Всё чётко

      — Всё, — докладывает Витя, мокрый и всклокоченный, как лобок после ебли, — отработано.       Четыре согнутых крекера ползают на четвереньках, пытаясь отхаркаться от крови и мокроты, не растеряв остатки зубов и уважения. Хотя и зубы, и уважение, дело наживное. Вон, у Бориса две золотые коронки, и две статьи за кражу, и все ему жопу лижут. Хотя Борис барыга. Но он нормальный барыга, а не конченый, и продаёт из рук в руки, и только траву. За что-то покруче сам пизды дать может. Так что у нас на районе торчки долго не живут. Валят на запад, если успевают съебаться. Кстати, о западных...       Чё-то дохуя важные они стали. Раньше их днём с фонарём было не найти, а за последний месяц все эти Васи и Пети повылезали, решив, что у них жизни как в компьютерной игре. Бесконечные типа.       — Маринка заебала грузить меня своими идеями о свадьбе. Может, я её так долго и тщательно ебал, что у неё мозги повредились? Но я не могу спросить. Это, типа, может ранить еёшные чувства, — монотонно делится своей проблемой тот самый Боря. Воха стоит рядом, опираясь на костыли, и глядит на четырёх западных покемонов. Тяжело это... район держать: ты и крыша, и вышибала, и уши, и всем от тебя чё-то надо. И неважно, насколько у тебя широкие плечи и короткая стрижка. Выглядеть крутым — это полдела. Если нужно, чтобы пацаны тебя уважали, ты должен показать, на что ты способен. Нужно напоминать им, что случится, если они будут совать нос не в свое дело и кричать громче остальных.       Воха поднимает руку в эдаком примиряющем жесте. Боря захлопывает варежку. Воха говорит, врубив обертона:       — Нахуя вы к нам бегаете? — И только когда Воха кидает взгляд на свою руку, замечает, что она сжата в кулак. Но это всё в порядке вещей. Насколько Воха помнит, примиряющие жесты именно для этого и нужны.       Побитые щенки переглядываются. Собираются с мыслями, силами, чтобы выдать:       — Среди вас ходит педик, — это заявляет самый странный. Для начала, у него длинные волосы, по плечи, поэтому Воха с первых нот начинает считать его шизанутым. У нормального пацана волосы короткие, если только он не бомж. Ну а под завершение — этот пацан — брат той самый бабы, с которой гуляет Лёха.       — С хуя ли вы так решили?       — Мы видели, как пацан с вашего района долбился в дёсны с мужиком, — скалит кровавые дёсны другой, самый мелкий.       — Фары протри, — рявкает Воха, — не родилось ещё заднеприводного у нас на районе.       Патлатый усмехается, прыскает кровавой росой и тут же сгибается, скуля от боли. Воха мысленно радуется, что ему не приходится разбираться со всей этой шпаной лично. При необходимости, он всегда готов сразу несколько котов. Но хочет ли? Вряд ли. Устраивать гоп-стоп малолетним шалопаям — ниже его достоинства. Как-никак, Вохе уже двадцать восемь, а там не за горами все тридцать. Уважаемый возраст, туда-сюда.       — Это всем понятно, как волосы на жопе, — добавляет Боря со смешком. Взвесив вес арматуры, которой некоторым из этих парней досталось по хребту, он падает на корты и стучит хромированной массой по асфальту. Кидает ненужные понты, пытается их запугать. Борщит, думает Воха, но не вмешивается. Ясно ж, что пацаны чё-то недоговаривают.       Пидорасы шкерятся на любом районе. Куда ни плюнь — гомики. Бич двадцать первого века. Но это ж не повод прогуливаться везде, где им вздумается. Есть свод нерушимых правил.       — Сука, — шипит патлатый. К нему подползает другой, тот, у которого рожа похожа на морщинистый изюм из-за старых шрамов. Они шепчутся. Борю это бесит. Воху бесит не меньше.       Витя подлетает к ним и с ноги укладывает патлатого на дорогу. Давит ботинком на башку, пока Боря продолжает лютовать:       — Зубов у тебя, гляжу, полный рот. Свои?       — Свои, — цедит парень, скребя по асфальту щекой.       — Ништяк. Значит, все на месте. Но щас пересчитаем, на всякий случай, — Боря встаёт и замахивается, прицеливаясь, как в гольфе. Патлатый начинает рыпаться. Его братки тоже кипишуют. Остальные парни, которых Воха привёл, быстро их гасят.       — Стойте, стойте, стойте, — выкрикивает волосатый. Вздыхает, выдувая пузырь крови носом. — Наши это... хотят забрать... — он мямлит, нихуя не слышно. Зато видно, как у него под длинным хаером скрипят мозги.       Витя орёт, крепче вжимая кроссовок в чужую голову:       — Хуй изо рта вынь!       — Наши хотят забрать район! — Доносит волосатый ошеломляющую весть.       Тут, наверное, стоит рассказать про западных.       Ещё задолго до того, как Воха пришёл к власти, Люберцы принадлежали одному человеку, и звали его Мурат Батаев. А кто уж там до него был, никто нахуй не упомнит, потому что крыша сменялась каждый сезон. Но не суть. Мурат Батаев поделил Люберцы на западные и восточные. Запад отдал своему брату, не по крови, а по вере. Только вот его брат крысой оказался, и в одной из заруб Батаева вывел из игры двумя пулями в затылок. С тех пор восток очень долго существовал без достойного лидера, мудаки то приходили, то уходили — стрёмно было тягаться с Батаевским Иудой. По сей день ушлёпка так и кличут. Хуй проссыт, какое у него там настоящее имя. Некоторые говорят, что он лютый тип, и что своих же ментам сдаёт, если прижмёт. Воха много дерьма про Иуду знает, но это его не остановило. И Воха попёр на восток, на район, который его принял, обогрел, напоил и дал себя приручить. А сейчас Воха узнаёт, что какой-то полухуй-полупидор хочет отжать то, что он вымыл, вычесал и проглистогонил.       Так вот.       — Вывезите их в лес и похороните, — яростная разрядка от Вохи, лица пацанов перекошены от ужаса. Боря уточняет:       — Прям... да?       — Прям да, — вкрадчиво доносит Воха.       Но тут, понятно дело, всё списывается, потому что цель, типа, оправдывает средства. Так по крайней мере считает большинство пацанов. Но Воха так не считает, даже несмотря на то, что он на пределе. У него сложная ночь, и день, и в целом — жизнь.       Пока западных пакуют, Воха шлёпает Витю костылём и шепчет:       — Проследи, чтоб они конкретно наложили в штаны.       — Понял, — кивает Витя.       — Без мокрухи.       — Да понял, бля, никаких похорон.       Как хорошо, что все такие дохуя понятливые, думает Воха. Все, кроме одного типа.

***

      Светка выходит из своей комнаты уже в пижаме: розовый плюш делает её похожей на какого-то ебанутого медвежонка. Она показывает Вохе свои рисунки — собак. Если честно, Воха понятия не имеет, как тут реагировать; ну, мямлит что-то. Лишь бы дала, а ещё мозги не парила.       И десяти дней не прошло, как Воха вспомнил о её существовании, и вот он уже тут. Она счастлива, она бесконечно благодарна, и что-то как-то на душе тяжеловато от такой податливости. Так что скажет Воха что-нибудь про её рисунки или нет — ей по барабану. Она ложится на Воху. Они немного так валяются на диване. Воха смотрит на тюлевые бежевые занавески в Светкиной хате, которые слегка колыхались от зимнего ветра. Светка гладит ребром ступни его гипс на ноге и водит пальцем по шее и ключицам здоровяка.       — Тебе б помыться, — заявляет Светка. Её дыхание пахнет водкой и табаком — один из любимых запахов Вохи, так уж вышло.       В ответ тот лишь мычит. Ладно, пусть себе треплется.       — А го замутим? — Предлагает она, решительно и самоуверенно. Взгляд её витает где-то далеко. Она воображает, как им вместе будет хорошо кувыркаться в официальном статусе.       Воха вспоминает Борино нытьё о свадьбе и всей этой галиматье. Говорит, ничуть не тушуясь:       — Не, — рыгает смесью плотного ужина и алкогольного буйства, — в пизду.       Светка приподнимается и застывает так на пару секунд. Воха ждёт, что она снова начнёт что-то клянчить, но всё складывается нетипично...       — Пошёл вон.       — Чё? — Спрашивает Воха, немного ошалев.       — Катись отсюда! — Взрывается белокурая гопушка, обрушивая на Воху удары кулаками. Она орёт и бьёт его по голове и торсу, не жалея на бешенство сил: — Проваливай! Мудак! Уёбок! Не хочу тебя видеть! Катись отсюда!       — Да угомонись ты, блядь, чё за бешенство матки, — Воха терпит поражение в словесном сражении. Встаёт с дивана, хватает костыль и пытается натянуть футболку, пока Светка эту футболку треплет, как шпиц пододеяльник.       — Прочь!       — Да всё, всё, хули разоралась?       — Уходи! — Светка толкает его на выход, бьёт по икрам ногами, вырывает один костыль и тащит в коридор. В мгновение ока прелестница обращается в мегеру. И такая хуйня бы ждала Воху каждый вечер, если б он, по наивности, согласился? Нет уж, лучше посмертно быть холостяком и бодриться в кулак. — Вали! — Орёт Светка, выкидывая за дверь костыль и Воху. Она впивается в ручку и на ультразвуке визжит, прежде чем захлопнуть дверь: — Пидор ты, вот кто!       Блаженная тишина в падике. Воха ёжится, неспешно натягивая куртку и застёгивая ширинку. Он мог запросто высадить дверь своим огромным плечом. Или головой. И трахнуть Светку, как та любит, по принуждению. Но он не один из её долбаёбов. Джентльмен, ёпта.       «Бля, уж лучше с мужиком, чем с такой», — думает он, и отправляется считать этажи.

***

      Воха тащится домой, размышляя о утреннем инциденте: на руке болтается пакет, гремят бутылки с водкой, угол сигаретного блока вот-вот порвёт целлофан.       Если западные петухи залетят на их территорию, Вохе ничего не останется, кроме как принять бой и собрать своих. Но западные не работают открыто. Эти козлы вечно устраивают тёмную Вохе и его людям. Работают исподтишка, гасят толпой по одному.       Два года назад, когда Воха потел, чтобы отстоять свой район и вытащить из подстав с ментами важных людей, он прохавал западные схемы. Они не живут по понятиям. Хотя хуй знает, что это вообще за понятия такие — Воха ни разу не сидел, и не планировал. Но Воха точно знает, что в «понятия» входит и преданность, и принципиальность. Пока у баб на этом районе всё в ажуре, пиздюков не караулят педофилы, у каждой бабки кран не подтекает, а деды могут спокойно тёмной ночью прогуляться за стопариком и не отхватить по первое число — «понятия» работают.       Воха думает про всё это и прихлебывает из бутылки пива, пока там почти ничего не остаётся. Потом решает, что ответов на вопросы в этой жизни не найти и лучше просто заниматься делами.       Он заруливает на свою улицу и следит за старым забором вокруг дома, ждёт, что сейчас оттуда выпрыгнет какой-нибудь уёбок. Машин тут припарковано много, в основном всякая древняя рухлядь. И всего два рабочих фонаря на три с хуем километра засыпанной снегом дороги. Под одним из этих фонарей Воха замечает три фигуры. Пацаны, очевидно, потому что котелки бритые, но двое в адике, а один в пальто. Воха прищуривается, в этот же момент пацан в спортивках бьёт в хлебало челу в пальтишке, а затем оба начинают накидывать лошку, поваленному в сугроб, ногами по рёбрам. Воха начинает бодрее грести ходулями, напрягает глотку и свистом окликает беспредельщиков:       — Сюда подошли!       Гопники реагируют, быстро находят Воху взглядом и тикают. Вот ведь... сосунки.       Когда Воха подлетает к чуваку в пальто, то объём его лёгких ощутимо беднеет. Он жадно дышит и кричит вслед долбаёбам:       — Вам пизда! — Те даже не оглядываются. — Ушлёпки...       А потом взгляд Вохи падает на олуха, за которого тот впрягся. Напрасно, кстати.       Парень в пальтишке — Лёха. Он рукой поправляет скосившуюся шапку и глядит на Воху взглядом покалеченного щенка. Воха нервно дёргает головой. Досада и раздражение мгновенно охватывают его тело и душу.       — Я...       — Головка от хуя, — рявкает Воха и ковыляет дальше, чтоб добраться до падика быстрее Лёхи.       Воху не очень радует, что по пути ему попался именно этот кадр. Прошлым днём они не очень хорошо разминулись. Точнее, не так... Воха, дрожа от гнева, чудом не выкинул Лёху из окна рано с утреца, потому что проснулся от духоты и тяжести. Все конечности Лёхи какого-то хуя лежали на нём. Мерзотное пробуждение с мужиком в обнимку. В итоге Воха устроил Лёхе хорошую трёпку и вышвырнул на улицу. Остальные шмотки — в окно. Хоть их в окно, немного подуспокоил нервы. А щас — на те — Лёха снова чё-то ищет на его улице, шастает тут, как у себя, хотя живёт с Витей на самом краю Люберец, у свалки и кладбища. Так что отмаза типа «просто мимо проходил» не канает. Но Воха-то знает, что Лёха нихуя не мимо проходит тут каждый вечер, а вполне осознанно здесь шляется.       Воха пытается выкинуть эту мысль из башки. Думает о приятном: о дрочке, например, и о водке с хлебом и салом.       — Вох, — кличет мудак за спиной, сбив весь настрой.       — Отъебись, — Воха упёрся рогом в землю. Вернее, костылём.       Ещё пару шагов до падика, а снег за спиной продолжает скрипеть под ногами у недалёкого преследователя. Лёха не отвязывается. И это жутко бесит Воху, хоть умоляй тех долбоёбов вернуться и закончить начатое.       — Ещё шаг и я тебе нос вомну в череп, — предупреждает Воха, останавливаясь у металлической двери. Он медленно разворачивается, опираясь на костыли, и бросает холодный взгляд на Лёху. Непримирим и неуступчив, таков Воха сегодня. Всегда.       Он сканирует Лёхино лицо — на щеке цветёт очередная гематома, пару синяков там-сям, на губе царапина, из ноздри выглядывает капля крови. Иногда пацану просто приходится получать по морде. И есть пацаны сильные, а есть выносливые, вот этот пидор из выносливых. Сколько его не пизди — Лёха встаёт, отряхивается и пиздует дальше. Живучий, как таракан, и такой же надоедливый. Тапком его уебать, что ли...       — Прости, — произносит Лёха, у которого кровь из носа начинает капать под ноги. — Я извиниться хотел, — и шмыгает.       — Сорянами твой косяк не зашпаклевать.       — Может, еда всё сгладит?       — А у тебя есть чё? — Спрашивает стенда заинтригованный Воха.       — Так, по мелочи. Могу ужин приготовить.       — Ты чё, тёлка, что ли, ужины мне готовить?       — Вообще-то профессия повара считается мужской. Высокая нагрузка, все дела, нужна выносливость, — поясняет Лёха своё решение. — Борщ любишь?       — Ну типа.       — У меня самый охуенный борщ в мире.       Нихуя себе заявочка, думает Воха. Несколько секунд он стоит и сверлит его испепеляющим взглядом. Затем оглядывается, кидая взгляд в подъезд, и вскоре снова встаёт ровно.       — Только без хуйни в этот раз, — как-то само вырывается. Воха толкает дверь здоровой ногой и заваливается внутрь. — И нос вытри. — Желание отбить почки Лёхе обращается в безмолвное приглашение в гости. Удивительное противоречие души и тела. — А чё ты так вырядился, кста? — Расспрашивает его Воха, пока карабкается по лестнице вверх. Чисто чтоб забить микрофон, не более.       — В универ ходил, — отвечает Лёха, тусуясь позади. Это немного напрягает Воху. Тот притормаживает и костылём велит Лёхе идти вперёд. Лёха легко его обгоняет и покорно двигает дальше, но далеко не уходит, потому что Воха решает продлить разговор.       — И чё, в этом твоём универе не учат, как отвязаться от гопоты?       — Там учат всему, кроме этого.       — Например?       — Да так, всему и ничему конкретному, — отмазывается Лёха.       Воха поглядывает то себе под ноги, то на спину впереди. Говорит, весьма убедительно:       — Да не ссы ты, я никому не расскажу.       — Ну, ладно. Ладно... Там учат живописи, рисунку, композиции — всё через познание закономерностей природы, через сравнения, а знания усваиваются от простого к сложному, — выдаёт Лёха, из чего Воха выдёргивает лишь знакомые фразы и слова.       — Это ты типа что, Ван Гог, что ли? — Аж присвистывает Воха.       — Я просто... Ну, люблю рисовать.       — Странный ты, — заявляет Воха, чуть ускорившись. До третьего этажа совсем чуть-чуть осталось. — А чё те додики на улице с тебя спрашивали?       — А, это, — даже тон у Лёхи меняется, когда он вспоминает о тех долбаёбах. — Да так, время спросили, — Воха еле его слышит. И это совсем не похоже на голос Лёхи. Просто шёпот какой-то в пустоту. Но подумать Воха не успевает. Они взбираются на третий этаж, следом заходят в хату.       В пустом коридоре три свободных метра. Вохе с его костылями и одному там тесно, а толкаться с Лёхой так тем более. Воха ждёт, когда Лёха снимет кроссы и пальто, прежде чем начать дёргаться.       — Слышь, — Воха кивает вниз. — Раз уж припёрся, помогай, — и выставляет вперёд ногу с грязным ботинком. Это самая утомительная часть ритуала. Чтобы снять и надеть обувь, Вохе приходится изгаляться минут по пять, а то и больше. Так что Воха в гостях не разувается. Вместо этого он носит в кармане бахилы.       Кажется, это проканало, потому что Лёха наклоняется и начинает расшнуровывать чужую обувь. Пока это происходит, Воха стряхивает с себя куртку и вешает на крючок. Слегка клонит башку и принюхивается. Всё-таки Светка не напиздела, мытьё Вохе необходимо. Не моется он уже где-то типа... месяц? Ясен хрен, подмышки раз в неделю споласкивает, и причиндалы тоже. Но этого недостаточно. Жизнь состоит из засад. А мытьё — это что-то типа гражданского долга.       — Ты чего? — Спрашивает Лёха, когда выпрямляется.       — Я воняю? — Воха оттягивает воротник своей футболки и очередным кивком призывает Лёху подойти, проверить. Но Лёха не шевелится. Его глаза становятся всё шире, и вскоре размерами по рублю, и такие же серые. Может, это у него от вони слёзы накатывают и блестят зенки? Воха так стоит и ждёт, может, с минуту. Лёха делает запоздалый шаг вперёд и аккуратно наклоняет голову, прислоняя своё лицо к крепкой шее. Тёплое дыхание прижигает холодную кожу. Вохе щекотно, он передёргивает плечами. — Ну чё?       Несколько секунд Лёха ваще молчит.       — Да чё?       — Пахнет, — бубнит себе под нос Лёха, отстраняясь и отворачиваясь.       Значит, мыться всё-таки придётся.       Воха покрепче берётся за костыли и шурует в ванну. Заткнув слив, он врубает воду, выходит в коридор и прикрывает за собой дверь. Вохе нравится, когда ванная комната превращается в баню.       Лёху Воха обнаруживает уже на кухне. Тот чё-то носится по комнате, как ужаленный, и проверяет все ящики и полки: достаёт какие-то пожухлые пакетики, кастрюлю, мясо, даже находит где-то три клубня картофеля. Волшебник, ёпта. Воха картофель сырым уже сотню лет не видел, кроме как в магазине.       — А у вас в семье, типа, так принято, что мужики готовят? — Воха добирается до табуретки и плюхается на неё, выкладывая на стол водку и сигареты.       — Мать работает на заводе. Витя тоже где-то бабки берёт, уж не знаю, где. А кормиться надо, и их кормить тоже. Так что я научился. Где-то в школе ещё.       — Вот оно чё, — Воха закуривает. — А чё ты ваще среди западных делал?       — Когда?       — Да када это всё началось.       — Гулял. А ты что там делал?       — Када?       — Сегодня.       — Откуда знаешь?       — От Вити.       — А, Витали, — хмыкает Воха и затягивается. — За тобой присматриваю. Вдруг ты опять в какое-нить дерьмо вляпаешься. И тебе повезло, что я сегодня в гостях задержался. Чё, с кем гулял-то там, на западе?       — С Настей. Подруга моя.       — Не ссы. Твою Настю не тронут, ни наши, ни западные.       — Спасибо, — странно отзывается Лёха и внезапно оглядывается. — Вообще-то, и до тебя всё было нормально. Даже лучше, чем сейчас.       — Эй, не борзей. Я спас твою задницу. Я из-за тебя подставляюсь, и чё я получаю взамен? Одни грубости. Это по-честному?       Парни резко замолкают. Лёха продолжает чистить картоху. Воха докуривает и топит бычок в кружке утреннего чая.       — Вох.       — Ну?       — Спасибо, что помогаешь.       — Да забей. Для этого и нужны отцы.       — Ага. Вох?       — Чё?       — Что вы сделали с её братом?       — Да что за на хуй? Ну, стукнули чутка. Всё.       — Стукнули? — Повышает голос Лёха. Картофель кидает в раковину. — Куда? Насколько сильно?       — Бля, мне-то откуда знать? Пацаны дали ему по уху или ещё куда. Какая, нахуй, разница? Он жив-здоров, полный рот зубов. Это была просто воспитательная беседа.       — Они его не покалечили?       — Нет, вроде.       — Кровь была?       — Слегка.       — Он точно дышал?       — Какого хуя? — Рявкает Воха, прикуривая последнюю сигарету. Дым встаёт поперёк горла, и Воха топит в кружке и её тоже. — Чё там за тип такой дохуя важный?       Лёха молча смотрит на хозяина квартиры. В руке нож, в глазах какие-то странные огоньки, губы поджаты. Пырнёт, думает Воха, но Лёха отворачивается и снова берётся за картофель.       — Ничего, — огрызается Лёха, — просто долбоёб. Не хочу, чтобы у Насти из-за него были проблемы.       Воха гладит свой подбородок и засматривается на включённую газовую конфорку, где понемногу начинает кипеть вода в кастрюле. Желание оградить от всякой хуйни свою тёлку для Вохи понятно, и даже поощряемо.       — Ну, если будут проблемы с этим долбоёбом, можешь набрать меня.       — У меня нет твоего номера.       — У брата спроси, — отвечает Воха и принимается вставать. Опирается на костыли и двигает в ванную, по пути осведомляя своего гостя: — Я мыться.       Уже в ванной Воха очень долго глядит на воду испытывающим взглядом. Труд ему предстоит титанический, но рассчитывать на чужую помощь Воха не привык. Он ведь вольфрамовый.       Стянув с себя футболку, Воха швыряет её на пол. Штаны вместе с трусами тоже с него соскальзывают. На загорелой груди болтается серебряный крест на чёрной верёвочке.       Пытаясь сесть в ванну, Воха проходит через все круги ада. Ему кажется, что даже рожать проще, чем приземлить задницу в воду и не намочить сраный гипс. К его счастью, гипс только на левой ноге, и этот гипс почти идеально ложится на бортик.       Воха берёт кусок мыла. Единственный кусок мыла в доме на все случаи жизни, и проходится им по подмышкам, а потом и по всем остальным частям тела, до которых дотягивается. Неприкосновенной остаётся только его жопа. Но никто из пацанов жопу не моет. Разве что педики.       Конденсат сливается на кафельных стенах в небольшие капли и оставляет длинные полоски на жёлтых плитках. Клубы пара собираются в воздухе. Воха втягивает те носом, полностью раскрыв грудную клетку. Хорошо, прям как у бати в деревне. Чудесная ночь, всё такое. Голова, вместо того чтобы болеть, плывёт от жара. И когда Воха на секунду закрывает глаза, ему становится очень хорошо.       Пока из нирваны не выдёргивает стук в дверь. Воха тут же открывает глаза и тянется за потрёпанной жёлтой губкой, которая бесхозно валяется в углу бортика вот уже пару лет.       — Чё? — Орёт Воха, прикрывая губкой самое ценное.       Дверь приоткрывается со скрипом. Воха обреченно вздыхает и выглядывает из-за занавески. В щели показывается Лёха.       — Чё, бля, тебе надо?       — Оцени бульон, — ошарашивает Лёха, как будто предлагает Вохе посидеть за послеобеденным чаем с плюшками.       — Ты ёбнулся? — Воха искренен, слов не подбирает. — Щас реально?       — Ага, да, — отвечает Лёха и всё-таки заходит внутрь. Тут же прохладный воздух просачивается в комнату, нарушая герметичность домашней сауны. — Обалдеть тут духота. Ты как ещё не откинулся?       — Щас ты тут откинешься, — чуть ли не рычит Воха, отползая в угол ванной. — Алё, блядь, я тут откисаю. Нахуй ты заходишь? Алё... блядь, Лёх, пиздуй отсюда. Чё это? Блядь. Да твою ж... — ложка бульона затыкает Вохе рот. Лёха облокачивается на бортик ванной и смотрит Вохе в глаза, ожидая рецензии. Иногда Лёхин взгляд, конечно, опускается вниз, но очень быстро и незаметно. Хотя Воха всё замечает. Даже сводит ноги, чувствуя себя небезопасно. — Приемлемо, — цокает Воха, достав ложку изо рта. Вообще-то это ебать как вкусно, но у Вохи язык не повернётся так ответить. Он просто голодный, да. В этом всё дело. — Чё там?       — Пока только курица и бекон, — усмехается Лёха.       — Понятно. Ну? Ты свалишь, нет?       — Ладно, ладно, ухожу, стесняшка, — троллит его Лёха, на что Воха реагирует как старый больной доберман. То есть никак. Почти съебав, Лёха оглядывается: — Потереть тебе спинку?       — Свали нах! — Всё-таки не выдерживает Воха, ударяя по спокойной глади и обдавая Лёху водой.