Гнилые дёсны

***

Как хорошо было бы, если б мир не сводил с ума

Этот день захотел тебя выебать — так выеби его сама

Выгорание на работе и будто бы чей-то стон

Будильник звенит на протяжной ноте, но знаешь что?

«Собери» — Щенки

      Зависимым людям нужно, чтобы их приняли с их аддикцией, не стали укорять за неё и оказали максимальную поддержку.       Примерно это сказано в каждом более-менее приличных пособиях по тому, как можно помочь зависимому выйти в столь желанную ремиссию. Что-то подобное Паша читал ни раз и ни два, когда в нём просыпалось некое прозрение и он решал, что пора менять что-то в жизни и делать её не просто терпимой, а по-настоящему хорошей. Правда, надолго Пашу никогда не хватало — его запал моментально тух, стоило ему только начать более детально изучать статьи, где чёрным по белому было написано, что зависимость не лечится, а глушится ремиссией, для выхода в которую нужно чуть ли не кишки через нос высморкать и преподнести их на блюдце.

      Если подумать — проще сделать вид, будто пытаешься, а потом снова и снова тонуть в аддикции, растворяться в ней, ловить кайф, а следом сталкиваться с отвратительными последствиями, заставляющими желудок сворачиваться в тугой узел.

      Будучи зависимым, Паша не просит ни у кого ни сочувствия, ни поддержки, ни жалости, ни доброты, ни сюсюкания.       Он просит только о принятии.       Вот, чтобы люди смирились с тем, что он делает с собой и не пытались его изменить, наставить на путь истинный и вправить ему мозги.       Всё равно Паша никого не послушает.       Он в первую очередь думает о том, как бы поскорее получить серотонин хотя бы на двадцать минут, а потом…       … а потом можно будет снова повторить.       Снова.       Снова.       И снова.       И снова.       Он много думает о последствиях, осознаёт, насколько они опасные и как могут испортить жизнь. Однако останавливаться в саморазрушении не желал — ему нравится «мазываться» до дрожащих ног и тошноты в животе. Последствия кажутся излишне незначительными по сравнению с тем, что могут подарить те двадцать минут эффекта после вредной привычки. Нет, это всё же зависимость, какая обычно бывает у шелудивых наркоманов.       Паша мало чем отличается от них — дрожит и истерит, когда не получает столь желанной и манящей «дозы», представляющей собой маленькое лезвие и три пальца, просунутые глубоко в глотку, где есть та самая точка, вызывающая рвоту.       В сущности, это жалко, мерзко, некрасиво и прочие нелестные слова, которые приличным людям никогда не говорят.       В сущности, это приятно и легко, как эдакая доза быстрого серотонина прямиком в мозг, ради которой особо стараться не надо.       А кто не любит простые способы становиться счастливым?       Даже если это на несколько минут.       Нормальные люди этого не понимают и это не принимают.       Сергей Костенко далёк от понятия «нормы», но он тоже не понимает и не принимает гадкой привычки Паши, смотрит на него, как на мусор, и кривится в отвращении каждый раз, когда застаёт за процессом расслабления. Это происходит достаточно часто — им приходится делить однокомнатную квартирку, потому что уничтожение аномалии стёрло любые попытки вернуться в своё время. Так, и пришлось остаться в СССР.       По своему времени Паша бесконечно скучает, с теплотой вспоминает те дни, когда был счастлив, и старается убедить себя в том, что в его положении не всё так скверно. В конце концов у него есть эдакий проводник в «мир СССР», пусть и этот человек убил друзей и, можно сказать, сломал жизнь. Как бы паршиво то не было, но Паша вряд ли смог бы приспособиться к старому времени без Сергея. Тот непонятно зачем оставил рядом с собой причину, разрушившую его карьеру, раздобыл ей поддельные документы и даже диплом и позволил существовать в одной комнате в небольшой квартире в богом (или чёртом?) забытом районе.       Привычки не уходят. Паша возвращается с ненавистного завода, где выполняет не менее ненавистную работу, берёт лезвие с аптечки, направляется в ванную, где закрывает дверь, и принимается «править себя». Режет плечи, колени, ляшки, немного живот. Никогда не надавливает слишком сильно, чтобы рубцы не были излишне грубыми и долго не заживали.       Практика научила резаться правильно.       Умереть Паша точно не хочет, что-то да принуждает цепляться за жизнь, барахтаться в ненавистном времени, вкалывать на ненавистной работе, делить квартиру и постель с ненавистным человеком, впихивать в себя ненавистную еду.       Ненависть пожирает изнутри и ворошит содержимое желудка. Наверное, потому рвота нагоняет приятную дрожь в коленях и стояк.       Сергей об этих приступах знает и без стыда или сочувствия в глазах смеётся, говорит, насколько Паша нежный, раз до сих пор не сумел приспособиться к новой жизни. Пытаться войти в положение Сергей не желает. Он в СССР как рыба в воде — спокоен и счастлив, с чем-то вроде удовольствия ходит на работу, а возвращается с улыбкой на лице.       Паша тоже хочет улыбаться.       Он невероятно устал.       Его размазывает и физически, и эмоционально. Первое происходит, потому что Сергей намеренно во время секса давит на раны, кусает их и раздирает, приговаривая, насколько же это жалко, мерзко и низко — резаться, будто дитя малое.       Сергей шепчет на ухо, пока вдалбливается в тело Паши:       — Если хочешь сдохнуть — попробуй резать не поперёк, а вдоль. И сделай это на улице, я не хочу потом ванну от крови отмывать.       Сдыхать Паша не хочет, он жаждет расслабления и того, чтобы его приняли настолько жалким и беспомощным. Необязательно поняли, хотя и это можно сделать — он потерял буквально всё, оказался вынужден жить бок о бок с убийцей своих друзей и не видел никакого будущего во времени, к которому никак не мог приспособиться.       При этих дерьмовых обстоятельствах каждый имеет право дать себе слабину и расхерачить тело или сблевать.       А Сергей не хочет этого понимать — он снова обольёт дерьмом с головы до ног, скажет, что Паша зря тратит лезвия и еду, посоветует ему начать курить и не заниматься ерундой.       Поддержка Паши осталась во времени, которого уже нет.       Он вынужден смириться с существованием бок о бок с человеком, не готовым ни понимать, ни принимать.

***