Неразделимы. 2 часть. Возвращение

      …Ван Ибо снилось, что он идет по пустыне, и в мире не осталось других красок, кроме пыльно-жёлтой охры. Раскаленное солнце палит и жарит, сухой жёлтый воздух, со взвесью песка, не дает нормально вздохнуть, песок забивается в носовые проходы, облепливает пересохшие стенки и даже платок, повязанный на лицо, не помогает. Мелкая, почти невидимая песочная пыль, проникает сквозь переплетения ткани. Ван Ибо задыхается. Ему безумно хочется пить. В который раз он заглядывает в заплечный мешок, но там нет никакой воды, там тоже песок, песок, песок. Ему нужно идти, скорее переставлять ноги, чтобы не вязнуть в этом песочном море. Где-то там, где оазис и есть вода, его Сяо Чжань. Он, наверняка, ждет Ван Ибо — сидит у полноводного озера, в окружении красивых ярких цветов и опустив ноги в воду, поет. На его песню слетаются маленькие птички с быстрыми мелькающими крылышками, на маленьких лапках спешат к этой песне смешные пушистые кролики, из высоких цветущих кустов показывают головы глазастые косули. Они испуганно оглядываются — страшно попасть в зубы к хищникам. Но вокруг Сяо Чжаня только мирные звери, и косули, раздвигая тяжелые ветки, полные раскрытых бутонов, раздвигают их своими маленькими головками, и на всякий случай, настороженно поведя большими чуткими ушами, выходят из зарослей. Они подходят к Сяо Чжаню, смешно и неуклюже переставляя свои длинные тонкие ноги.       Ван Ибо идет тоже, но на его пути нет зеленых растений, усыпанных яркими бутонами. На его пути только бесконечный желтый песок. И каждый шаг дается все с большим и большим трудом, песок засасывает, становится страшно. Ван Ибо думает, что надо передвигаться как-то по-другому, может быть катиться, и тогда не завязнешь. Он падает навзничь и пытается двигаться так, но ничего не выходит. Он просто барахтается на месте, а противный горячий песок забивается даже в уши. Ван Ибо пытается подняться, пытается придумать новый способ, но ноги вязнут все глубже, быстрее. Песок словно ожил, он жадно всасывает в себя, не давая никакой возможности выбраться. Ван Ибо понимает, что еще минута, и он навсегда останется погребенным под этим желтым мертвым песочным морем. Он слышит далекий голос, чистый, как родник, живой, как сердце, нежный, как любовь. Он провалился уже по грудь, он пальцем дотягивается до платка, срывает его с сухого помертвевшего рта, он кричит, зовет, но звук не идет — песок забил рот и упал в легкие. Не вздохнуть…а нежный голос все поет и поет, и Ван Ибо рад, что последнее, что он слышит в жизни, это чудесный голос, поющий о любви, и песня кажется смутно знакомой, только вот вспомнить уже не получается. Мир из желтого становится черным.       — Ибо, Ибо, — взволнованно зовет голос. Сяо Чжань уже больше не поет. Конечно, как он может петь, если его тоже засосало в эти бесконечные желтые пески. Ван Ибо пытается вытолкнуть его из песка. Зачем он здесь? Ему тут не место…       — Ибо! Проснись! Проснись немедленно, — взволнованный и даже строгий голос наконец проник в сознание. Ван Ибо почувствовал, как чьи-то руки трясут за плечи, цепкие пальцы держат крепко и что-то щекочет грудь. — Проснись, Ибо!       Ван Ибо открыл глаза. Сяо Чжань сидел, склонившись над ним и с тревогой заглядывал в лицо. Его длинные распущенные на ночь волосы шёлковым каскадом падали вниз, почти скрывая наготу — это они и щекотали грудь, касаясь. Пальцы расжались, нежно погладили плечи. Ван Ибо непонимающе хлопал глазами, пытаясь понять, в каком из миров он находится.       — Это сон, Ибо, — прошептал Сяо Чжань. Он склонился ниже, убирая влажные от пота волосы с лица и шеи Ван Ибо, быстрым движением закрутил в узел свои, чтобы не мешали. Повозился, плечом отодвигая руку, уткнулся лбом в подмышку, притерся горячим боком, обнял и руками, и ногами — обвился виноградными лозами. Ван Ибо наконец полностью проснулся. Выдохнул, обнял тоже.       — Как хорошо, что ты здесь, — прошептал он, целуя шелковистую ароматную макушку. — Как хорошо, что это только сон.       Сяо Чжань потерся носом о ямку под ключицей, прильнул еще ближе, скользнув рукой по груди.       — Спи, мой хороший. Спи. Пусть больше ничего не снится. Спи. Завтра трудный день.       Утро не принесло облегчения.       Солнечный свет уже залил комнату, когда Ван Ибо открыл глаза и потянулся, ловя рукой прикосновение, но она ощутила лишь холод остывшей простыни — Сяо Чжаня рядом не было. После их первой встречи прошло чуть больше месяца и за это, возможно короткое, время Ван Ибо отвык просыпаться один. Он с тревогой оглянулся по сторонам. Сяо Чжань, в тонком домашнем ханьфу стоял у окна и смотрел на двор. Клены, окрасившие в красное весь сыхэюань семьи Ван, горели яркими кострами. Осень уже перевалила за середину, но погода стояла жаркая и деревья не спешили скидывать с себя свои яркие свадебные наряды.       Сяо Чжань обернулся, почувствовав, что Ван Ибо проснулся. Они встретились глазами.       — Я боюсь, Ибо, — тихо сказал Сяо Чжань и сделав несколько шагом, сел рядом. Холодной ладонью нежно коснулся горячей со сна щеки. — Как же я боюсь…              ***       Все эти дни они готовились. Ходили по многочисленным лавкам, подыскивая одежду — для нормальной жизни в городе нужен был хоть какой-то гардероб. Лавки были переполнены товаром — такое разнообразие позволяло выбор, которого Сяо Чжань давно был лишен в занятой испанцами Маниле. Шелка струились невесомыми и яркими реками, уже пошитая одежда отличалась ровностью строчки и модными вышивками, изящные украшения, тонкой работы заколки, искусно расписанные веера пришлись бы по вкусу и самым взыскательным модницам. Конечно, все это изобилие было по карману немногим, но в лавках толпился народ, и это давало надежду, что жители города чувствуют себя неплохо. На улицах шла бойкая торговля едой, двери чайных не закрывались от наплыва посетителей, уличные артисты развлекали зевак, всегда получая награду за свой труд.       Несколько дней назад, Сяо Чжань, вернувшись от капитана Юаня, к которому ходил узнать последние новости, с разбегу запрыгнул на Ван Ибо. Тот сидел в большом дворе, окруженный толпой мальчишек и показывал им способы укладки черепицы.       Крыша чженфана в одном месте прохудилась и при сильных дождях пропускала воду. Ван Ибо никогда не доводилось заниматься ремонтом домов, но на кораблях поломки и пробоины случались часто, опыт был большой. Поэтому, стоило ему забраться на крышу и разобрать требующий ремонта участок, как все стало яснее ясного. Глянцевые яркие плитки были целыми, но или дом был достаточно старым, или прежний мастер доверил этот участок работы неопытному подмастерью, но покрытие пропускало воду и подстилающий материал именно в этом месте прогнил. Следовало снять около чжана черепицы, перестелить подстилку и уложить плитку заново.       — Ибо, хвала Небесам, — Сяо Чжань уселся рядом на сухую пожухлую траву и качнувшись, толкнул Ван Ибо в плечо. Тот не мог не улыбнуться в ответ и вопросительно вздернуть бровь — глаза Сяо Чжаня светились такой искренней радостью, что срочно требовалось узнать причину. — Теперь не так строго с этими бритыми головами. Как сказал мне Мэй-гэ, хочешь — брей, хочешь — не брей, но коса обязательна. Что же, для длинной косы у нас с тобой все имеется.       Ван Ибо с сомнением покосился на свои плечи, где в беспорядке лежали выбившиеся из высокого хвоста пряди.       — Ну, не знаю, — задумчиво протянул он и почесал щеку. На ней отпечатались глиняные пятна от грязных пальцев. Сяо Чжань тут же стер их, ласково коснувшись гладкой щеки. Уши Ван Ибо мгновенно заалели румянцем.       — Поросенок, — засмеялся Сяо Чжань.       — Чжань — гэ, что ты творишь? Тут дети, — попытался возмутиться Ван Ибо, но Сяо Чжань прекрасно понимал, как ожидаема и приятна короткая ласка.       — Дети! — Сяо Чжань с улыбкой оглядел сидящих по кругу мальчишек. — Какие же они дети? Здоровые крепкие мужчины. Правда ведь? — он подмигнул одному из них, самому худому и маленькому. Тот, конечно, сразу зарделся от внимания такого красивого гэгэ. — Поэтому, я пока забираю у вас этого прекрасного шифу. Вы потренируйтесь еще, только на крышу не забирайтесь. Мы совсем скоро вернемся и все вместе доделаем.       С этими словами Сяо Чжань взял Ван Ибо за руку и уже тащил на задний двор, к северному павильону, провожаемые восхищенными шепотками мальчишек.       — Три дня, — шепнул он, утягивая Ван Ибо в поцелуй, как только за ними закрылась дверь. Тот расставил в стороны так и оставшиеся грязными руки, чтобы не запачкать красивого черного ханьфу, так полюбившееся Сяо Чжаню.       — Гэ. Я грязный и потный, — тщетно попытался воспротивиться Ван Ибо. Он сам сделал шаг навстречу, так и не опустив испачканных рук. Жадные и отчего-то сладкие губы Сяо Чжаня уже завладели губами, нетерпеливый язык скользнул внутрь, маня и лаская.       — Ты сладкий, гэ, — прошептал Ван Ибо в поцелуй.       — Это танхулу, — легкий смешок и сладкий стон вырвался с выдохом. Сяо Чжань прижался плотнее, скользнул пальцами по шее, вплел из в распустившиеся волосы, откинул голову, подставляя шею. Ван Ибо, не имеющий возможности сейчас пользоваться руками, вызывал дикие, необузданные желания. Он судорожно выдохнул, когда язык Ван Ибо лизнул за ухом и губы тут же приникли к горячей покрасневшей мочке. — Я отплачу тебе, гэ. Свяжу тебя как-нибудь…, — горячий прерывающимся шепот коснулся уха, — и буду любить так долго, пока ты не запросишь пощады…       — Прием через три дня, — Сяо Чжань потянулся за брошенным на спинку кресла домашним халатом, но неодобрительно качнул головой. — Нужно поискать что-то другое, эта одежда не годится, мы же полезем на крышу, — Сяо Чжань хотел встать с кана, но Ван Ибо не дал, потянулся, прижался горячими губами к пояснице. — Бо-ди, все. Нас вообще-то дети ждут.       — Кто первым начал-то?       — Ладно, ладно. Я! Давай одеваться, они ведь, действительно ждут.       Сяо Чжань натянул простые хлопковые штаны и рубаху, собрал и закрутил в пучок длинные блестящие волосы.       — Ну так вот. Прием. Вроде как император собирает всю знать Фучжоу. Мэй-гэ сказал, что обычно в таких случаях сразу же начинают с пира — все интересующие его вопросы император предпочитает решать с глазу на глаз. Пир — еда, выпивка, развлечения. Все, как в лучших домах. В какой-то момент, который Юань Мэй посчитает подходящим, он скажет, что слышал недавно певца, чей голос заставил замереть сердце, — Сяо Чжань подошел к Ван Ибо и помог собрать его рассыпавшиеся по плечам волосы в хвост. Тому, умеющему в совершенстве вязать, наверное, с десяток самых сложных морских узлов, эта нехитрая манипуляция никак не поддавалась. Закончив, Сяо Чжань присел на корточки, оценивая результат своей работы.       — Красив, как демон, — удовлетворенно заключил он и коснулся большим пальцем припухших от поцелуев губ.       — К императору попасть так просто?       — Я тоже удивился. Оказалось, что это обычная практика. Что-то типа подарка…       — А если ему настолько понравится, что он просто запрет тебя, спрячет? — слова, невыносимые своей реальностью, заставили обоих вздрогнуть и замереть. Тишина обожгла страхом и болью.       — Мы оба знаем, что это возможно, — глядя снизу вверх нахмурился Сяо Чжань и потерся носом о голое крепкое колено. — Мы не знаем, что нас ждет, но все же, давай дойдем до конца.              ***       В дом семьи Ван приглашение на прием к императору принесли на следующий день. Услышав за воротами громкие возгласы придворных глашатаев, госпожа Ван, обучающая в это время мальчишек искусству каллиграфии, испуганно замерла. Глиняная тушечница, не удержавшись в дрогнувших пальцах, упала на плитку двора, расколовшись на половинки, — самый маленький, Лэй Вэй, бросился поднимать, но госпожа Ван только строго мотнула головой, останавливая.       — Сидите тихо. Что бы не звука, — бросила она, поправляя белые одежды и пошла встречать незваных гостей.       В протянутом посланником свитке дорогого золотистого шёлка мастером каллиграфии было выписано лишь несколько иероглифов.       «Семье Ван явиться на прием».       Это могло означать что угодно: возвышение или немилость, старые счеты или просто ничего не значащий визит знати, где ты затеряешься в сотне таких же счастливчиков, с дрожью в коленях ожидающих императорской милости. И хорошо, если бы она была одна, если бы Ибо на пару месяцев задержался. Тогда бы на прием пошла она, как единственный член семьи Ван, находящийся сейчас в городе. Но звезды распорядились иначе. И если в семье есть мужчина — во временный дворец придется идти ему.       — Так страшно, сынок, — прошептала она, протягивая Ван Ибо шёлковый свиток, стоявший, наверное, целое состояние. — А вдруг что? Ты только, пожалуйста…, — слова утонули в недосказанности. Ван Ибо опустился на колени, взял маленькие, почти кукольные руки матери в свои, коснулся горячим лбом.       — Мама, как же вовремя. Я безумно боялся отпускать его одного.       — Но, сынок, — мать нежно коснулась волос, погладила по голове. — Ты же ничего не сможешь сделать…       — Нет, всегда есть выход. Может ни такой, какой хотелось бы…, — Ван Ибо коснулся тяжелым упрямым лбом её груди, — но он есть. Мы уже все решили, если что-то пойдет не так, умрем вместе.       Госпожа Ван обняла непокорную голову сына, вплела пальцы в волосы, надолго задумалась, слушая под пальцами биение пульса, сердцем чувствуя горячее дыхание.       — Всегда должна оставаться надежда. Всегда.