Всё чётко

      — Это чё? — Воха недоволен.       — Сиги, — блеет коротко стриженый тощий пацан с рассечённой бровью. Тоже недоволен, но очкует. Воха щас хуже залётной чикули, двигается нежданчиком.       — Хуиги.       — Пиздец, — всплеснув руками, пацан нагибается. Воха, не вставая, отвешивает ему подзатыльник.       — Жопой слушал, — добавляет Воха, когда посыльный выпрямляется и массирует свою башку несчастную. — Мне нужен Винстон с ментолом нормальный, а не эта бабская поебень. Как я, по-твоему, вот с этим в люди выйду? Меня нахуй засмеют.       — Но там другого нема...       — Меня чё, ебёт?       Воха — вольфрамовый. Даже железный человек ему завидует.       — Ищи, — добавляет Воха и отпускает пацана, а сам принимается вставать.       Все свои двадцать с хреном Воха провёл, безоговорочно уверенный, что пули его не берут. А если какая-то чепуха и рискнёт шмальнуть, Воха вцепится в патрон зубами и растерзает его как терьер кролика.       В девяносто девятом, когда в детском саду была вспышка кори, дети страдали от кашля и обильно потели, а Воха почесался пару раз там-сям и попёр домой.       Синяки на Вохе дольше недели не задерживались. А уж нос Вохе ломали столько раз, что там наверняка не должно было остаться ничего, кроме хрящей и соплей — но вот он, нос его, идеальный, греческий, с крепкой мужественной переносицей.       Казалось, Воха и зубы мог отрастить при желании. Только найдите какого-нибудь придурка, который решится их ему выбить. На Вохино счастье — не было на районе ему достойных конкурентов, и грезящих об ответственности за эту дыру дураков тоже не было. Каждый пацан отдавал Вохе респект при встрече и мечтал словить приятельский салам.       Но всё изменилось зимой двадцать четвёртого. Воха, этот непробиваемый здоровяк, хромовый стержень, горилла в царстве макак, и просто жених в красном костюмчике Адидас, сломал ногу.       Пацаны щёлкают семки и шепчутся, выдвигая теории и предположения: «на зарубе с западными арматурой хлопнули», говорят «нет же, из окна сиганул, когда своих из ментуры доставал», говорят «он этой ногой дверь вынес, когда хату его кореша подпалили». В общем, что только не говорят о Вохе и его ноше из гипса весом в пятнадцать килограмм.       Ковыляя к детской площадке, которую пиздюки и его проверенные товарищи делят на двоих, Воха достаёт из кармана пачку сигарет и огниво. Как только главный подходит к беседке, за которой великие умы Люберец преимущественно расслабляются, и иногда принимают важные стратегические решения по сохранению безопасности на районе (опасность для них — таджики, пидоры, и другие, коих здесь не рады видеть), почти все за столом встают. Кивают, жмут Вохе руку, уже льют в пластиковый стаканчик «Охоту», освобождают место на картонке. Воха чувствует себя прекрасно. Его здесь уважают и почитают, потому что у Вохи есть два главных качества — тяжёлая рука и тяжёлый характер. И всё это снова проводит параллель между ним и железным человеком, но, в отличие от железного человека, Воха не понтуется своими успехами.       — Чё с западными? — Первым делом спрашивает Воха, как только садится на картонку. Он выпивает полстакана «Охоты», затем кладёт металлические костыли так, чтоб они не скатывались и не били по яйцам ни его, ни других.       — Всё норм, Вох, только неделю назад кучка западных припёрлась к нам на район с претензией.       — Чё за претензия?       — Говорят, Витин брательник, ну, тот, что с чёлкой, пидор.       — Витин брательник? — Повторяет Воха. В его зубах зажата тонкая ментоловая сигарета. Пацаны смотрят пристально, не мигая, но и слова плохого Вохе не говорят. Кто-то слева уже тянет зажигалку, и Воха с удовольствием подкуривается. Точно такой же вкус, как и у его любимых сигарет. Только меньше выхлоп и короче процесс. Придётся две за раз, думает Воха.       — Ну типа. Так говорят западные.       — А Витя чё говорит?       — А Витя ничё не говорит, — чувак в синем адидасе с силой бьёт кулаком по столу, но тут же берёт себя в руки, подбирается, как если бы внутренне сопротивлялся какой-то мысли. Воха спрашивает уже его:       — Думаешь, в натуре пидор?       — Атвечаю, — и пускается в рассуждения, — его брательник посиживает в какой-то шараге, ездит на самокате, ходит патлатый и дует пидорские дудки вместо сигарет.       — Похоже на правду, — коллектив сходится во мнении, что всё это не пацанский движ, и есть в таком образе жизни что-то чужое и враждебное.       — Давайте его отмудохаем! — Выражает мнение большинства чувак в кепке пума.       — И Витю заодно! — Поддакивают два типа в олимпийках с одного рынка.       — Смерть пидорам! — Орут все, встают, бьются стаканами, «Охота» переливается через мятые края и тут же застывает на столе, покрываясь коркой льда. На улице адский холод. Разум Вохи скован точно таким же льдом. Он не поддаётся озвученному заключению. Далее — настоящий церемониал — Воха застегивает молнию куртки, отбрасывает бычок щелчком пальцев в сторону и говорит:       — Никакого беспредела в мою смену, — беспристрастный и жёсткий тон Вохи отрезвляет остальных, — если пидор — перевоспитаем. Витя наш брат. Брат Вити — наш брат, пока не лобызается с мужиками по подъездам. Кто-то из вас заставал его кверху жопой, в гусиных перьях и со шпаклёвкой на харе? — Воха ждёт отчётов, одним взглядом внушая уважение. Пацаны молча выпивают, кто-то даже отрицательно вертит башкой. — Вот и всё.       — Да он ж ведёт себя как...       — Нефор? Не проблема. У них, вроде, бати нет, так?       — Так.       Воха откидывается на спинку сиденья и молча смотрит на дорогу, снова закуривает, припечатывая присутствующих следующим заявлением:       — Упакуем, натаскаем, побреем. Всё будет чётко.       Его реплика срабатывает как сезам. Сильное заявление сильного человека.       Воха привык, что его решения не поддаются сомнению. Так и происходит — пацаны, воодушевлённые идеей главного, снова разливают «Охоту» по стаканам.

***

      — Владик, а можно я тебе прыщ выдавлю? — Канючит Светка, вцепившись Вохе в руку. Удивительно правильные черты лица, повадки принцессы. Врожденная сексуальность. Но мозги куриные, раз в минус двадцать ходит в юбке, едва прикрывавшей её прелести, и без колгот. Или колготок? Воха думает об этом полпути, а спросить Светку не может, потому что та нихуя не знает. — Ну Владик!       — Тишину слови, а, — откликается Воха нехотя. Ему и без Светки тяжело костылями орудовать, а с прицепом вдвое запарней всё это.       Вместе они доходят до подъезда Вохи. Там Светка наконец-то от него отлипает и, с балетной лёгкостью, взлетает по лестнице вверх. Воха пыхтит и потеет, преследуя её.       Солнце ещё светит, хотя уже поздно. Света, сидя на ящике пожарного крана, ждёт, пока Воха поднимется. Она раздвигает ноги и предлагает Вохе не тратить время зря и сделать всё прямо тут, но Воха настаивает, он джентльмен, даже если от Светки ему нужно лишь одно, и желательно без сюрпризов после. Но тут уж он как-то сам должен себе безопасность обеспечить. Щупает презики в кармане на всякий случай. На месте.       На третьем этаже Светка начинает с кем-то собачиться. Воха чуть ускоряется, но не слишком сильно, чтоб не завонять. Там, на третьем этаже, Костя что-то объясняет Свете, он даже не замечает, как снизу карабкается Воха. Костя разговаривает со Светой тоном отца, который никак не может поверить в то, что его маленькая дочурка снова набедокурила. Кто их поймёт, эти родственные связи. Вероятно, Костя не очень рад видеть свою младшую у дверей их главного, даже если рядом с главным держаться почётно.       Наконец-то Воха мелькает у них в кадре. Он подбирается, оставшиеся ступени преодолевая без лишних напрягов, походняком развязным.       Там, на третьем этаже, всего четыре человека, не считая Вохи: Светка, Костя, Боря и этот... как его, патлатого. Не по-пацански бледное лицо становится жестким, как только Воха подходит к ним. Чёрные брови решительно сдвигаются к переносице, хладнокровие и выдержка. Пацан чуть выше Бори, но всё ещё ниже Кости и самого Вохи. Воха интересуется:       — Чё припёрлись?       — Так это ж, — говорит Боря, а у самого на лице выражение суперобречённости. — Ты сказал привести этого, — он дёргает за плечо парня рядом. — Малого. И не пиздить.       — Они меня пиздили, — возражает парень. Во взгляде ничего такого, чего следовало бы опасаться, напротив, он как будто по пути потерял весь свой страх, а зря.       — Ты чё бля, — замахивается Боря, но не бьёт. Это потому что Воха рядом. Он взглядом шмаляет Борису в лобовуху, и тот опускает руку. Уже не побалуешь.       — Какого чёрта? — Произносит Воха. Так долго стоять для него утомительно. Ещё и Светка докучает, раскачиваясь на его локте. Целый день все вокруг только и делают, что треплют его нервы и ослушиваются указаний. Ещё и парни притащили этого шкета прям к его дверям, когда у Вохи запланировано рандеву. — Нахуя вы его пиздили?       — Да не пиздили мы его, так, чутка помяли...       — Гляди, — пацан хватает край своей толстовки и задирает её так высоко, что его лицо исчезает за флисовой тканью. На бледной груди россыпь свежайших синяков. Первый сорт. Но Воху таким не впечатлить, и не удивить — уж точно. Его взгляд тянется к соску пацана, на котором блестит какая-то железяка. Пирсинг, подсказывает Вохино сознание, и тот делает шаг вперёд, резко заставляя парня опустить толстовку.       Пару секунд Воха всё взвешивает, маринуя парня тяжёлым взглядом.       — Как звать?       — Алексей.       — Лёха, — спрашивает Воха со вздохом. — Ты пидор?       Лёха хлопает глазами, которые вскоре закатывает. Вохе интересно, сколько ещё этот малой будет выдрючиваться.       — Своих ищешь?       Минута молчания перед полным хаосом.       — Ты чё пизданул?! — Орёт Боря, пока Костя нравоучительно таскает Лёху за воротник. Воха в очередной раз вздыхает. Он ебать как утомился, будто резко и круто постарел. До Лёхи не доходит, что он ему зла не желает. По крайней мере пока.       — Не сходи с ума, — говорит Воха, который кайфует от роли терпеливого господина, — твоя харя будет полировать асфальт, если продолжишь выделываться. Так чё, ты из «этих»?       — Не мечтай, противный, — цедит Лёха, тем самым подписав себе приговор. Обучение пройдёт без пряников.       Воха пожимает плечами и выдёргивает руку из цепких Светкиных лап. Пальцем тычет Лёхе прямо в лоб, в назидание.       — Отпиздите, — отдаёт приказ Воха, — и завтра снова ко мне на разговор.       Получив одобрение, ребята уводят Лёху, который вертится и дерётся ногами изо всех сил, как будто знает карате или хочет думать, что знает карате.       — Ну наконец-то, — скулит Светка. Воха открывает дверь и запускает девчонку внутрь. — Я уже не могу терпеть! — Зато Воха может. Желание заправить ей полный бак после такого знакомства куда-то испаряется. А перед глазами стоит картинка с соском и серёжкой в нём — противная, жесть, и такая навязчивая, сталь.

***

      Этой зимой Воха сломал ногу, но не на забиве, как думают некоторые, и даже не во время обычной уличной драки. Его враг — гравитация и гололедица.       — Блядь, — с таким звуком, не сбавляя скорости, Воха проехался по отрезку льда и прилёг наземь неделю назад. Теперь Воха с осторожностью ходит мимо той несчастной остановки.       Воха думал, что гипс жутко усложнит ему жизнь, но всё сложилось как нельзя лучше. Каждый второй бегает ему за пивом и сигами. Девки трясутся как над припухшим. Мутные типы тикают от вида металлических ходуль. Ещё б один пидорок послушно проходил обряд посвящения в пацаны — всё было бы чётко.       — Ну, здорова. — Воха встречает Лёху у его подъезда на следующий день после знакомства. Если б Воха мог, то подождал бы Лёху в подъезде, но он не знал, как его открыть со сломанной ногой. Раньше-то оно легко ему давалось — туда-сюда эту дверь, и входи, не хочу. — Чё, как оно?       Леха не рад видеть Воху. У Лёхи на губе царапина и синяк цветёт. Трёпку ему устроили знатную, но без жести. Всё потому что Воха сразу обозначил, что завтра снова с ним побеседует. Так бы они его в асфальт закатали, верняк.       — Пришёл открутить мне голову? — Огрызается Лёха. Забавно, думает Воха, он выглядит как пидор, но повадки у него отнюдь не пидорские. Выёбистый слишком, для пидора.       — Не, я не по этой теме. В любой драке должен быть смысл. Бессмысленный махач я перерос.       Лёха съёживается от холода. На улице темно. Повсюду мигают фонари, которые за кучу лет тут, как пить дать, ни разу не меняли. Тут полно чахлых деревьев и низких деревянных скамеек, урны ломятся от мусора, бродячие коты ведут охоту даже холодной пасмурной ночью.       — Ясно, — говорит Лёха, — что тебе тогда нужно?       — Мне, честно сказать, похуй, — Воха закуривает. — Пидор ты или нет — меня не колышет. Проблема в том, что это колышет пацанов.       — А меня не колышет, что колышет твоих парней, — остро отвечает Лёха.       — Тебя, может, и не колышет, что колышет их, а вот твоего брата это ой как заколышет.       Лёха смотрит себе под ноги и бьёт ботинком по слою спрессованного грязного снега.       Воха испепеляет его взглядом, размеренно курит и ждёт каких-то комментариев. Но их нет. Вообще. Тогда Воха понимает, что Лёха не из болтливых, и это тоже идёт ему в плюс. Болтливые пацаны вызывают больше вопросов, чем молчаливые, но с длинной чёлкой.       — Выбирай, — снова подаёт голос Воха, — либо ты подыграешь мне, либо они будут кошмарить твоего брата. И тебя, кстати, тоже.       Лёха выглядит так, будто думает о чём-то жизненно важном и вообще забывает о присутствии Вохи. Но вскоре он отзывается, едва шевеля побледневшими от холода губами:       — Зачем ты всё это мне рассказал?       Не каждый день с Вохой говорят вот так, в лоб. Так что он не сразу находит, что ответить. В этом пацане есть что-то такое... Наверное, высокомерное, вызывающее недопонимание, и Вохино естество тут же реагирует.       — Да просто так.       Лёха поднимает глаза, смотрит на Воху как-то исподтишка. Он никогда ни с кем не разговаривал, стоя так близко и не почёсывая кулаки от нестерпимого желания засветить в нос. Да и у Лёхи такой нос, Боже, светить некуда. У него одно лицо, наверное, с Вохин кулак.       Воха проявляет интерес к этой мысли, суёт костыль под мышку и тянется к лицу Лёхи. Тот зажмуривается. Воха ненадолго застывает. Затем ведёт ладонь дальше, укладывая руку поверх тёмных растрёпанных патл.       — Это всё состричь, — заявляет спокойно, абсолютно уверенный, что Лёха будет выёбываться. Но тот его ошеломляет своим примерным поведением:       — Ладно, — говорит, — ради брата состригу.

***

      И в натуре состригает.       Следующим утром Вохе докладывают, что Лёха, местный теоретический пидор, сбрил гриву под трояк и вышел в люди в спортивном костюмчике. Некоторым цыпам такое преображение зашло, но попыток сближения никто не предпринял — Лёха на испытательном сроке. Об этом докладывают его брату Вите. У Вити с Вохой после сытных харчей в столовой состоит следующий разговор:       — Там, дальше, есть двор. Пошли? Поговорим спокойно.       Витя молча следует за Вохой, поглядывая искоса на его ходули. Витя шарит по карманам и достаёт пачку «Бонда», предлагает Вохе.       Идут парни очень медленно, не глядя друг на друга, только прямо, и оба крепко впечатывают подошву в хрустящий снег.       Они заходят в ворота какой-то клиники. Воха с переломом стал здешним завсегдатаем — тащит Витю вперед по аллее в самую глубину, объясняя:       — Твой брательник слишком выделяется. Как ему тут ваще?       — Да нормально было. Пока не начался гнилой гон, — безрадостно отвечает Витя.       — Сплетни ходят разные, да. Тебя это тоже коснётся. Западные, говорят, уже всё тебе высказали. А чё твой брательник там делал хоть, среди западных?       Они садятся. Витя привычно взбирается на спинку скамейки и ставит ноги туда, где принято сидеть. Воха не может себе позволить такой финт, сидит как обычно.       — Короче, — вздыхает Витя, — мой брат умник же, в универе учится.       — Так.       — И у него там есть подружка какая-то. Вот она с запада, но она ваще ни с кем не ходит там, и ничего не знает о наших правилах. Это её брат кашу заварил.       — Вот мудила, — справедливо подмечает Воха.       — Факт, — соглашается Витя, — короче, как-то так.       — Значит, та тёлка — подружка твоего брата?       — Да хуй знает. Я надеюсь, иначе он огребает ни за что.       Парни закуривают. Молчаливо глядят вдаль, думая о том, как решать их общую проблему. Для Вохи спокойное население — счастливое население, а спокойным оно будет только тогда, когда Воха выдворит отсюда всех хачей и пидоров. Задачка со звёздочкой.       — Пусть прогуляется по этому району с подружкой как-нить, — просит Воха. Витя сдержанно кивает, очень долго кивает, как будто уже представляет, как тяжело ему будет донести эту мысль до брата. — Чем больше пацанов их увидит, тем лучше.       — Факт, — тихо соглашается Витя.

***

      Когда брат Вити начинает гулять с никому незнакомой тёлкой, местные как-то сбавляют пыл. Всё меньше на собрании поднимается этот вопрос. Всё реже Воха видит Лёху, одиноко шатающимся по району. Теперь он ходит по этим улицам исключительно в компании странной, очкастой, но всё-таки тёлки. И Воха чувствует удовлетворение — он вновь, не применяя сил, решает будоражащие общественность вопросы. Истинный лидер должен уметь разруливать конфликт, не прибегая к насилию — Воха уверен. Он отлично справляется со своей ролью. Он невъебенно хорош в дипломатии.       — Это чё?       — Пиво...       — Хуиво, — сокрушается Воха. Снова его курьер приносит разочаровывающее сладкое пойло. — Ой, иди, а, топай отсюда, — гонит прочь недалёкого начинающего гопника Воха, убирая сидр в сторону.       Когда пацан уходит, Воха добирается до кухни и открывает золотой запас премиального «Абсолют».       Пару стопок он выпивает подряд, третью цедит с борщом, который ему оставила после жаркой ночи Маринка. Иногда приятно ночевать с женщиной. Так женщина становится щедрей.       Но чудесный одинокий вечер Вохи прерывает звонок в дверь. Сперва он решает его проигнорировать, ведь это всего лишь одиночный пикет, который очень скоро превращается в беспрерывный акт насилия его нервной системы.       Не доставая ложку изо рта, Воха, раздражённый чужой настойчивостью, берётся за костыли и встаёт.       Он пытается быстро преодолеть расстояние от кухни до прихожей, но куда уж там... на костылях сильно не погоняешь.       В итоге, когда Воха подходит к двери, то у него в уме уже насчитывается вполне реальное количество ударов, которые он нанесёт.       Открыв нежданному гостю, Воха мрачнеет. Перед ним, покачиваясь из стороны в сторону, стоит Лёха. Лёха кивает башкой:       — Я зайду?       — Нет, — Воха непримирим, тянет за ручку двери, чтоб её закрыть. Но Лёха, пользуясь моментом, проскальзывает внутрь под Вохиной рукой и залетает в прихожую.       Этот проклятый пацан на ходу скидывает с себя ботинки и впечатывается позвоночником в шкаф. Воха прикрывает за ним и оборачивается.       — Ты реально нарываешься… хочешь, чтоб тебе открутили башку?       Лёха кивает, подтверждая, но безо всякого интереса.       По внезапному наитию Воха объявляет:       — Лады. Сперва я тебя отпизжу, а потом наберу твоему брату, чтоб помог избавиться от останков.       — Пускай так, — икает Лёха и двигает дальше в квартиру. Его шатает из стороны в сторону. По пути он теряет куртку.       Воха пытается его догнать, но быстро смиряется с неотвратимостью бытия, вздыхает и тянет руку в карман. Не к чему устраивать разборки с пьяным говнюком. Пусть эти заморочки парят его брательника.       Ковыляя обратно в кухню, Воха ищет в списке контактов цифры Витька.       Воха заходит в комнату, где до сих пор с удовольствием проводил вечер в компании борща, и застаёт Лёху лежащим на полу в позе эмбриона.       — Ты как мой адрес разнюхал ваще? — Спрашивает Воха, пиная Лёху в бедро. Тот не отзывается, глядя на него стеклянным взглядом. — Как же ты меня заманал, а… И почему именно я...       — Вот и я спрашиваю — почему именно я, — тихо произносит Лёха. Вохе приходится напрячь слух. — Жил себе спокойненько, никого не трогал, ходил на учёбу, занимался своими делами, а потом — хуяк — и ты со своими долбоёбами. И каждый день как наказание. Что не утро, то допрос. Без сопровождения теперь даже домой попасть не могу. И Витя затрахал, «бабу найди, бабу найди», не нужна мне, нахуй, баба для галочки, я по-любви хочу.       Наверно, растерянная озабоченность Лёхи вкупе с этим криком души имеет сильное влияние. Потому что Воха вдруг как будто проникается сочувствием.       Он выключает телефон и убирает его в карман, затем возвращается за стол и продолжает есть борщ. Но надолго его не хватает, и он спрашивает, скорее вынуждено, чем гостеприимно:       — Жрать хочешь?       Лёха то ли шкерится, то ли стесняется.       — Алё?       — А что дают? — Уточняет тихонько.       — Борщ.       — Не люблю борщ.       — Ну тогда пиздуй отсюда. Аппетит портишь.       — Я буду, — Лёха резко садится. Взгляд как у ребёнка, которому разрешили ещё десять минут перед сном посмотреть мультики. Он ждёт разрешения или чё-то типа того? Воха теряется в догадках, а потому кивает на холодильник.       — Сам достань, налей, погрей, — затем кивает на свои ходули. — Все ложки в раковине. Помой.       — Ладно, — протягивает Лёха, пытаясь вспомнить, как ладить с собственным телом.       Он поднимается со второго раза, даже не падает, и плетётся к холодильнику, в который залезает с головой. Воха молится, чтоб этот паскудник не пролил борщ, потому что каждый Лёхин шаг кажется неуверенным.       Несмотря на все трудности, Лёха всё-таки справляется. Уже даже намывает какую-то ложку, упёршись лбом в дверцу кухонного шкафа. Удивительный по своей нелепости кадр — ещё ни одна баба не мыла посуду на Вохиной кухне, а тут какой-то далёкий от Вохиного мира чувак, который тянется к грязной кастрюльке.       — Чё ты удумал там? — Слегка кипишует Воха. Всё-таки ему потом из этого ещё есть.       — Посуду мою, — снова икает Лёха.       — Забей, садись.       — Нет, я помою, — упрямится Лёха.       Воха громко вздыхает:       — Оно тебе надо?       — Оно тебе надо.       — Мне не надо.       — Надо.       — Нет.       Лёха продолжает:       — Да.       — Сука, — завывает Воха, хватает себя за голову и проводит ладонями по колючей башке. — Какой же ты упёртый мудак.       Лёха ничего не говорит, только прыскает себе под нос, потом начинает смеяться. Воха не видит его лица, но неотрывно следит за подрагивающими плечами и спиной; серая футболка влажная от липкого пота, острые розовые локти тоже трясутся. Весело ему, да?       Воха подпирает лицо рукой и продолжает смотреть. Сам пытается понять, какого хрена он до сих пор не выставил этого засранца за дверь. Всем бы жилось легче. Особенно ему. Но Воха живёт по принципам буддизма. Вот и смотрит, и не выгоняет.

***

      Но что-то с принципами буддизма у Вохи не клеится. Потому что сценарий повторяется один в один следующим вечером.       Снова Воха, оторванный от поздней трапезы, вынужден лицезреть пьяного Лёху на своём пороге.       — Ты нахуй в депрессии или чё? — Спрашивает Воха, преградив Лёхе удобную нычку для лёгкого проникновения в прихожую своим костылём.       — Можно и так сказать, — икает Лёха, растянув губы в широченной поддатой улыбке.       — А я, бля, на мозгоправа чё ли похож?       — Я зайду? — Перебивает Лёха.       — Только если выходить будешь ногами вперёд, — страшит его Воха, а затем моргает, и непонятно как даже для самого себя оказывается с Лёхой за одним столом.       Снова.       Лёха покачивается над пельменями, безуспешно пытаясь насадить вертлявое тесто на зубчики вилки.       — Какого хуя, — шепчет Воха, но продолжает есть. Он искренне не въезжает, почему позволяет этому малому собой помыкать.

***

      Следующий вечер точно такой же. Только на ужин вместо пельменей сосиски с макаронами.       Лёха ковыряется в тарелке, со странной весёлостью пытаясь насадить макароны так, чтоб они заполнили все зубчики вилки. Воха ест ложкой, как настоящий мужик. Сосиску отламывает ею же.       Внезапно он спрашивает:       — Батя твой в тюрьме, да? Витя как-то давно обмолвился. Лёха поднимает свои светлые глаза на Воху, пытается нащупать его лицо взглядом. Тяжело ему это даётся, особенно после всего того, что он выпил, прежде чем прийти сюда.       — Ага. Его подставили и посадили, — отвечает Лёха.       — За что?       — За то, что пидор, — прыскает Лёха. Две макаронины высыпаются у него изо рта обратно в тарелку. — Ой...       — Чё, реально?       — Нет, конечно, нет. Не знаю, честно. Матушка не рассказывала, а я не интересовался, мы не особо близки были. Но если б не он, меня бы вообще не было.       — Вот долбаёб батя твой, мог бы и не плодить проблему в виде тебя, — хмыкает Воха не подумав. Лёха странно и долго кивает, как будто шарнирный.       — Да. Многие бы обрадовались, если бы он не мог размножаться.       Воха продолжает есть. Совсем чуть-чуть ещё осталось: несколько макарон на дне тарелки и жалкий кусок сосиски.       Но странное чутьё заставляет его поднять взгляд. А там... Лёха, у которого красный нос и веки, и слёзы беззвучно льют из глаз.       Воха так и застывает с широко раскрытым под последнюю ложку ртом.       — Ты чё, — сипло интересуется весьма огорошенный Воха. Перед ним рыдает парень. Ещё и так жалобно, что ему даже втащить не хочется. Воха, бля, не выносит одну вещь — когда мужики ревут. Он слишком мягкотелый. Стоит только начать хлюпать носом, и даёт слабину. К счастью, никто об этом не в курсах. Ну, кроме Лёхи теперь, очевидно. Воха сжимает Лёху за плечо, как учил батя. — Ну ты хули тут это ваще... — Воха пытается хоть как-то его приободрить, но Воха дерьмово чувствует ситуацию. — Не реви, — он слегка встряхивает его. Затем встаёт, быстро добирается на костылях до полки со стопками, по пути хватает водку и возвращается, торопливо наливая Лёхе до краёв. — Выпей, взбодрись. Зашибенное обезболивающее.       — Не хочу...       — Пей, не выделывайся, — настаивает Воха, и Лёха послушно пьёт, закусывая слезами.       Воха тоже наливает себе немного. Что-то странное у него на душе творится. Сердце колотится так, что вот-вот проломит рёбра. Может, нервное? Верняк.       Когда Лёха успокаивается, Воха треплет его коротко стриженую голову и велит идти за ним. В них обоих плещутся макароны с сосисками и где-то около семи стопок водки.       До спальни Лёха добирается на рогах, в состоянии безумной весёлости. Воха чувствует лёгкое расслабление, но продолжает думать о странном и безмолвном откровении Лёхи.       Рассказывать о его слезах нельзя даже Вите. Воха станет хранителем недопустимой для пацана слабости. Не то что бы Воха хочет держать это в секрете. Не то что бы Воха вообще хочет хранить чьи-либо секреты, но Лёха просто не оставил ему выбора. Если он так слаб перед тем, что имеет уже сейчас, чья-то болтовня касательно его слёз может Лёху просто уничтожить.       С этими мыслями Воха снимает с себя олимпийку и спортивки, забираясь на койку в одной майке, трусах и носках. Он говорит Лёхе, уже лёжа на диване:       — Можешь сегодня остаться у меня. Расстели себе на полу. Вещи все там, даже матрас запасной в наличии, — и тычет пальцем в шкаф в углу.       Воха рассчитывает, что Лёха найдёт в себе силы для рывка перед отдыхом. Но нихуя.       Диван скрипит, и Воха это слышит. Он поворачивает голову и заглядывает Лёхе в лицо с откровенной претензией.       — Слыш, это мой диван, — сердится Воха.       — Тут всё твоё, — отвечает Лёха. — И диван, и эта комната, и...       — Ты? — Воха коротко ржёт, сморозив глупость на волне алкогольного прикола. Но Лёха не смеётся. Из-за чего Воха начинает потеть. — Шутка.       — Ага.       — Я пошутил, блядь.       — Ага.       — Не смей, — Воха резко поворачивается на бок, лицом к Лёхе, и хватает его за скулы. Цепляется в них как гарпун, и смотрит раздражённо, почти озлобленно. — Это прикол.       Лёха молчит. Не только потому, что ладонь Вохи накрывает его рот.       В этой тёмной комнате, которую освещает лишь несчастный уличный фонарь, Лёха едва видит Воху. Зато Воха видит абсолютно всё, каждую морщинку вокруг Лёхиных глаз.       Тот поднимает руку и сжимает Воху за запястье, вынуждая слегка отодвинуть руку. Воха думает, ну вот, наконец-то пацан отрастил яйца, чтоб постоять за себя, но то, что Лёха делает дальше, окончательно вырубает Воху.       Лёха проводит носом по ребру чужой ладони. Губами касается огрубевших пальцев.       Воха вообще не думает, только смотрит. И никак не реагирует. О глубине потрясения правильнее судить по отголоскам, а не по первому вырвавшемуся из глотки воплю. Воха выдаёт ошалевшим шёпотом:       — Просто прикол...       Лёха продолжает, целуя Вохину кисть. Каждую костяшку, пересчитав, как мелочь в карманах.       Когда ритуал заканчивается, Лёха тычется носом в чужую ладонь и тоже шепчет:       — Я.       — Что «я»? — Нервно сглатывает Воха. Он в ступоре. Наконец-то отдёргивает руку. Но Лёха никак не поясняет за базар. Молчит и пристально смотрит. Это загоняет Воху в самый угол дивана. Он медленно переворачивается. Ложится лицом к стене и, затаившись, начинает считать овец. Доходит до пятидесяти, но не засыпает. Зато ему становится чуть легче. Гнев и бешеный пульс укрощены.       Он думает, «завтра надо пополнить запас водки, нагрянуть к западным, купить сигарет и отпиздить Лёху. Всё чётко».