Всё чётко

      Главный вопрос — схуяли? И как замутились рамсы. И как их разрулить.       Вариантов немного.       Сейчас полшестого вечера — время сумерек, заводчане уже разошлись по хатам, а фанфурики ещё не вышли на тропу войны. Но Воха лишён сна. Вернее, после Лёхиного ухода его вырубило, он чутка покемарил, затем встал, доковылял до кухни и уселся там. Так сидит уже час, или типа того.       Мимоидущий бы решил, что у Вохи инсульт. Тот как-то странно дышит. Бесшумно. Открытым ртом. Ну, это всё последствия разборок. Мышцы на вид — как бетон, а по сути — безе — так что лучше руками не трогать. И это ещё не все траблы. Хуже всего другое...       Рефлексировать Воха не умеет. Несвойственно это чёткому пацану. Но мысли так и лезут ему в башню, как дети или колдыри в собачью будку.       Лёха не Гамлет — вопроса «быть или не быть?» не существует. Он просто есть против Вохиной воли, как порожек в прихожей, о который из года в год Воха пиздошится в будничной суете. Он добавляет лишнее условие в мировоззренческую картину Вохиного мира. Лёха и есть тот самый порожек, на котором преломляется Вохино представление о мире и о себе.       Осознание и шок медленно настигают Воху. Крадутся из тёмной подворотни сознания, перекидывая раскладной нож из ладони в ладонь. Они уже давно шатаются по этим мрачным закоулкам. И им хорошо знакомы тайные пристрастия их хозяина. Но всё это не вписывается в те условия, которые общество возводит вокруг Вохи и всех, кто его окружает, в абсолют.       «Бить пидоров» — дело благородное. «Быть пидором» — конкретный залёт. А «хотеть пидора»... тут даже Воха не в курсах, но хорошего, явно, мало. И всеми этими умняками полнится его голова.       Иногда умняк плавно перетекает в думки. И вот тут пацана поджидает опасность, потому что завершиться всё это может обыкновенным грузом и апатией. Но Воха ведь не какой-то там пацан. Он чёткий. И всё у него будет чётко, вопреки судьбе.       С этими выводами Воха закрывает рот, глухо ударяет кулаками по столу и фокусирует взгляд. Бардак в голове более-менее раскидан по полкам. Дальнейшее движение предопределено.       Но Воха сдувается раньше, чем успевает доковылять до окраины. Застывает у падика, закуривает, нервно теребя торчащие в карманах утеплённого бомбера нитки.       До дома Лёхи, Вити, и остальных их домочадцев, ещё минут пять пёхом, с Вохиной крейсерской скоростью — десять. Однако с каждым новым шагом уверенность Вохи в принятом решении постепенно тает. Как вон та куча снега, обрамляющая островок свободы, под которым кипят трубы с горячей водой.       — Ска, — сетует Воха, скурив пол сигареты и отшвырнув окурок в засыпанную снегом урну.       Торчать здесь и дальше мазы нет. Да и стрёмно это — мазаться от своего же решения, избегать встреч, увиливать от чувака, на которого буквально оформил опеку.       Воха впивается в костыли и совершает над собой усилие, уверенно догребая до нужного падика минут за восемь. Но есть одна проблемка... лифта в доме нет. Как нет сил у Вохи работать ластами и дальше. Но в жизни многое застаёт пацана не в подходящий момент, и многое пацану в западло.       Воха с тяжким вздохом начинает своё восхождение по лестнице. И это ему ещё повезло, что всего лишь второй этаж. Чтобы попасть к себе домой, ему предстоит напрягаться куда сильней, но об этом Воха старается не думаться сильно заранее.       Три внушительных удара в металлическую дверь. Томительное ожидание ответа. Воха вытирает взмокшие ладони о штанины и чутка буксует, когда дверь начинает открываться.       Но на пороге его встречает не Лёха, а Витёк: заклеенные лейкопластырем бровь и переносица, расцветающий бланш под глазом, короста на губе — зачётный видок истинного бродяги.       Витя здоровается — одним кивком, заносит руку и с хлопком пожимает Вохе ладонь.       — Здорова, брат, — говорит. — Каким ветром?       — Попутным, — дерзко отвечает Воха. После нескольких часов брейншторма он теперь во всеоружии. И весьма лаконичен. — Свистни Лёху. Есть разговор.       Витя странно морщит лоб. Оглядывается назад и запоздало выкрикивает:       — Лёх! К тебе тут это... Воха притаранил.       И тишина. Два пацана замирают в проходе, Витя глядит по сторонам, скрестив руки на груди. Что-то этот говнюк знает, и Воха даже думать не хочет — что именно. Потому терпеливо молчит. Оба ждут, что придёт Лёха и решит зависший вопрос. Но Лёха не приходит. А вопрос уже горит.       — Ну чё он там? — Не выдерживает Воха, кивая Витьку башкой.       — Да хуй знает... Может, дрочит.       — Сходи проверь, — Воха хмурится. Ожидание всё усложняет.       — Да ну на...       — Дуй. Быстро, — настаивает глава района, и Витя, издав страдальческий вой, не слишком громкий, но достаточно явный, отклеивается от дверного косяка. Марширует к брату в комнату.       Воха, пользуясь моментом, заруливает в коридор.       В тепле переживать армагеддон приятней всяко.       Когда дверь со скрипом отворяется, Витя возвращается в сопровождении своего мелкого. Встретившись с Лёхой взглядом, Воха быстро отводит глаза в сторону.       — Чего хотел? — Спрашивает Лёха как-то устало, держась позади Вити.       — Пойдём, выйдем, обсудим, — тихо откликается Воха. С опаской поднимает глаза и бегло осматривает Лёхино лицо — ему досталось примерно столько же, за исключением того, что нос у него уже стоит ровно. Видать, в травмпункте вправили. Вряд ли бы Лёха доверил такое ответственное дело брату. Он тот ещё зануда.       — Вчера всё обсудили, — холодно роняет Лёха, собираясь свалить.       Воха кидает требовательный взгляд на Витю. Тот поджимает губы и, не глядя, хватает Лёху за плечо. Лёха оглядывается и награждает брата удивлённым взглядом. Цепочка непрерывных взаимодействий происходит в моменте.       — Ты это... выйдешь, может? Дело пяти минут, так ведь, Вох?       — Верняк, — подтверждает Воха, сбавив зрительный напор.       — Не выйду, — противится Лёха, вступая в баталию взглядами уже с братом.       — Давай, Лёх, будь мужиком.       — Ладно, — Лёха соглашается, но вид у него всё такой же воинственный. Он ведёт плечом, сбрасывая культяпку Витька, добавляет: — Я выйду, но о сырниках можешь забыть.       Гробовое молчание. Внушительная угроза. Лёха дерзновенно приподнимает бровь. Витя поворачивается к Вохе, глазея под ноги.       — Сорян, брат, но Лёха не выйдет, — отчитывается слегка потерянно. Воха в шоке, что проиграл каким-то сырникам. — Я пытался.       Шумно вздыхает неудавшийся дипломат, переводя взгляд на объект своих душевных распрей. Лёха глядит на него с вызовом. Чёртов упрямец. Хуже, чем пьяный кореш. С пьяным корешем хотя бы можно добазариться, а этот тип непреклонен. Смертельно обижен. Или по-голубому оскорблён?       — Пожалуйста, Лёх, — вот так просто просит Воха. Взгляд прямой, сердце взволнованно бьётся. С ним такое впервые. — Давай поговорим.       Складка на Лёхином лбу разглаживается. Взгляд слегка смягчается. Выступающие желваки теряются. Мраморное лицо приобретает привычный спокойный вид.       Лёха, ничего не говоря, снимает куртку с крючка и накидывает себе на плечи. Оттесняет Воху в сторону и выскальзывает в подъезд.       — Идёшь, нет?       Воха кивает, разворачивая свои лыжи.

***

      — Ёпта, — кто бы мог подумать, что это универсальное междометие способно вместить целый спектр эмоциональных оттенков Вохи: от мягкой растерянности до возмущения и замешательства. Именно это руководит им прямо сейчас, пока Воха и Лёха молчаливо и неспешно прогуливаются от подъезда до светофора. Лёха никуда не спешит, несмотря на их договорённость в «одну минуту». Воха ищет правильные слова, что абсолютно ему несвойственно. Как будто пишет речь у себя в голове, прекрасно осознавая, что пишет её невидимыми чернилами. Ибо… ну, хрен кто зачитает стишок сходу, чётко, с выражением и без запинки. Только какой-нибудь вундеркиндер. — Тут такое дело, — Воха сразу сворачивает с тропы сценария. — Вчера это… сотряс, может. Не в адеквате был…       — Как голова? — безмятежно перебивает его Лёха. — Что-нибудь болит?       — Не, — пиздит Воха, ударяя себя кулаком в грудь. — Я ж титановый.       — Повезло, — улыбка мимолётно касается Лёхиных губ.       — Чё там с твоей рукой?       — Заживёт.       — Понял.       — А ещё мне нос вправили.       — Заметил.       — Приятного мало.       — Ну, с почином, типа.       — Спасибо.       — Мне нос ломали столько раз, что там уже наверняка ничё не осталось, кроме хрящей и соплей, — хмыкает Воха.       — И каждый раз ты его сам вправлял? Или ты из-за этого невзлюбил травмпункты? Из-за того, что постоянно в них наведывался, вот я о чём...       — Врачей, а не просто травмпункт. Я невзлюбил врачей. Есть у меня к ним паскудное неверие. Слишком дофига власти, а на благо общества нифига не делают. В большинстве случаев. Либо делают, но так, чтоб пофиговей несчастным было. А нос я никогда не вправлял. Нахуя?       — Ну, чтоб дышать?       — Не-е. В одном махаче выбили, в другом — вбили. Пока пиздюк, всё само собой заживает, и кажется, что эта магия будет работать вечно. Но, как видишь, — Воха тычет пальцем в свой гипс. — Даже у волшебства есть срок годности.       — Хочешь подчеркнуть, что старше меня? — Коротко смеётся Лёха, пропихивая конечности в рукава куртки. Холодновато ему. К тому же они уже пересекли дорогу.       — Да ну не. Это я к тому, что в твоём возрасте не парился и постоянно рисковал. Из одной дрязги в другую мансовал. Там посидел. Тут погудел. Тем пизды дал. В вечном движении, как ход поршня. Момент, когда сил убавилось, провтыкал. Терь удивляюсь, что зубы болят, ноги ломаются, температура появляется.       — Температура! — Выкрикивает Лёха, резко оборачиваясь, и сгребает Воху за грудки. — А ты расстёгнутый ходишь! Дурень! — Он хватается за собачку и застёгивает Вохину куртку до ограничителя с визгом молнии. — Совсем сдурел?!       Воха прыскает от внезапности и начинает ржать. Лёха сконфуженно ёжится, пряча руки в карманах куртки. Проржавшись, Воха ему кивает:       — Пойдём?       — Минута кончилась, — бубнит Лёха.       — Да ладно тебе, — качнувшись на опорном костыле, Воха прописывает Лёхе по бицухе. — Пошли ко мне. Нехуй во дворах морозиться. Да и не обсудить тут толком то, что надо обсудить нам.       — Нам?       — Ага. Нам.       — Нам не надо. Мы уже всё обсудили. Ты дал понять мне — более чем откровенно — чтоб я помалкивал. И я помалкиваю.       Воха сжимает губы так, что те бледнеют и сливаются в одну прямую линию. Хотя на морозе они и без того особо заметными не были. Качнувшись снова, он бьёт Лёху повторно. Несильно, но достаточно, чтобы удержать его внимание. Лёха задирает голову и смотрит на Воху, не скрывая недовольства. Странный ритуал. Воха мнётся, как школьник, продолжая постукивать Лёху по руке. Но тот никак не реагирует. А потому Воха чуть газует, беря в кулак торчащие наружу шнурки чужой толстовки. Резко затягивает их, из-за чего капюшон на башке у Лёхи съёживается, как жопа.       — Чё ты делаешь, — взрывается раздражением Лёха. Воха дёргает его к себе, не вплотную, но достаточно близко.       — Пошли, — говорит, — олень, — вполголоса, одним этим проникновенным тоном обещая что-то прикольное. И отпускает шнурки, берётся за костыли, гребя в сторону дома. Лёха приподнимает край свернувшегося капюшона, расправляя тот руками. Губу оттопыривает. Обиженно и неловко одновременно. Чуть подождав, всё-таки срывается и нагоняет Воху, поравнявшись с ним шагом.       — Так что там с твоей температурой?       — Прошла, ёпта.       — Не ври, а?       — Да нет её, отвечаю.       — В аптеку зайдём.       — Чё? Не, в падлу.       — Градусник возьмёшь.       — Да хуй там.       — Тогда я возьму.       — Я те возьму.       Бестолковый разговор ни о чём. Пустой трёп, пропитанный волнующим ожиданием чего-то. Всё уходит в пятки. Всё, даже мозг. Даже у Лёхи.       До нужного двора парни добираются сквозь вереницу слов и острот. Лёха чаще молчит, чем треплется. Зато у Вохи рот ни на секунду не затыкается: он и о тех, и об этих рассказывает; про левых, правых, западных — в подробностях Лёхе объясняет, кто они такие, что кричат о понятиях, прикрывая ими свою трусость и срам; и как Воха будет ставить неугодных на горох.       Уже у подъезда Воха слегка сбавляет пыл, толкает Лёху и тычет пальцем в бабку с авоськами.       — Помоги-ка, — говорит.       Лёха двигает на помощь дряхлой старушке. Воха подгребает к ним, когда Лёха уже заводит ту в подъезд, держа в одной руке авоську, а в другой — ладонь пожилой леди.       — Спасибо, внучок, — приговаривает та, карабкаясь по лестнице. — Здоровья тебе крепкого.       — Да не за что, бабушка, — алеет джентльмен. Воха, преследующий их, усмехается. Наблюдает пристально, как Лёха, аккуратно придерживая бабушку, подстраивается под её шаг.       И вправду говорят: «рубль — это десять копеек, а человек — это десяток неозвученных подробностей». Хотя никто так не говорит. Просто ништяковое сравнение, всколыхнувшее что-то неосязаемое в Вохиной душе. Мелочь, да и только. А он всё равно почему-то улыбается, как последний идиот, глядя на Лёхины робкие телодвижения и красные с мороза уши.       — Славный паренёк. Повезло твоей девушке, — бормочет себе под нос женщина. — Или у тебя уже невеста есть?       — Нет, что вы…       — А чего медлишь! Будь смелее, не стесняйся! Завидный жених! Хорош собой, и высок, аккуратен, вежлив, — её слова и близость совсем загоняют Лёху в краску. Ещё и Воха, уже откровенно посмеивающийся позади, подбавляет масло в огонь.       На втором этаже они останавливаются. Воха идёт дальше.       — Спасибо тебе, — рассыпается в благодарностях милая старушка, открывая дверь и позволяя Лёхе заглянуть внутрь, чтобы разместить авоську в коридоре. — Дай бог тебе здоровья, красавицу жену, детишек крепеньких!       — Да ладно вам, это пустяк, — потирает шею Лёха, поглядывая на удаляющегося Воху. — До свидания. Хорошего дня.       — Хорошего, хорошего, и тебе, сынок!       Воха почти подходит к двери, когда Лёха рысью взлетает на третий этаж, чуть запыхавшись от резкого переключения скорости.       Три оборота ключа. Стук костылей в прихожей. Врубленный свет. Первым заходит Воха. Следом за ним внутрь ныряет Лёха, прикрывая за собой и одновременно рассуждая:       — Чего ты ржал-то… она бы и тебя облюбовала, если б ты ей помог, — он расстёгивает куртку. Но снять не успевает.       Воха отпускает один костыль, чтобы схватить Лёху за воротник и прижать к стене. Одним резким движением он припадает к нему и, не прикрывая глаз, затыкает Лёху поцелуем. Абсолютно неумелым. Без языка. Чисто впечатывается таблом, соприкоснувшись ртами. И это затягивается. Затягивается настолько, что Воха теряет ещё один костыль, опираясь на стену. Отклеивается от Лёхи он тоже только ртом.       — Ты чего? — Шепчет ошарашенный Лёха, который доселе не шевелился, тихонечко и послушно притулившись к стене. А сейчас он может говорить, пока Воха стоит близко-близко, облизывая его пристальным взглядом. Сердце у Лёхи заводится с пол-оборота, как мотор жигули. Кажется, стучится о рёбра припёршего его к стенке Вохи. Лёха растерянно накрывает свою грудь ладонью, не желая палиться.       Спустя долгое мучительное молчание, Воха ему отвечает:       — Хотел попробовать на трезвую, — тоже вполголоса. Он дёргает башкой и бодает Лёху в лоб. Мягко, но с нажимом.       — И как оно? — спрашивает Лёха, затаив дыхание.       Воха опускает взгляд на его губы. Облизывает свои. Поднимает глаза, возобновляя зрительный контакт.       — А хуй знает, — конец фразы впечатывается в Лёхину пасть.       В этот раз Воха использует язык.