не мог, он был слеп, его глазницы были пусты. В левой, скатившись к друг другу, лежали две маленькие бусины.       — Вы оба, вместе, должны оживить его глаза, — тихо сказал император. — Это надо сделать одновременно и ни в коем случае не перепутать ваши бусины. Тут левая глазница принадлежит мужу, правая — жене. Я не берусь судить о вас. Сейчас еще можно поменять порядок, потом уже, когда тигр откроет глаза, этого будет уже не изменить. Решайте сами. Но обязательно — одновременно. Не перепутав. Это важно.       Сяо Чжань взял с руки императора оба шнурка, бусину с иероглифами 难解 он отдал Ван Ибо. Свою — 难分, плотно сжал в ладони. Сердце сжалось, когда Ван Ибо подставил под его ладонь свою, когда шепнул тихо: «Гэ, по-моему, нас сейчас поженят» …, и ласково коснулся плотно сомкнутых пальцев.       — Ну же, — поторопил император. — Чего вы ждете? Или есть сомнения?       Сяо Чжань, казалось, вовсе не слышал императора. Его прекрасные глаза смотрели только на Ван Ибо. Как случилось, что этот человек так быстро стал для Сяо Чжаня всем: трепетным сердцем, свежим ветром, теплым дыханием, сильными руками, стоном страсти, столпом силы — всем, что только может вместить в себя любовь, а значит бесконечностью?       — Я люблю тебя, — совсем тихо прошептал Сяо Чжань.       — А я тебя, — также тихо откликнулся Ван Ибо.       Они подошли вместе, одновременно вставили свои бусины в глаза ослепшему много лет назад тигру. Ничего сверхъестественного не произошло. Тигр не скинул тигриную шкуру, не обернулся прекрасной девой, не стал говорить человеческим голосом. Нет. Ничего такого. Вид статуэтки остался прежним, только тигр больше не был слеп. Его нефритовые глаза с черными каплями посредине, защищающими в шторма, не дающими упасть в безысходную тоску, прокладывающими путь к единственной верной любви, кажется, светились. А капли растягивались вверх, делая зрачок кошачьим, а по желтой радужке ярче тянулись ореховые нити.              Эпилог              Словно вторя движению судна, оседлав Ван Ибо сверху, Сяо Чжань мягко покачивался на напряженном обжигающе-горячем члене. Невероятное чувство наполненности, которое он сам мог сейчас контролировать, сводило с ума. Большие сильные ладони на талии помогали, приподнимали, поддерживали. Их большие пальцы надавливали на ямки на пояснице — Ван Ибо прекрасно знал самые чувствительные места, хотя сам Сяо Чжань был уверен, что в руках любимого весь превращается в одну сплошную эрогенную зону. От кончиков пальцев на ногах до макушки, всегда всё его тело отзывалось на ласки Ван Ибо дрожью и трепетом, а с губ сам собой срывался громкий просящий стон.       Сяо Чжань водил руками по напряженным крепким бедрам мужа, его длинные распущенные волосы водопадом струившиеся с откинутой головы, касались груди Ван Ибо, лаская маленькие чувствительные соски легкой щекоткой. Напряженный красный член с набухшими венами вонзался в раскрытые, принимающие ягодицы, то прячась внутри, то почти полностью выскальзывая. Узость гладких сжимающих стенок была столь жаркой, что Ван Ибо на каждое движение Сяо Чжаня не мог удержать в себе низкий хриплый стон. Спина прогнулась, Сяо Чжань почувствовал, как груди коснулась сухая горячая ладонь, и тут же пальцы сжали набухшие соски, выкручивая, будто выжимая из них что-то.       — Ибо, — судорожно выдохнул он. Его напряженный член с каждым движением покачивался, дотрагиваясь до бедер Ван Ибо, пачкал их непрекращающейся сочиться смазкой.        Движения стали набирать темп, становились плотней и напористей, звук бьющихся друг о друга тел, судорожные вздохи и хриплые стоны наполнили капитанскую каюту «Нефритового тигра».       — Коснись себя, бао, — прошептал Ван Ибо приподнимаясь. Оперевшись одной рукой о кан, второй он не переставая ласкал соски, выкручивая и надавливая. Ждать и сдерживаться больше не было возможности — Сяо Чжань опустил руку на мокрый ждущий прикосновений член, стал дрочить, быстро и напряженно работая кистью. Ван Ибо упал спиной на кан, уложил Сяо Чжаня на себя, влажная горячая спина упала на крепкую грудь, волосы облаком укутали плечи и стал входить в него снизу глубоко и мощно. Камнем поджавшиеся яички говорили о совсем скорой разрядке, бедра двигались резко и сильно. С каждым толчком Сяо Чжаня подбрасывало вверх, колени широко разведенных ног дрожали от напряжения. Он, не переставая касаться себя, чувствуя, как член Ван Ибо внутри каждый раз надавливает на самую чувствительную точку, пальцы, с огрубевшими кончиками, сжимают соски, делая сладко и почти больно. Он постанывал тонко и высоко, на одной ноте, прерываясь только на судорожный вздох, который сопровождал каждый новый вход в его раскрытое ждущее тело. Ван Ибо впился в шею поцелуем, оставляя на ней горящие маки засосов.       — Ибо-о-о, — Сяо Чжань вздрогнул и дернулся, рукой вцепился в свое бедро, по телу пробежала судорога, вязкая струя выплеснула из него, пачкая живот и руку Ван Ибо, сжимающую грудь. Его крик утонул в низком рыке Ван Ибо. Весь остальной мир перестал существовать, только стучали сердца, только вонзалась и плавилась плоть, а под сомкнутыми веками вспыхивали фейерверки негаснущих огней. Он ускорился, стал входить жестко, яростно, ненасытно. Сильные руки клещами вонзались в ребра, держали и прижимали к себе, насаживая на член все глубже и глубже. Сяо Чжань почти плакал — волны нескончаемого, неконтролируемого удовольствия разливались по телу. Наконец Ван Ибо сжался, чувствуя приближение разрядки и вдруг замер, — член дернулся внутри, сжатый горячими узкими стенками и, подрагивая, обильно излился, наполняя Сяо Чжаня семенем…       — Что ты делаешь со мной? — прошептал Ван Ибо, обтирая мягкой тканью идеальные ягодицы. Конечно, не удержался, прижался губами. — Чжань-гэ, что ты со мной вытворяешь.       Сяо Чжань повернул голову, откинув волосы с лица, улыбнулся, тепло и счастливо.       — Я просто тебя люблю…, — нежный благодарный поцелуй прервался коротким стуком в дверь.       — Это Ян-Ян, — сказал Ван Ибо, с сожалением отрываясь от любимых губ. — Я просил сообщить, когда команда будет готова. Одевайся, бао. В течении часа нам нужно сняться с якоря, чтобы успеть с отливом покинуть бухту.       Судно, груженое Фуцзяньским чаем, шёлком и керамикой готовилось к отплытию. Сяо Чжань и Ван Ибо, стоя на палубе, вглядывались в кишащую народом портовую площадь. Она, как обычно, кричала и торговала, грузила и выгружала, ела и воровала, смеялась и плакала. Жизнь шла своим чередом.       — Эй, на «Тигре», — раздался с берега звонкий голос. Совсем молодой парнишка указывал на небольшую повозку, плотно заваленную крупными зелеными яблоками. — Принимайте заказ.       Ван Ибо, повернувшись к Сяо Чжаню, удивленно распахнул глаза. Сяо Чжань коротко хихикнул, на лице заиграла игривая улыбка.       — Ну, я подумал…, нам пригодится, — Ван Ибо качнулся к нему, целуя шею под собранными в быстрый небрежный хвост волосами.       Команда выстроилась на новой, поскрипывающей лаком, блестящей палубе. Подтянутые матросы в ожидании приказов с бодрым задором начала пути, смотрели на своего молодого капитана. Большое торговое судно «Нефритовый тигр», только что сошедшее с верфей, уходило в свое первое плавание. Путь капитана Вана и господина Сяо лежал на остров Тайвань.       Путешествие только начиналось. С берега махала госпожа Ван и ее воспитанники, Ян-Ян теперь в должности боцмана, лихо управлялся с командой.       Ван Ибо взялся за штурвал. Сяо Чжань стоял рядом. Его длинные волосы развевались на ветру, окутывая свежим ароматом цветов и трав. Казалось, что столько уже прожито, пройдено так много нелегких путей, но сейчас Ван Ибо чувствовал только счастье. Он знал, что пока любимый рядом, так будет всегда.       И самое главное, что их общая история только начиналась и всё было впереди.