Deep down one touch

«Извините...» — хрипло, еле слышно шепчет Шан Цинхуа, виновато опуская глаза в пол, не в силах даже взглянуть на своего короля. Его трясет от страха и чистого, неприкрытого ужаса, который течет по его венам вместе с обжигающе горячей кровью. Каждый удар сердца, каждый вздох, каждое трепетание ресниц и дрожание пальцев отдают какой-то непонятной, пугающей болью внутри. Шан Цинхуа непривычно больно. Так больно, что хочется согнуться, упасть на колени, схватить себя за волосы и рыдать так громко, чтобы его наконец услышали и поняли, чтобы его пожалели и увидели. Он этого хочет. Он действительно этого хочет, даже если где-то глубоко внутри мысль об этом ужасает его еще больше, чем прежде. Цинхуа знает, что после того, что он сделал, после всей этой лжи и убийств, он не заслуживает счастья. Он знает, что он этого не достоин, что он никогда не был по-настоящему достоин, и все же чувство тепла и любви, которое отличается в его груди, вызывает приятное покалывание на самых кончиках пальцев. Ему даже приходится прикусить внутреннюю часть щеки, чтобы не потянуться вперед, через маленький столик, и не коснуться волос северного демона, заплетенных в дюжину маленьких, не особенно аккуратных косичек, его короля. Он хочет прикоснуться к носу и щекам , хочет спуститься ниже к шее и еще ниже к этой прекрасной груди. Его сердце разрывается от страха и одновременно желания. Шан Цинхуа хочет поддаться своим инстинктам, хочет подтянуться, прикоснуться, прижаться всем телом, пометить своим запахом, чтобы каждый демон знал, кому принадлежит его ледяной король. Он хочет, чтобы сам Мобэй-цзюнь знал, кому принадлежит он. Он мечтал об этом по ночам, когда был наедине со своими мыслями и искренними желаниями. Он хотел, чтобы альфа был перед ним. Хотел своего альфу. Хотел семью с ним, детей, черт возьми, он бы согласился даже на гребаную собаку. Шан Цинхуа согласился бы на все, что мог предложить ему демон, но все, что он мог получить в реальности, это пинки, удары и насмешки. Он был слугой, и никакие игры в семью в свободное время не изменят этого и не исправят. Они могли притворяться и играть свои роли, они могли вечно стоять на краю пропасти, и все равно фантазия оставалась бы глупой фантазией, не имеющей права на жизнь. Мечты оставались бы мечтами, даже если бы за них проливалась кровь и пот. Цинхуа давно это признал, смирился с этим год назад, когда во время одной из своих первых течек он глупо и наивно пришел к двери Мобеля, надеясь, что его инстинкты возьмут верх, и Мобэй-цзюнь не сможет противостоять феромонам и сделает его своим, защитив от всех опасностей и страхов. Этого не произошло. Этого не произошло даже после того, как Шан Цинхуа приполз на коленях перед своим королем моля о пощаде. Хорошо. Потом ему пришлось смириться с тем, что Мобэй его не хочет и никогда не захочет. Ему пришлось признать, что никому не нужен такой, как он, жалкий, грязный, никчемный, плачущий и отвратительно пахнущий. Он не был нужен даже альфе, которого он написал специально для себя. Несколько едва заметных слезинок катятся по его щекам. «Тебе не нужно извиняться». Наконец отвечает Мобэй, снисходительно улыбаясь, наблюдая, как маленькая девочка неловко забирается к нему на колени. «Я сам вчера за завтраком обещал Лиан, что проведу этот вечер с тобой, если мне удастся разобраться с послами из южных земель. Видишь их здесь? Нет. Так что все в порядке. Они ушли несколько часов назад, так что я могу посвятить весь этот вечер тебе». «Они ушли, потому что ты рычал на них весь день и угрожал вырвать сердце их главному дипломату, если он снова отведет от тебя взгляд. Я понимаю, что ты король и имеешь право требовать все, что хочешь, но я все равно думаю, что на этот раз ты переборщил с запугиванием. У них даже не было времени как следует объяснить, чего они хотят, прежде чем они сбежали». Альфа едва сдерживает себя от того, чтобы снова не зарычать только от воспоминания об утреннем инциденте. Он помнит похотливое желание в глазах того демона, смотрящего на Шан Цинхуа. На его Шан Цинхуа. Идиот. Как кто-то настолько ужасный и бесполезный мог даже подумать в своем уме, что он может стоять рядом с таким красивым, умным, трудолюбивым, милым и восхитительным омегой, который заслуживает весь мир. Мобэй чувствует, как ярость вспыхивает внутри него, словно холодный и колючий мороз. Он ненавидит даже мысль о том, что его омегу отнимут у него. Он не может. Он не может потерять свое счастье. И тут он вспоминает. Он вспоминает, как всего пару часов назад он догнал этого наглого демона, посмевшего позариться на чужое добро, и утащил его в подземелья дворца. Он помнит, как он вырвал ему глаза, как он рвал и калечил, как он отрывал кусок за куском, наслаждаясь запахом крови и влагой на своих руках, каждый стон был полон боли и мольбы о пощаде. Он убил. Он убил своего соперника и только тогда смог почувствовать себя лучше Пусть так и будет. Даже если Шан Цинхуа не был его, он все равно не мог его отпустить. «В следующий раз лучше послушай их...» — все равно говорит Цинхуа. «Следующего раза не будет», — громко рычит альфа, на мгновение сжимая в объятиях ребенка, с удовольствием вдыхая успокаивающий запах молока, малины и мяты. Он почти верит, что это правда. Он почти верит, что они настоящая семья, и все же что-то горькое оседает на дне его души. «Зачем? Что ты с ними сделал, мой король?» — Шан Цинхуа встает, с недоверием глядя в глаза ледяного демона. «Тебе не стоит об этом думать. Давай позаботимся о ребенке», — Мобэй послушно машет рукой, вытягивая голову, чтобы Лиан могла надеть на него венок из синих полевых цветов. «Оно тебе очень идет». Девушка довольно улыбается. «Точно как Цинху... Прямо как папа. Тебе ведь нравится, да?» «Конечно», — омега кивает, как болван, все еще выбрасывая из головы мысли о южном демоне и их побег из дворца Мобея. Ему наплевать на чужих демонов, когда его любимый и самый важный демон, его альфа, здесь,сидит прямо перед ним, улыбаясь ему едва заметно и глядя на ребенка с такой необычной нежностью, что у него нет никого на самом деле. Чужая кровь и плоть. Шан Цинхуа даже забывает на мгновение, что Лянь тоже не его дочь. Он забывает об этом, потому что он хочет погрузиться в свои нереальные фантазии на как минимум час. Семья. Они семья. Они действительно выглядят как настоящая семья. Он не хочет, он действительно не хочет, и все же он тонет в этой фантазии, как утопающий. «Дядя Мобэй, тебе нравится?» — наивно спрашивает девочка.простота, моргая большими глазами. «Конечно, моя дорогая. Это чудесно». Демон едва заметно приподнимает уголки губ, быстро целуя ребенка в кончик носа. «И ты абсолютно права, твоему папе это невероятно идет. Он действительно очень красивый». И это правда. Самая чистая и искренняя правда, которую Мобэй-цзюнь когда-либо произносил вслух. Омега перед ним выглядит прекрасным, неземным существом. Демон думает, что он даже не имеет права к нему прикасаться. Он не может испачкать что-то столь чистое своими грязными щелями. «Он действительно очень красивый...» «О чем вы?» — смущенно спрашивает Шан Цинхуа, неловко роняя чашку на пол. Мобэй собирается что-то ответить, но громкий детский смех разносится по всему тронному залу, украшенному цветами и свечами, и он, кажется, забывает обо всем на свете. Они сидят так еще несколько часов. Пьют чай, болтают обо всем и ни о чем, при этом искренне наслаждаясь обществом друг друга, а затем Шан Цинхуа встает со своего места, берет ребенка на руки и смотрит на альфу перед собой с той же смесью любви, тепла, восторга и боли. Это чудесно. Омега смотрит на своего короля, освещенного лучами заходящего солнца, и сам невольно улыбается. Он принимает решение. И даже если это временно, даже если это закончится, так и не начавшись, это неважно, у него есть шанс, и он его точно не упустит. «Спасибо». Шан Цинхуа наклоняется к королю, который все еще сидит на полу, и быстро целует его в холодную щеку. «Спасибо, что так заботишься о нас». А затем разворачивается и быстро убегает, оставляя Мобэй-цзюня наедине со своими мыслями. «Прекрасно... Так прекрасно...» — шепчет демон, позволяя себе закрыть глаза и расслабиться на мгновение, а затем снова становится самим собой, щелкает пальцами, призывая нескольких демонов-слуг и отдает приказы. Только с Шан Цинхуа и его дочерью он мягкий и податливый. Только с ними он может позволить себе быть почтительным, любящим и заботливым, для всех остальных он по-прежнему холодный и жестокий король ледяных пустошей. Вот почему, когда среди ночи его будит отчаянный крик, полный боли и ужаса, его сердце начинает биться в безумном ритме. Сначала он даже не понимает, что происходит, а потом весь ужас ситуации доходит до него и, даже не задумываясь о том, как он выглядит, телепортируется в комнату своего омеги. "Нет... нет... нет..." - умоляет Мобэй, падая на колени перед окровавленным и еле дышащим Цинхуа. "Нет... нет... умоляю тебя... умоляю, открой глаза. Пожалуйста... Пожалуйста, открой свои прекрасные глаза. Мне нужно, чтобы ты открыл глаза. Я приказываю тебе. Я твой король, ты не можешь меня ослушаться..." - альфа чувствует, как из его глаз текут слезы, тут же превращаясь в ледяные кристаллы. Он ненавидит это. Он ненавидит, что ему приходится платить такую ​​высокую цену за мгновение счастья. "Милый. Пожалуйста... Пожалуйста... Открой глаза, и я больше не буду отдавать тебе приказы. Ты слышишь? Ты слышишь меня? Ты будешь свободным" Когда в коридоре раздается топот незнакомцев и скрипит дверь, все, о чем может думать Мобэй, — это защита своего раненого омеги. Он уже готовится наброситься на неизвестных врагов, когда нежная рука омеги касается его щеки, вытирая слезы и заставляя его замереть на месте. «Лиан... Лиан... Они забрали ее». Мобэю-Джуну достаточно секунды, чтобы весь его страх и ужас превратились в настоящую ярость. Он убьет демона или человека, посмевшего забрать их ребенка. Он убьет любого, кто встанет у него на пути... «Верните ее... Пожалуйста, верните ее...» «Конечно, я... Я верну тебе твою дочь», — обещает демон, наконец передавая раненого дворцовому врачу. «Если с ним что-то случится, клянусь, я убью здесь всех». «И что ты будешь делать?» «И я верну ребенка...»