У них и так всё чётко
25 ноября 2024 г., 13:02
Как бы это странно ни звучало, — главная ценность в криминальной среде — это честность. Быть честным пацаном легко, если за тобой нет косяков, ухищрений, подстав и кидалова. Но если ты в курсах, что пиздишь изо дня в день подчинённым, которым нагло глядишь в глаза — ты чмо. И Воха сейчас, как ни одно другое чмо, чувствует себя скверно.
На утреннем собрании мужики обсуждают сюжеты дальнейших движений.
После той ночки в западных Люберцах, спустя три дня, уже каждая собака облаяла произошедшее.
Теперь старшаки сидят и решают, как раздать карты, и кто будет рулить процессом, раз уж Воха для махача непригоден. Впрочем, от махача Воху это не освобождает. Он будет нести их знамя, как истинный великий лидер, наполняя сердца пацанов решимостью.
— Прижмём их, когда те будут меньше всего готовы, — первое предложение. Мимо.
— Мы чё, крысы? Не, нахуй. Будем бить их у себя. Накатаем маляву и потребуем, чтоб они подрулили на разборки, — неплохой варик. Но риски слишком высоки. Тоже мимо.
— Заброшенная автостоянка, — Витя тычет пальцем в карту, выстланную по столу, которую некоторые лбы используют как подложку под воблу. — Нейтральные воды. Объявим о зарубе за сутки, чтоб у них было время организоваться. Нападём на них полукругом и постепенно зажмём в кольцо. Н-на, — выкрикивает он, ударяя кулаком себе в ладонь. — И мы их выключим.
Воодушевлённые Витиной речью мужики одухотворённо закуривают.
Воха глядит на него с уважением и гордостью. Тогда, той июльской ночью пару лет назад, Воха правильно сделал, что не оставил Витька одного в разборке. Из этого кадра вырисовывается самый настоящий, респектовый пацан.
— Так и поступим, — резюмирует Воха.
Но расправа над западными не решает самую большую его проблему. Хотя, какая ж это проблема. Проблема — то, что мешает ему делать то, что хочется. А тот, с кем хочется что-то делать — просто говнюк.
Воха отдёргивает руку, когда Лёха осторожно хватает его за кончики пальцев.
— Ты чего?..
Если даже у стен есть уши, то у улицы есть уши, глаза, нос, рот и два кулака.
— Нельзя, — цокает Воха, укоризненно взглянув на Лёху. — Здесь нельзя.
— Почему? — Этот крекер, в самом деле, не выкупает.
Они в группе риска. И если не замечать этого легко, пока ты реально, искренне опекаешь неподготовленного к суровой жизни пацана, то совсем другое, когда ты опекаешь пацана, которому не прочь накинуть на кадык. Это всё тонкости уличной жизни. Со временем любой пацан с пары взглядов определяет, кто в коллективе нормальный, а кто латентный.
— Потому что, блядь, — красноречиво объясняют ему, отходя на полшага в сторону. А то Лёха слишком близко. Мужики могут начать подозрительно прищуриваться.
За свою репутацию Воха не боится, хотя, справедливости ради, благоразумно опасается. Его больше заботит то, что Лёху могут снова начать зажимать по подворотням, предъявляя за излишний интерес к главе района. Столько ебучих нюансов, от которых у Вохи трещит башка…
— Ладно, — странный у Лёхи голос. Обидку, что ли, кинул? Воха снова на него взгляд кидает. Лёха стоит, нахмурившись, пряча руки в карманы куртки, а нос в шарфе. Шарф, конечно, тоже элемент сомнительный. Не дай Бог наведёт местных на ненужные мысли. Ну, хоть без шапки этой своей вышел, с огромным помпоном… а то совсем бы плохи дела были. — Через неделю у меня сессия.
— Это чё? — Лёха достаёт сиги и закуривает.
— Ну, как школьный экзамен, только посложней, и не в школе, а в универе.
— И чё, — вильнув башкой, — как оно проходит?
— Ну, весь конец января я буду учить билеты. Поэтому подумал… в общем, переберусь на время к подруге, поближе к вузу, подальше отсюда. Витя сказал, что вы планируете какой-то замес?
— Да, есть такое.
— Поэтому я свалю отсюда.
— Лады, — отвечает Воха, чувствуя, что садится на измену; губы узкие и сжаты намертво. Но он как-то лыбу из себя вымучивает, поднимает уголки рта с помощью мышц щек, которые ваще-то редко использует. — Удачи, чё.
— Не хочешь свалить со мной?
Сердце у Вохи начинает бешено колотиться, стучать в две спёртые из гастронома банки консервов и упаковку мазика. Накатившая досада развеивается за секунду, но Воха не подаёт виду, плотнее сомкнув губы и вжав в них сигарету.
Лёха лёгким движением бедра впечатывается коленом в Вохину ногу, привлекая внимание железного человека.
— Да мне и здесь нормально, — запоздало отвечает Воха, ударяя Лёху носком кроссовка в ботинок. Топчется на месте, разгоняя кровь и всеобъемлющее желание съебаться вместе с Лёхой. Хотя бы на время. Но Воха не может. Ему мешает ответственность. — К тому же надо западным пизды дать. За тот финт.
— Понятно, — говорит Лёха, стукнув костяшками по костылю, — ну, ты подумай. Я завтра вечером сваливаю. До Нового года точно, а там видно будет.
— Посмотрим, — отвечает Воха и тыкает в грудь Лёхе рукояткой костыля.
Но никаких просмотров. Никаких прощальных двух баклажек пивка. Никаких задушевных бесед перед расставанием. Ничего из этого. Лёха отчаливает утром. Об этом Воха узнаёт от его брата тем же вечером.
— Ничего не оставил?
— А чё, он тебе чё-то обещал? — Спрашивает Витя, открывая бутылку пива чётким ударом о металлическое ограждение клумбы.
Воха пожимает плечами, в глаза не смотрит. Неплохо он его наебал, думает Воха.
Поймал на крючок, блин. Подсёк и вытащил, как доисторического сома. Ему бы стоило разбить Лёхе ебальник. Наглый пидор.
Воха отнимает у Вити бутылку и выпивает почти половину залпом, высоко задирая локоть. Чувство досады обуревает его. Воха даже подумывает о том, чтобы набить табло Лёхиному брату, раз Лёхи рядом нет. А тот ему передаст. Как время будет.
Но запланированные разборки приходится отложить. Завтра их ждёт бой с западными. И это гораздо более значимое событие, чем то, что Воху, кажется, отшили.
непацанский арсенал: клизму, смазку и насадку для душа. Было тяжело скрывать всё от брата, хорошо, что тот был туповат. Да и клизма дома — дело хорошее. По крайней мере Витя неудобных вопросов не задавал.
Лёха долго смотрит на свой наборчик, прикидывая масштаб сегодняшнего бедствия. Думает: «ну пиздец, погнали».
Выходит в одних трусах и с чистой жопой. Хорошо бы ещё минут тридцать подождать, когда припухлость уйдёт, но кое-кто ждать явно уже не может. Лёху сбивают с ног, хватают поперёк туловища, закидывая на плечо, и утаскивают в комнату. Он болтает ногами на весу, пытаясь дотянуться до зада Вохи, чтобы облапать. А потом его швыряют на кровать.
Лёхе нравится варварский и горячий нрав Вохи, то, с какой силой он впечатывает его рожей в матрас. Трусы слетают с его жопы со скоростью звука. Спасибо Вохе, что хотя бы эти он не порвал. Его ноги грубо раздвигают. А дальше — пауза. После небольшой заминки Воха пропихивает ему под живот подушку — заботушка, ёмаё.
Лёха приподнимает зад и уже сам разводит ноги шире, прекрасно понимая, что пальцами баловать его очко уже никто не будет. Не тот случай. У Вохи яйца от нетерпения звенят. Он агрессивно размазывает смазку по херу, толкаясь в свой кулак. Слава Богу, Лёхе удалось приучить его не пихать на сухую.
У Вохи пальцы по-лоховски соскальзывают, когда он пытается растянуть края дырки. Лёха сладко вздыхает, его, в какой-то степени, даже умиляет эта суета и жадность. Но спустя мгновение глухо мычит в матрас, когда Воха, психанув, одним движением загоняет в него хер по самые яйца.
Ритмичные хлопки лобка об упругий зад, натяжение там, внутри — Лёхе нравится. Он чувствует, как Воха похабно раздвигает его ягодицы, наверняка с удовольствием пялится на то, как его хуй натягивает края дырки; прогибает кулаком поясницу, сжимает бедро, насаживая на себя, словно дешёвую Люберецкую шлюху, коих Воха перепробовал с лихвой — верняк, и так, и сяк, и навесу об косяк.
Воха неохотно отстраняется, запуская электрический ток по линии Лёхиного позвоночника. Тот выгибается, неосознанно подаваясь назад, как только внутри становится пусто. Пульсация в заднице заставляет его раздраженно пыхтеть. Но недолго. Его переворачивают рывком, заваливая на спину. Обе его ноги Воха закидывает себе на плечи. Лёха беззащитен, податлив, вбирает воздух с ошалевшим оханьем, потому что Воха засаживает ему снова и быстро наращивает темп.
Когда Лёха поскуливает — Воха плывёт. Это ёбанный атас. А когда вскрикивает, ему конкретно срывает башню. Воха немножечко садист. Зубами ищет место помягче, понежней, на икре с бледными волосками. У Лёхи беда с тестостероном, там не газон, а так, пара скромных сорняков. Каждый свой укус Воха полирует, заглаживает ладонью, будто извиняется. Воха такой. На контрасте. На качелях.
В который раз войдя резко и глубоко, он сгибается, складывая Лёху пополам. Утыкается лбом в ключицу. Замирает, жарко выдыхая в грудь. А после наклоняет башку и мокро лижет сосок. Цепляет губами пирсинг, чуть оттягивает. Лёха отчётливо слышит, как металл стукается о зубы — железка не оставляет Воху равнодушным и по сей день. Это не больно, но пиздец чувствительно. Воху, видать, тащит от мысли, что только он в курсе этого прикола. Никто не знает, а он знает. А пацаны бы вообще за такое отпиздили. Если б узнали.
Наигравшись с сосками, Воха вскидывается и тянется ртом уже к мочке уха, низко и вкрадчиво спрашивает:
— Ну чё, как оно, когда тебя натягивает гомофоб? — Сразу после кусает в шею. — Улёт? — И ебёт чуть вдумчивее, осторожно поддав назад, чтоб резко толкнуться вперёд. У Лёхи ноги дрожат и очко сжимается, когда из Вохи натура наружу прёт и тот начинает вести себя как животное. Грязные эти его словечки, небрежность в каждом жесте; а как уж Лёхе нравится, когда Воха, сжимая его за ноги и скользя губами по коже, обещает его заправить… и щас он это делает, вкрадчиво, дерзко, сексуально: — Полный бак, так?
Лёха содрогается. Воха загоняет в него хуй до упора, и кончает прямо в него, залив спермой изнутри. Не выходя, по-джентельменски хватает Лёху за хуй, гоняя его член в кулаке до тех пор, пока Лёха не спускает ему в руку. И тут можно было бы выдохнуть, перекурить, но... у Вохи, кажется, другие планы. Он чуть-чуть отстраняется, просовывает мокрую ладонь между ними и деловито елозит пальцами по Лёхиному очку, размазывая ещё тёплую Лёхину сперму.
— Ты чё?
— Ничё, — самодовольно хмыкает Воха и коротко дёргается вперёд.
— Бля, ещё? — Ошалело выдыхает Лёха.
— Сказал же, полный бак.
— Но пары…
— Хуяры, — резко толкается Воха, выбивая из Лёхи протяжный стон.
Лёхе нравится, когда Воха вставляет так, словно хочет порвать его. Словно ненавидит, словно хочет довести до бешенства, но сразу после разрядки это ощущается куда острее. На каждое Вохино движение Лёху буквально подбрасывает. Он скулит и елозит под ним, упирается ладонями в грудь. Мог бы оттолкнуть, но не делает этого. Это пиздец. Воха пиздец. Но это его пиздец.
Вскоре Воха с рычанием отрывается, выскальзывает и во второй раз кончает уже Лёхе на живот, додрачивая себе рукой.
После секса он никуда не съёбывает, не отпихивает Лёху, не треплется, а просто ложится сверху. И лежит так, властно разминая руками, покусывая, куда может дотянуться, пока Лёха сам не начнёт трепыхаться.
Чистый кайф. Квинтэссенция чёткости.
— Новый год через три дня, — сообщает Лёха, продолжая лежать, но уже не под Вохой, а с сигой в зубах.
— И чё, какие планы? — Воха протягивает руку, чтобы вытащить курево из чужой пасти и спиздить затяжку.
— Не хочешь вместе отметить? — Лёха поворачивается к Вохе, чтобы заглянуть ему в глаза. Тот упрямо таращится в потолок, шумно затягивается, выдыхает, и только потом отвечает:
— Можно.
— Можно — это не «хочу», — фыркает Лёха. Воха поворачивает голову в его сторону, но ничего не произносит. Хотя этого вполне достаточно. Одного взгляда достаточно, чтобы всё понять: Воха хочет, ещё как хочет. Просто не скажет, даже если его прижмут к стене все разукрашенные пидоры мира с самотыками наперевес.
Лёха опускает взгляд, затем свою ладонь, и берёт Воху за руку. На сей раз Воха её не отдёргивает.
О некоторых вещах настоящие пацаны не говорят. И Лёха тоже не говорит.
У них и так всё чётко.
***
Наташинские пруды содрогаются от топота сотни копыт. Молодые быки устремляются вглубь заброшенных, тёмных улиц, размахивая арматурами и битами, в некоторые из которых забито чутка четырехдюймовых гвоздей. Кто-то взмахивает битой, и острый гвоздь свистит в дюйме от лица соратника. Небольшая внутренняя потасовка. Парни размениваются ударами, идут дальше, догоняя остальных. Под ногами хрустят свежие сугробы. Улицы от снега здесь никто и никогда не чистит. Это ж заброшенная автостоянка. И здесь дохуя оставленного металла, который некоторые шныри пиздят на переработку. Но Вохины пацаны находят металлическим трубам подходящее применение — примеряя те в руке. Некоторые, особо чёткие пацаны, приходят с кастетом. Одним из таких можно считать Витю. И Воха очень надеется, что сегодня тот не будет доставать заточку, хотя это и прибавит им некой солидности. Но поножовщина не в тему. Это дизреспект в карму пацана и минус авторитет в глазах большинства. Да и в целом муторная херня, после которой куча проблем. Всё-таки народ в Люберцах долбанутый, но не тупой. Здесь знают, что такое хорошо и что значит жить нормально. — Вон они, — дёргает башкой Борис. — Кайф, — скалится Пашка Цветомузыка. На разборки Воха созвал всех своих, от старых матёрых шакалов до прытких недрессированных щенков. Но все они, так или иначе, готовы к драке. Сначала ничего не происходит. Потом из толпы западных, зашедших с другого конца автостоянки, вперёд выходит Иуда. Зыркает глазами туда-сюда, ища легавых. Воха, не удержавшись, начинает ржать. Бедный уёбок. Но так получается, что долго ржать не приходится. Иуда заносит руку и кричит: — Восточные — пидорасы! Воха засаживает костыль в кучу грязи, как колос. Другой возводит к небу. Нужные слова загораются в его голове, как маяк, находясь сами по себе: — Ебашь западную гниль! Вой разносится по полю битвы. Пацаны, ломанувшись, несутся стенка на стенку. Вот оно, самое настоящее, ледовое побоище. Первая кровь окропляет заснеженный асфальт. Чей-то выбитый передний зуб скачет под ногами. Летят стулья, биты, кирпичи — кто что только не принёс. По традиции — если противник упал — бить его зашквар. Негласные правила махача соблюдают даже западные паскуды. Вышедших из строя вытаскивают из толпы товарищи, ну, если им удаётся увернуться от летящих в них ударов. Процесс выведения из горячей точки павших может длиться вечно. Но в этом и заключается цель такой драки — добиться капитуляции врага путём непрерывного напора и морального давления. Вохины черти наседают на западных, постепенно поджимая тех по бокам, заключая в круг. Витин план приходит в исполнение, западные начинают потихоньку терять бдительность. Хотя некоторые, особо лютые, рысью настигают Воху, чтобы съездить главарю по роже. Костыли в помощь. И в помощь кулаки, прыть, ярость, наполняющая его. Гнев, отчаяние, злость — сопутствуют ему. Воха ещё помнит то, что эти гондоны вытворяли с Лёхой. Лёха. Имя по буквам проносится в сознании, когда Воха заносит кулак и бьёт им в лицо несущегося навстречу камикадзе. Лёха. Кто-то отоваривает Воху арматурой по спине. Лёха. Он оборачивается, хватает падлу за грудки и ебашит головой в нос. Лёха. Воха проводит ладонью по своему лицу, смахивая кровь с разбитой брови и лба. Лёха. Сжимает кулак. Лёха. И возводит взгляд к небу, пока вокруг пляшут пацаны. Лёха. Наконец-то всё в его башке встаёт на свои места. Ему нужен Лёха.***
— На вот, — Воха протягивает Витьку пустую бутылку водки, пока неподалёку носятся их братва, помогая отмудоханным своим очухаться, и паркуется на трубе рядом с Витей. — Откуда? — Спрашивает, но кивает в знак благодарности. — Да где-то валялась. Холодная, приложи, — Воха тычет в свой глаз, уточняя, куда именно стоит приложить тару. И Витя послушно прижимает бутылку к опухшему глазу. Они молчаливо любуются развернувшимися видами: разрухой, физическими страданиями, суетливой беготнёй. Но на душе разливается неслыханный кайф. Бой окончен. Победа за ними. Блаженная безмятежность. Каждый пацачок с района мечтает однажды почувствовать это чувство. Словом, сидят они мирно, никого не трогают, и вдруг без предлога Воха: — Я тут пораскинул, — начинает воздух сотрясать, — мозгами, типа. Витя угукает, оставаясь расслабленно полусидеть-полулежать у здоровенной напорной трубы. Воха, сделав небольшую паузу, продолжает: — Ну и подумал, что пора бы мне двигаться дальше. А то чё-то я засиделся. Мира особо не видел, всё такое. — Это ты к чему ведёшь? Воха вдыхает: — Будешь район держать вместо меня, — и выдыхает. Не спрашивает, а перед фактом ставит. Всё-таки это не предложение никакое, а преемственность на почве заслуг и уважений. Вопрос о передачи власти всегда стоял открыто. Но Воха последний год присматривался исключительно к Пашке Цветомузыке, у которого неплохо получается рулить внутряками. Но Пашка Цветомузыка женат, у него свой выводок пиздюков, ещё и пиздюки с района, и некоторые другие нюансы. К тому же он неохотно участвует в движе, где надо помахать кулаками. А Витя и кулаками махать горазд, и не женат, и без детей, и мозги есть. В общем, толковый. — А ты чё делать будешь? — спрашивает Витя безмятежно, достаёт нож и принимается вычищать грязь из-под ногтей. Судя по его стараниям, этим же вечером эти пальцы окажутся в чьей-то парадной. — В столицу поеду. — О как. — Ага. — Прям как Лёха. — Угу, — тихо мычит Воха. — Слышь, брат, — резко повышает голос Витя, направив нож на Воху, как указку. — М? — Воха кидает взгляд на собеседника, кивает башкой. — Ты это, — пауза, всплеск ресниц, взгляд — как лезвие ножа. — Брата моего не доводи, короче. А то я тебе череп вскрою. Услышал? — Услышал, — Воха светит внезапно появившейся ухмылкой. — Брат.***
Вооружившись кусачками, мужик в белом халате укладывает Воху на кушетку и принимается щёлкать гипс. Нихуя прикольного и приятного в этом нет. Воха лежит неподвижно, но это особо не помогает. Хотя Воха и ни одним мускулом не выдаёт своего дискомфорта. Это цветочки по сравнению с тем, что ему приходилось терпеть в некоторых разборках. — Ща рентген сделаем и полетишь, — говорит мужик. Воха отрицательно вертит башкой. — Дело пяти минут, чё «некаешь» то. — Дел до пизды, — отвечает Воха, с последним щелчком кусачек подтягивая ногу к себе и отряхивая от мелких крошек. — А без рентгена у тебя их вообще не будет, — сердится врач. — Щас обратно замотаю. — Ладно, — цедит Воха, решая прислушаться. — Уломал. Семь минут времени занимает первичный осмотр и рентген. Пока Воха одевается, знакомясь заново с ногой, которую не видел в лицо чуть больше, чем два месяца, док изучает снимок. Резюмирует, когда Воха уже застёгивает куртку: — Как на собаке… Воха хмыкает, передёргивает плечами и выскакивает из кабинета. — Э, молодой, снимок забери, — орёт травматолог, но Воха не возвращается. Есть в мире некоторые вещи, которые лучше не тащить за собой. Чёткий пацан в целом предпочитает жить налегке — у такого ни своей мобилы, ни денег, никакого материального блага. В целом, таких пацанов можно даже считать «просвещёнными», что-то типа шаолиньских монахов, только вместо халата у них кепка-восьмиклинка и чётки — что тоже прибавляет родства с монахами — и сидеть они умеют по несколько часов в одной позе на кортах, сросшись с землёй и шелестя не хуже кустов в пургу. Вот и Воха сидит у подъезда, смоля сигарету за сигаретой, где-то уже часа два. Руки — как десять отмороженных сарделек на двух хлебных мякишах. Рожа красная от холода. И жители дома, соответственно, в напряге, потому что у них под подъездом, в культурной столице, трётся чувак из девяностых. Но и это ещё не всё. Воха кидает взгляд на три воздушных шара, примотанных к деревянной перекладине скамейки. Это раннее солнечнее утро плавно перетекает в обед. Шары треплет ветер, снег и время. Кажется, они даже чутка сдулись. На Вохино счастье, и по предостережению продавщицы, хотя бы плюшевой игрушке ничего не будет. Огромный ёбанный медведь сидит в пакете на скамейке, глядя Вохе в душу. Кажется, что тот вот-вот откроет свой плюшевый рот и пошлёт Воху нахуй, как Тед из фильма «третий лишний». Но его брюхо набито поролоном, а хлебало на замке. И у Вохи на замке, хоть он и стреляет взглядом по прохожим. Всё же стоило зарядить мобилу перед поездкой в столицу, или попросить Витю набрать Лёху с просьбой покараулить окна. Но грех Вохе жаловаться — утро солнечное, и медведя он отработал за полцены, потому что тут-там нитки торчат, одна лапа больше другой и всё такое. Относительное равновесие со вселенной соблюдено — Вохе — медведь за полцены — терь стой и трясись на морозе за то, что не хочешь переплачивать. Воха уже даже начинает подумывать о том, насколько быстро вообще можно двинуть кони на морозе. Вон алкаши часто коченеют по ночам. Воха и сам не против прилечь с медведем. Но вдруг это ловушка, он ляжет и уже не очнётся? Потому стоит дальше, топчется с ноги на ногу и трёт друг об друга руки. Когда магнитная дверь в очередной раз пиликает, Воха даже не смотрит на неё, уже привыкнув, что из подъезда постоянно валят не те, кто ему нужен. — Вох?.. Воха вздрагивает, достаёт изо рта сигарету и оглядывается на голос. Не глядя отбрасывает окурок и прячет руки в карманы куртки. — Ёпт, я чуть не задубел здесь, — ответ звучит резко, но не злобно. Воха проносится взглядом по Лёхе, который позволяет себе в столице носить и свою любимую шапку, и пальто, и даже нормальные ботинки вместо кроссовок. — Здорова, — Воха приподнимает уголок губы и, не глядя, тычет пальцем в шары и медведя. — Эт тебе. Ключи звенят в кармане у Лёхи. Солнце бьёт в глаза, словно в лицо направили прожектор. Он прищуривается и опускает взгляд на Воху, что принимается отвязывать шары от лавки и достаёт дурацкого медведя из полиэтиленовой упаковки. А потом Лёха забывает обо всем, перехватив Вохин взгляд. Смотрит ему в глаза и понимает, первый раз за всё время, что греет его абсолютно не солнце, а уютный жёлтый свет, который источает Воха, когда снаружи вьюга и ураган. Невозможная тяга души. Лёха тянет руки к медведю, но хватает не игрушку, а Вохину голову. Он настойчиво вынуждает его опустить башку. Лехина пасть в двух сантиметрах от лица Вохи — он готов влепить ему затрещину. Но не шевелится. Лёха привстаёт на носки и сокращает оставшееся расстояние рывком, целует. Просто потому что заговорить не получается, да и не хочется, да и в жопу пустой трёп, глупый грохот. Шары улетают. Воха расслабляет кулак, сгребая Лёхин воротник по привычке. — Ленки дома нет, — шепчет Вохе в губы. — Пойдём? — Погнали, — отвечает Воха, тоже шёпотом, тоже не отрываясь.***
Лёха любит, когда Воха делает это грубо, без спросу, жёстко. Он не дурак, всегда предварительно готовит себя перед возможным перепихоном. Пара пальцев уж точно спокойно влезет внутрь. Но сегодня Воха припёрся без приглашения. Лёха, отклеившись от приставучего Вохи, что активно мял его жопу, сбегает в туалет, достаёт свой
