Deep down one touch

Шан Цинхуа злится на себя за свою доверчивость, и в то же время он почти физически чувствует, как его сердце готово выскочить из груди и разорваться на куски. от одной лишь мысли, что в конце концов он оказался прав, прав во всем... Мобэй не любил его. Никогда по-настоящему не любил. Он просто привык к этому, настолько привык, что поначалу путал это чувство привязанности с любовью и романтикой. Ошибка. Все те чувства, слова, обещания и клятвы, в которые омега так легко верил, поддаваясь собственным чувствам, полностью забывая о чувстве самосохранения, — всего лишь ошибка. Еще одна из сотни таких же глупых, уже совершенных и еще не случившихся. Он всегда ошибался. Раз за разом он шел вперед, словно не замечая очевидного. Не замечая, что конец всегда будет одним и тем же. Он мог разбиться о камни, мог порезать руки до крови, мог пойти на перикор судьбы, и это все равно ничего не изменило бы. Шан Цинхуа знал это. Он знал с самого начала, и все же он так отчаянно хотел ухватиться за тот маленький шанс, который судьба так бездумно бросила ему прямо в лицо, что умудрился забыть, что написанный им Мобэй-цзюнь был совсем другим. Тот Мобэй-цзюнь был холодным, эгоистичным и злым. Тот Мобэй-цзюнь никогда бы не полюбил Шан Цинхуа, он бы никогда не рискнул своей жизнью, чтобы доказать что-то омеге, никогда... Тот Мобэй-цзюнь отнял жизнь у Шан Цинхуа, когда тот перестал быть полезным, просто вырвал его сердце из груди, выбросил как мусор, не удостоив могилой или поминальной службой. Тот Мобэй-цзюнь... Тот далекий, незнакомый, написанный Мобэй мог бы с таким же успехом быть его Мобэйям. Тот же самый. человек, нет, тот же самый ледяной демон. Страх волной пробежал по телу омеги, коснулся его души и поселился в сердце, разгоняя холод по жилам вместе с кровью. Мобэй-джун — сильный альфа, король ледяных пустошей и доверенное лицо самого императора, он найдет кого-то лучшего, кого-то достойного и цельного. Как и подобает правителю. Он никогда не будет рисковать своей жизнью, забираясь на самую вершину действующего вулкана, чтобы сорвать какой-то глупый цветок. Огонь и жар опасны для Мобэя, а Шан Цинхуа не настолько ценен, чтобы ставить все на кон. «Всё будет хорошо», — обещает Шэнь Цинцю, обнимая слепого омегу за плечи и прижимая его к себе. «Он вернётся». «У него нет причин это делать. Цинхуа бормочет куда-то в пустоту, чувствуя, как по его щекам текут слезы. Он может говорить всем, что смирился с правдой, что решение Мобея очевидно и правильно, но где-то внутри, где его маска трескается, чтобы обнажить правду, он знает, что единственное, чего он сейчас хочет, это чтобы холодные руки Мобея обняли его, чтобы он прошептал что-то успокаивающее ему на ухо. Прямо сейчас Шан Цинхуа даже не нужна была бы эта чертова огненная лилия, он посчитал бы даже неудачную попытку победой своего короля. Все, чтобы почувствовать себя нужным и желанным, как в тот день, когда Мобей, преклонив перед ним колени, пообещал доказать, что его чувства не вымысел и не фантазия «Он обещал». «Не все обещания стоит выполнять». «Мобэй сделает то, что сказал, или умрет, пытаясь». Ло Бинхэ отвечает сурово, заканчивая все споры. «Он альфа, и он не отступит от своего слова. Ты тоже так думаешь, не так ли, Лянь? Вернется ли твой дядя Мобэй к дяде Цинхуа?» «Конечно», — громко отвечает девочка. «Он альфа, а папа всегда говорит, что альфа возвращается к своему омеге. Или он не настоящий альфа». «Если бы только...» Цинхуа усмехается. «Если бы только...» На этом разговор заканчивается. Ло Бинхэ подхватывает дочь на руки, словно боясь отпустить ее хоть на минуту, видимо, все еще помня то чувство растерянности и беспомощности, когда она исчезла, прощается с омегой и возвращается в тронный зал, чтобы доделать оставшиеся дела. Шэнь Цинцю и Шан Цинхуа остаются одни. «Как ты думаешь, Ло Бинхэ прав? Как ты думаешь, Мобэй-цзюнь вернется ко мне?» «Не знаю», — честно отвечает Цинцю. «Для твоего же блага я надеюсь, что так и будет, но, честно говоря, я понятия не имею, как сложится судьба. Это гораздо сложнее наших мечтаний и желаний. Жизнь вообще гораздо сложнее». «Кажется, это гораздо сложнее, чем даже наша реальная жизнь». Шан Цинхуа соглашается. «Там все было так просто. Я написал этот глупый роман, чтобы выжить, и жил так, словно завтра не наступит. Каждый день. Один день». «И я не выходил из дома неделями, ожидая выхода следующей главы твоего глупого романа и критикуя его, как будто это какой-то научный труд. Я ждал каждую главу, как одержимый, просто потому, что мне больше нечего было делать. Я проводил ночи и дни в одиночестве, даже не разговаривая с семьей, с которой я никогда не ладил, но здесь... Здесь, в мире, который ты написал, в мире, который ты придумал, у меня есть семья, муж и замечательная дочь для которого я бы даже умер, и лучший друг. У меня есть все, о чем я мог когда-либо мечтать. И все это дал мне мир, который ты написал». «Все должно было быть иначе», — напоминает ему Шан Цинхуа с притворным недовольством. «Но все равно надо признать, что так получилось даже лучше». «Возможно, ты прав», — соглашается омега. Может быть... Может быть, несмотря на его несчастную любовь, этот мир действительно был лучше того, в котором он родился и вырос. По крайней мере, здесь у него был кто-то. Кто-то, кто действительно заботился о нем и любил его таким, какой он есть, любил его таким, какой он есть на самом деле, может быть, не так, как ему было нужно, но все равно любил его... Ночью Шан Цинхуа, страдая от бессонницы, ползает вокруг кровати, пытаясь найти удобное положение для сна, и разочарованно вздыхает, когда одеяло кажется слишком тяжелым, а воздух в комнате слишком горячим. Невыносимо. Именно ночью он чувствует себя таким сломленным и одиноким, таким потерянным, как будто его жизнь больше не имеет смысла. Мобэй ушёл две недели назад. Он ушёл, потому что он, Шан Цинхуа, хотел слишком многого, хотел признаний и доказательств. Он ушёл, потому что его отпустили. Мобэй ушёл, и, похоже, он передумал возвращаться. Как бы его ни убеждали, какие бы слова ему ни говорили, правда оставалась правдой. Мобэй-дзюн мог вернуться, но он не хотел, он бросил Шан Цинхуа, как и все остальные до него. «Нечестно! Это нечестно!» — кричит омега в пустоту, крепко сжимая простыню. «Нечестно! Нечестно! Аа ... Кажется, он не замолкает уже несколько минут, но затем его легкие начинают гореть от недостатка кислорода и напряжения, и Цинхуа начинает дико кашлять. Обреченный. Он всегда обречен быть один. И хотя раньше он мог бороться с этим, находить утешение в мелочах и жить с надеждой на лучшее в своем сердце, теперь, погруженный в вечную тьму, преследуемый собственными страхами и печалями, он знал, что больше не может бороться. Правда. Иногда, в такие бессонные ночи, как эта, он думал, что было бы гораздо проще просто сдаться и покончить со всем этим кинжалом или ядом. Убить себя. Это было бы так просто. Снять бремя ответственности с тех, кого он так любил. Освободить их. Позволить им жить, не оглядываясь на него. Они сильны, они справятся. Он слаб и, кажется, наконец-то может это признать, признать, что больше так жить не может. "Достаточно..." Он отбрасывает одеяло, встает с кровати и шаркает к столу. Еще одно напоминание о его прошлом. Прошлом, к которому он не может вернуться. Цинхуа падает на колени, проводит руками по деревянной поверхности в поисках ножа или устрай бумаги. Что-то падает и разбивается с грохотом. «Ненавижу... Ненавижу...» Ему требуется три чертовых минуты, чтобы найти то, что он ищет, и вернуться в кровать. Но даже если он умрет, он все равно сможет сделать это с комфортом. Он заслужил хотя бы это немногое от этой жизни. Он знает, что заслуживает этого... «Это будет быстро», — успокаивает себя омега, крепче сжимая год в руке. «Всего несколько порезов, и все будет кончено. Это верно. Это будет провелно ». Цинхуа прижимает лезвие к запястью, шипит от острой вспышки боли и чувствует, как первые капли теплой крови капают на кровать, окрашивая простыни. Это закончится быстро. Очень быстро. Цинхуа убеждает себя, перекладывая импровизированное оружие в другую руку. Еще один удар... «Ты совсем с ума сошел?» — рычит чей-то голос, когда другие руки выхватывают нож из мгновенно ослабевших рук Цинхуа. «Я оставил тебя одного на две недели, а ты уже умудрился сделать что-то глупое! Идиот! Как ты вообще мог подумать о чем-то столь опасном? Как?» Шан Цинхуа даже не дышит. Он просто сидит с открытым ртом, слушая, как его король, обычно молчаливый и далекий, кричит на него. Мобэй выходит из себя... Он выходит из себя так, как никогда не выходил из себя за десять лет, которые Цинхуа провела с ним. Омега даже закрывает глаза, боясь нового удара, но вместо этого демон лишь на мгновение прижимает его к своей быстро вздымающейся груди. «Ты хоть о себе подумал? Нет. Не говори мне. Конечно, нет». Демон тяжело вздыхает, отрывает кусок ткани от простыни и садится рядом с замерзшим Цинхуа, чтобы обработать рану. «Знаешь... Если бы не о себе, то ты мог бы подумать о Лиан или Императрицы Шэнь. Я думаю, они были бы убиты горем, если бы ты что-то с собой сделал, находясь под их надзором». «У них есть Ло Бинхэ. Они справятся». Они оба молчат в течение следующих нескольких минут, пока Мобэй-Джун со всей нежностью и точностью, на которые он способен, перевязывает руку омеги. Они оба напряжены до предела. Кажется, еще одно слово или движение, и они оба развалятся, прямо сейчас. «Если не они, то почему ты не подумал обо мне? Почему ты не подумал о том, что я буду чувствовать, когда вернусь с этой чертовой дымящейся горы и найду тебя мертвым?» Альфа оставляет несколько сухих, холодных поцелуев на пальцах другого. «Почему ты не подумал обо мне? Почему?» «Ты — король ледяных пустошей и самый сильный альфа, которого я знаю, самый красивый и самый желанный, а я... Я просто...» «А ты — все, что у меня есть. Ты — часть меня, самая важная часть, я не смогу жить, если с тобой что-то случится. Что-то еще». Альфа вытирает несколько слезинок с его лицо с резким движением руки. «В ту ночь, когда Ша Хуалин забрала Лиан, это я нашел тебя в комнате, окровавленного и без сознания. Ты едва дышал, и мне потребовались драгоценные минуты, чтобы позволить кому-то приблизиться к тебе, но, честно говоря, если бы я тогда не вспомнил о Лиан, я бы, скорее всего, лег рядом с тобой, и она бы умерла рядом с тобой. Всегда с тобой». альфа делает глубокий вдох. «Всегда вместе. Что ты думаешь, я бы сделал, если бы нашел тебя здесь мертвым? Что ты думаешь?» «Л» «Я бы вырвал свое сердце и положил его к твоим ногам, просто чтобы знать, что здесь и там, в следующей реинкарнации, я буду с тобой. Всегда». «Мобей...» «Вот почему я прошу тебя, никогда, слышишь меня, никогда больше так не делай.» «Мобэй...» — стонет Шан Цинхуа, протягивая руки вперед и касаясь лица своего альфы. Он проводит кончиками пальцев по щеке другого, спускается к его губам, касается его шеи, отмечая россыпь неровных, грубых, все еще воспаленных, теплых, очевидно, свежих шрамов, а затем тянется вперед и касается губ ледяного короля своими. Благодарность. Тепло. Счастье встречи после долгой разлуки. Их второй поцелуй с привкусом отчаяния, невысказанной молитвы и безграничной любви. Шан Цинхуа лидирует, он отдается полностью, делится последней частью своей души, и Мобэй-цзюнь позволяет ему Демон не двигается, сидит неподвижно, боясь спугнуть его и все же с удовольствием следует за своим омегой, внутренне падая в бездну удовольствия. Цинхуа в его объятиях, живой и относительно здоровый, тает от удовольствия, стонет прямо ему в рот, прижимается еще ближе, словно боясь потерять его, и пахнет, пахнет почти счастьем. Поцелуй плавный, медленный и обжигающе жаркий. «Пообещай мне», — затаив дыхание, просит альфа, когда они наконец отстраняются друг от друга. «Пообещай мне, что ты больше никогда не сделаешь такой глупости, если меня не будет рядом. Пообещай, что, несмотря ни на что, ты будешь заботиться о себе, ты будешь защищать себя». «Я обещаю». Цинхуа соглашается без колебаний. «Я обещаю. Я обещаю». «Хорошо. Посиди здесь минутку, я сейчас вернусь». Омега тянется к прикосновениям и ласкам, тянется к запаху сосны и мороза, когда альфа встает с постели. Без его рук на своем теле, без его холодных поцелуев, без его запаха вокруг себя, без его успокаивающих слов Шан Цинхуа снова чувствует себя одиноким и потерянным. Как будто все, что только что произошло, было не более чем дымкой, фантазией, призванной защитить его от необдуманного поступка. Иллюзия. Страх окутывает Цинхуа с головы до ног. Он ёрзает, пытается вылезти из-под одеяла и броситься на поиски. Сильные руки спасают его от падения. «Цинхуа! Ты издеваешься? Я же просил тебя подождать меня. Зачем ты пытался встать? «Я боялся, что ты не вернешься», — быстро признается мужчина. «Ты ушёл, и тебя не было слышно, и я тебя не видел, так что...» — омега пожимает плечами. «Ах», — вздыхает альфа, усаживая Цинхуа обратно на кровать. «Я ушел, чтобы забрать это». "Это?" «То, о чём ты просил». Мобэй спускается к омеге и наконец вкладывает в его полуоткрытую ладонь раскалённый, обжигающе горячий бутон лилии. «Доказательство моей любви к тебе». Цветок в руках Цинхуа не горячий, а приятно теплый и такой нежный, что он едва сдерживает желание прижаться к нему щекой. Доказано. Мобэй-дзюн доказал, что он без колебаний рискнет жизнью ради себя и своих желаний. «Ты сделал это. Ты сделал...» — в замешательстве шепчет колдун, чувствуя, как по его щекам текут слезы. Слезы не одиночества, беспомощности или гнева, а слезы счастья. Полного, безграничного счастья. Шан Цинхуа никогда даже не думал, что способен испытать что-то подобное. Что-то настолько безграничное и яркое. «Цинхуа? Что случилось? Почему ты плачешь? Я тебя чем-то расстроил или обидел?» — Мобэй-цзюнь обхватил лицо Цинхуа дрожащими ладонями. «Может, мне надо было принести тебе цветы? Просто скажи, и я вернусь туда. Я куплю все, что ты хочешь. Все, что ты захочешь». «Нет», — отказывается мужчина. «Нет... Нет... Нет... Не уходи». Он цепляется свободной рукой за одежду Мобэя. «Никогда больше не уходи. Никогда не оставляй меня одного». "Зачем?" «Я счастлив. Я просто счастлив». "Я тоже."