Ты невыносима!

***

Вай

— Итак. — Передо мной стоял уже знакомый мне ящер-вастайя Стэб. — Рад сообщить, что я теперь твой куратор и, поскольку, ты подавала заявку на предоставление комнаты в общежитии, то я тебя туда сейчас и провожу.       Общежитие. У меня будет свой собственный маленький угол. Конечно, я не питаю иллюзий о том, что это будет роскошная квартира, куда я могла бы пригласить тебя без стеснения, но с чего-то нужно начинать. Я иду за своим куратором к жилому блоку. Внутри трехэтажного здания вполне чисто. Уже не плохо. — В этом корпусе я тебя и размещу. Недавно сделали свеженький ремонт, так что летучих тараканов быть не должно. — Сообщил мягким голосом невозмутимый Стэб. — Надо же, спасибо. — Таких тараканов как в Тихом Омуте все равно нигде нет, так что если бы они здесь и были, я бы не очень смутилась. — Ты помогаешь мне, потому что я из Зауна? — Да. — Спокойно ответил ящер. — Тебе будет особенно тяжело. Заунитка, бывшая заключенная, девушка со сложным характером. Про тебя будут распускать очень много слухов. — Только не надо меня жалеть, ладно? Я справлюсь. И со слухами тоже. — Очевидно, он говорил о нашей с тобой связи. — Я не из жалости. — Возразил Стэб, ведущий меня по длинным коридорам общежития. — Может быть я и напоминаю тебе пилтоверца больше, чем заунита, но я не забыл о кодексе чести. — Держаться вместе и помогать друг другу. — Именно. — Стэб посмотрел на меня через плечо. — Ты водяной ящер по происхождению? — Я решаю разрядить обстановку. — Такие вастайи очень редки для наших земель. — Я — ихтиандр. — Ответил Стэб. — И я действительно не из местных. Можно сказать, дважды изгой. Я ничего не знаю ни о себе, ни о своем прошлом. Помню себя только в заунском детском приюте и то, как я пытался определить свой подвид по энциклопедии. Все дети как-то сразу понимали, йордлы они, люди или вастайи-кошки, вастайи-летучие мыши. Все так гордились своим происхождением, хоть и попали в приют. А я даже не знал, кто я. Но когда-нибудь, я все выясню до конца. — Блин, тяжело же тебе, наверное, пришлось. — Я смотрю на спину парня и испытываю к нему сочувствие. — Не тяжелее, чем любому другому гражданину Зауна. Особенно, во время блокады.       Стэб остановился посреди коридора перед потертой дверью. — Вот это твоя комната. — Стэб протянул мне ключ от двери. — Спасибо. — Я протянула руку, но Стэб не спешил мне его отдать. — Знаешь, тут есть комнатушка и побольше. И даже с собственной ванной. Но я как-то не решился тебе ее предложить.       Я изогнула бровь. — У этой комнаты дурная репутация. — Шепнул Стэб загадочно. — В каком смысле? — В ней водятся привидения и полтергейсты. По слухам. — Ты же знаешь, что это антинаучная чушь и суеверия? — Я заинтригована собственной ванной. Туда я точно могу тебя пригласить. — Миротворцы в большинстве довольно суеверны. — Заметил Стэб. — Но не я. — Я могу показать тебе комнату. Но ее и правда не берет ни один курсант. А все, кто решался — просили замену на второй или даже на третий день. — Веди.       Стэб улыбнулся. Видимо, ожидая, что и я побегу к нему с перепуганным лицом и жалобами на хлопающие дверцы шкафов. Не на ту напал. Ради собственной ванной комнаты, я разобью ебло любому призраку. Вернее, порву простынь. Или как там сейчас принято бороться с призраками? Хотя, я уверена, что все намного проще и прозаичнее. — Еще, она угловая и на ветренной стороне. Может быть немного холодно. — Ну вот и объяснение. Всех пугает ветер. — Вообще не смущает. Ты будешь меня греть, если я замерзну, а я тебя успокою, если тебя напугает вой сквозняка. Будешь держать меня за задницу, пока я буду целовать твои ключицы и шею. Мою голову наводнили мысли, от которых рот моментально наполнился слюной. — Думаю, все несколько сложнее. — Стэб привел меня к угловой комнате, которая была в конце коридора.       Я замечаю, что двери по коридору позади меня начали приоткрываться и в щелях стали появляться любопытные глазки подглядывающих курсантов. Я заставлю вас всех устыдиться собственной глупости! — Комната по-соседству пустует по этой же причине. Все боятся. — Пояснил Стэб. — Так у меня еще и соседа не будет! Это же идеально! — Могу шуметь сколько влезет. Да и ты тоже. Ты любишь не сдерживаться во время оргазма. Кажется, шире я еще в жизни не улыбалась. Жизнь налаживается. — Есть, конечно, в этом некоторое преимущество. Но с учетом плачевной ситуации с кадрами, тебе придется довольно мало спать. Курсанты будут очень часто задействованы в помощь опытным миротворцам. — Понимаю. — Ну хоть сколько-то времени на тебя у меня останется. — Времени почти не будет.       Да блять. Ладно, придумаю что-нибудь. — Вот расписание занятий и твоих дежурств на ближайшие две недели. Будем считать это твоим испытательным сроком. — Стэб протянул мне синюю папку с пилтоверской шестеренкой. — Довольно тяжелая. — Я покачала ее на ладони. — График у тебя будет насыщенный, как я уже сказал. Еще там твой значок, удостоверение, документы о зачислении и медицинская страховка.       Медицинская страховка? Я смотрю на Стэба. — Знаешь, самым сложным для меня было не столько адаптироваться к жизни в Пилтовере — скучном, жеманном и предсказуемом, сколько выйти из «зоны комфорта» Зауна. Я сказал «зоны комфорта», потому что я настолько привык к тому пиздецу, что там постоянно происходит, что спокойная и нормальная жизнь без приключений кажется огромным стрессом. Как выйти из абьюзивных отношений, понимаешь? — Не вполне. — Я почесала в затылке. — Обязательно сходи к психотерапевту. Все зауниты должны вылечить ПТСР. — Стэб похлопал меня по плечу и удалился по длинному коридору на выход.       Курсанты все еще с интересом подглядывали. Да и плевать на них. Я открываю ключом дверь в свою новую жизнь и тут же чихаю. Новую жизнь надо будет как следует прибрать и протереть от пыли.

***

Кейтлин

— Боже, ты не представляешь какая она огромная! — Ты откидываешься на мою кровать, рассказывая о первых впечатлениях от общежития. — Кровать или комната? — Подтруниваю я, глядя на твою папку с документами, которую ты взяла с собой. Когда-то и у меня была такая же. Помню, как зачарованно я смотрела на свой значок. Как получала форму. Теперь мы все это пройдем вместе. И будем дальше строить свою жизнь. — И то, и другое. — Промурлыкала ты и похлопала ладонью рядом с тобой.       Ну нет, помариную тебя немного. Я отхожу к своему шкафу и начинаю медленно раздеваться, как будто бы я не увидела твоего жеста. — Когда придешь ко мне в гости? — Как ни в чем не бывало спрашиваешь ты. — С учетом того, что там надо продумать, как вообще нам встречаться. Еще и на фоне полного отсутствия времени у нас обеих. — Что-нибудь придумаем. — Отвечаю я, спокойно и медленно стягивая с себя блузку. — Я направила судье материалы по делу Гласк. Шерифа Уокера возьмут под следствие и отстранят. Пока у нас не будет нового исполняющего обязанности шерифа, народ немного расслабится. У нас тоже появится чуть-чуть свободного времени. — У нас ведь все будет хорошо, Кейт? — Я слышу нотки тревоги в голосе, но он стал низким. Не волнуйся, сейчас я приду и успокою тебя. — Не переживай, малыш, нужно немного перетерпеть. Уверена, ты быстро войдешь в колею. Сперва тебя будут таскать по скучным дежурствам или на разрушенные после войны объекты, чтобы мародеры не растащили все имущество. То есть, ты начнешь с обычного патрульного. Потом пойдешь на повышение. Либо, останешься в патруле, если захочешь. — Я поворачиваюсь к тебе спиной и медленно стягиваю с себя юбку.       Я не вижу твоего лица, но примерно представляю его выражение. И улыбаюсь украдкой сама себе. — Еще чего… Кто хочет оставаться в патруле без повышения? — Промямлила ты. — Например, Кеппл. — Спокойно отвечаю я, выпрямляюсь и распускаю волосы, с удовольствием массируя кожу головы и чувствуя их мягкость на своих плечах. — Работа, в целом, не пыльная, зарплата неплохая. Работаешь сутками два через два. Она успевает заниматься детьми и видеться с мужем. — Ее разве не повысили до оперативника? — Она отказалась. Хотя, у нее получилось бы. Мир тоже очень давно работает патрульным. — Он инвалид без ноги… — Вай, не все люди обладают такими мощными амбициями как ты. Любая работа важна и должна подходить. Иначе, ты ее возненавидишь. — Я разворачиваюсь к тебе во всей красе своего кружевного нижнего белья. — Я понимаю и ни в коем случае не обесцениваю. Просто мыслю с позиции человека, который никогда не проходил ваши пилтоверские тесты на профориентацию. И не работал на нормальной работе… — Ты не сводишь с меня блестящих глаз.       Я подхожу к кровати и хватаю с тумбочки твою папку. — Давай вместе посмотрим. — Я легонько отталкиваю твои нахальные загребущие ручки и сажусь рядом с тобой на краешек кровати. — Для меня моя папка была настоящим сокровищем.       Ты сдержанно улыбаешься и подаешься вперед к своим документам. Мое декольте, конечно, интересует тебя больше. Боже, лишь бы не расхохотаться от того, как ты елозишь по мне жадным взглядом, а потом прячешь его, думая, что я не вижу. Как же я люблю дразнить тебя. Люблю когда ты держишь меня крепко и собственнически. Люблю читать в твоих глазах «ты моя». Люблю, когда ты это шепчешь, когда я кончаю в твоих руках… — Так, интересно. Документы складывают как-то по-новому или все так же, как и предыдущим курсам? — Я подползаю ближе. — А разве это имеет какое-то значение? — В бюрократическом мире Пилтовера все имеет значение. Хочешь открыть сама? — Давай ты. Только иди ближе, а то мне не видно. — Ты сглотнула. Твои губы налились кровью, но ты улыбаешься так мило и невинно.       Я поддамся тебе, так и быть. Но только потому, что изнываю сама и ты можешь увидеть капельки влаги на моем белье. Как бы невзначай проведя ладонью по твоему бедру, я подползаю к тебе вплотную и разворачиваюсь спиной, удобно устраиваясь у тебя между ног и с удовольствием чувствуя, как ты обнимаешь меня сзади. Так тепло и безопасно. И ты всегда целуешь мою шею и плечи. — Смотри. — Я вскрываю папку и достаю твой значок. — Попробуй на ладони. Какой тяжелый. — Точно. — Значок тебя заинтересовал. Ты вертишь его в руке, рассматриваешь кожаный чехол. — Тяжелый как сила Пилтоверского правосудия!       Я прыснула, но легонько шлепнула тебя по бедру. — Не ерничай. Нам очень нужны идеалисты, которые верят в то, что делают. — Я верю. Обещаю, я засажу всех коррупционеров в этом городе.       Ха. Ладно. Не буду пока портить тебе настроение. Тем более, что я рассчитываю на очень мокрый и жаркий секс. — Дальше у нас документы о зачислении. — Скучно, согласна. — Очень интересно. — Ты нежно убираешь волосы с моей шеи и прижимаешься к ней горячими губами. — Не ври, тебе не интересно. — Я прикусываю губу и слышу хрипотцу в своем голосе. Спиной чувствую, как напрягся твой живот. Черт, я могу управлять тобой даже интонациями голоса. — Мне интересно, — ты провела языком вдоль моей шеи и прихватила губами мочку уха. Твои руки начали легонько массировать мои плечи. Пальцы спускаются все ниже, к груди. — Врушка. О, вот это очень интересно. Медицинская страховка. — У меня будут бесплатные прививки? — И не только. — Я откидываю голову на твое плечо и легонько приподнимаю бедра. Смотри, какая я мокрая. Твои пальцы скользят все ниже. К кружевному краешку моего лифчика. — Еще стоматология. — Ну что за роскошь! — Ты уже не отрываешь губ от моей шеи и я чувствую твой острый нахальный язык. — Дальше будешь смотреть? — Я начинаю тяжело дышать. — Там еще талон на выдачу твоей формы.       Твои руки медленно и как бы невзначай уже полностью ложатся на мою грудь. — На эту жуткую форму? С дурацкими фуражками и шлемами? — Ты осторожно сжала мою грудь левой рукой, а правую повела вниз, поглаживая живот кончиками пальцев. — Мы теперь разрешаем носить береты. Очень брутально. Тебе должно понравиться. — Я, как бы невзначай, повела плечом, чтобы с него спала бретелька лифа. — А штаны все так же в жопу впиваются? — Ты задеваешь пальцами краешек моих трусиков. — Кто тебе такое сказал? — Я рассмеялась. — Мир. — А, ну тогда ладно. Конечно. Ты должна быть все время напряжена и на взводе. — Я начинаю тихонько стонать и искать твои губы. — Как ты сейчас? — Ты улыбаешься мне. — И как ты. — Я едва касаюсь твоих губ и дразню тебя наглее. — А еще, ты должна чувствовать свою власть. — Впивающуюся в мою жопу?       Я хохотнула и сама повела твою ладонь к себе между ног.

***

Вай

      То, как ты меня дразнишь не просто сводит с ума. Доводит до безумия. Ты вся в моих руках, такая нежная, такая податливая. Выгибаешься как кошка под каждым моим движением ладонью. — Любишь, когда я тебя глажу? — Я прихватываю тебя за подбородок и фиксирую твое личико прямо перед собой. — Люблю, когда ты гладишь меня и начинаешь не спеша трахать, доводя меня до безумия. — Ты потянулась к моим губам и позволила мне пососать твой язычок, который моментально оказался у меня во рту. Рукой ты направила мою ладонь вниз.       Я тут же скользнула в твои насквозь мокрые трусики и принялась ласкать твой твердый налившийся клитор кончиком пальца. Ты застонала и сдвинула бедра, царапая мою ладонь. — Раздвинь ножки, милая. — Я отрываюсь от поцелуя, тяжело дыша.       Ты громко простонала и выгнулась. Тебе сложно что-то контролировать прямо сейчас, я понимаю тебя. — Раздвинь ножки, детка. — Я прошу более настойчиво, не переставая работать пальцем и положив вторую руку тебе на горло. — Раздвинь коленки, Кейт. Я хочу трахать тебя. — Скажи еще, — Ты покорно подставила шею под мою руку и выгнулась в спине. — Я хочу трахать тебя до изнеможения, Кейтлин Кирамман. — Я требовательно рыкнула тебе на ушко. — Боже, не называй меня так. — Ты хохотнула сквозь стоны и послушно раздвинула колени. — А как же мне тебя называть? — Я завороженно смотрю на движения своего пальца под насквозь мокрой тканью белья. Ты крепко держишь мою руку, поглаживая пальцами мои шрамы и вены. — Скажи, что я хорошая девочка. — Ты сдвигаешь трусики на бок и смотришь как я дрочу твой клитор. — Ты сегодня непослушная. — Я прикусываю мочку твоего ушка. — Но я же хорошая, — ты втянула воздух через зубы и начала двигать бедрами, подстраиваясь под мой ритм. — Скажи, что я хорошая… Пожалуйста. — Убери руки. — Приказала я. — Что? Нет! Я так хочу. — Убери руки, Кейт. — Я рыкнула и сжала зубами мочку ушка немного чувствительнее. — Но куда… — Погладь мои волосы, как ты любишь. — Черт. — Ты послушно отпустила мою руку и запустила пальцы обеих рук в мои волосы. — Умница. Послушная девочка. — Я нагло развела твои колени своими и теперь ты вся в моих руках. Я больше не сдерживаюсь и трахаю твой пульсирущий клитор круговыми движениями, а пальцами второй руки довольно грубо сжимаю сосок твой высокой упругой груди. — Можно мне кончить? — Ты задыхаешься и дрожишь в моих руках. — Попроси. — Я вылизываю твою шею, пока ты довольно чувствительно прихватываешь меня за волосы. — Пожалуйста, Вай. Можно я кончу?       Тебя бьет крупная дрожь. Ты дразнила меня весь вечер для этого, я знаю. — Кончай, детка. Моя девочка, моя сладкая, моя послушная сексуальная малышка…       Ты вскрикнула и сжала мои волосы в кулачках. — Моя девочка, моя. — Я покрываю твою шею поцелуями, чувствуя каждое сокращение даже самой твоей мелкой мышцы. — Моя девочка…       Ты расслабляешься и прижимаешься ушком к мои губам. Тебе нравится, когда я это говорю. — Моя девочка. Только моя девочка. — Повторяю я шепотом как заклинание. — Я люблю тебя, — промурлыкала ты, отпустив мои волосы и расслабленно почесывая меня за ушком. — И я люблю тебя, моя малышка. — Знаешь, что еще я люблю? — Ты резко отстранилась и развернулась ко мне лицом, игриво подмигивая. — М-м-м? — Я вскинула брови. Ты потянулась руками к ремню на моих брюках, недвусмысленно облизываясь. — Я люблю сомкнуть губы вокруг твоего клитора и жадно отсасывать, пока ты не кончишь мне в рот. Я зарычала и послушно приподняла бедра, давая стянуть с меня штаны и исподнее.

***

Кейтлин

      С самого детства у меня было все на свете. Что бы я ни попросила. Собаку, пони, винтовку для стрельбы по мишеням. Но у меня никогда не было чувства полноценности. Да, у меня было ружье и зоркий глаз, но, по мнению матери, у меня никогда не было женственности и никто никогда не посмотрел бы на меня как на женщину. «Моя девочка», — я впитываю твои слова всем существом. Я записываю на самые глубокие слои подкорки твой взгляд. Ты не просто смотришь на меня как на женщину, ты смотришь на меня как на сокровище.       У меня было самое лучшее и дорогое образование. Но у меня никогда не было друзей и их уважения. Меня дразнили каланчой, мужедевочкой, заучкой. Вечно указывали на эту щель между зубами и все стало намного хуже, когда у меня появились формы. Намного раньше, чем у остальных девочек. И если они испытывали к моему созреванию какую-то странную зависть, но это было вполне объяснимое чувство, то у мальчиков все было намного хуже. Гормоны били в их недооформленный мозг и они даже не могли понять ненавидеть меня за мой рост, «мужедевочковость», задротство и щель между зубами или подрочить. Или даже трахнуть. С тобой я могу чувствовать себя в безопасности. Ты вообще не видишь во мне изъяна. У тебя вообще почти нет никакого образования, но уважения ко мне у тебя больше, чем у самого рафинированного пилтоверского аристократа. Никто не обращался со мной так бережно и так трепетно.       Ни с кем и никогда я не чувствовала себя такой полноценной. Но почему мне всегда кажется, что я перегибаю палку? — О чем задумалась, Кексик? — Ты стоишь, расставив руки и ноги, пока швея снимает с тебя мерки для пошива формы.       Я вышла из оцепенения и ласково посмотрела на тебя. — Да так. — Поделишься? — Ерунда. Просто рада, что ты есть. — Ясно. Тоже чувствуешь себя влюбленной дурочкой? — Не совсем, чувствую себя как никогда законченной и полноценной. Если ты понимаешь, о чем я говорю. — Швея слишком высоко приподняла измерительную ленту между твоих ног. — Ай. Я понимаю, о чем ты говоришь, иногда я тоже себя так чувствую. — Ты приподнялась на носочках и посмотрела на швею. — Скажите пожалуйста, а можно мотня у штанов не будет так впиваться в жопу? — Есть стандарты. — Коротко отрезала швея. — А они сильно пострадают, если я все же очень попрошу?       Швея посмотрела на меня с каменным лицом. Я кивнула. — Мы никому не скажем. — Я улыбнулась. — Вообще, мысль хорошая. Надо бы модернизировать форму. — Вы реально за двести лет ничего не меняли? Двести лет вы не можете нормально преследовать преступников? Серьезно?       Я пожала плечами. — Буду влиять на то, на что я могу повлиять. Давай вернемся к нашему разговору? — Про полноценность? Может поговорим наедине? Пойдешь со мной на свидание? — Ты подмигнула и широко улыбнулась. — Отведи меня на вашу Серную Лужу. — Уверена? — Там воняет, да? — Я улыбнулась в ответ и сморщила нос. — Конечно. Она же серная. Но там целебная вода. — Ты уверена? — Конечно нет. Просто все так говорят.       Я расхохоталась. А еще ты смешишь меня. Всегда. При любом удобном случае. Я будто не могла улыбнуться с самой смерти мамы. Потом чертов пастор. Кажется, что лицо вообще забыло эту эмоцию, а теперь мне приходится заново вспоминать ее. — Какие планы на будущее, Кексик? — Конкретизируй. — Я слегка откинулась назад и полюбовалась твоими ногами. Твой вкус всплыл в памяти сам собой. — На счет свидания я уже поняла. Что у тебя на работе и какие вообще новости? — Коротко о главном: Амбесса решила задержаться до тех пор, пока Свейн и его армия не вылечатся от чумы. Твич обладает очень могущественной силой… — На хуй бы она тут всралась. — Бросила ты в сердцах. — Пусть приходит, когда все вылечатся. А еще лучше, пусть этот долбанный карантин свалит куда-то на территорию своих границ. — Вай, это жест милосердия. Мы должны показать, что мы лучше их. Заодно, мы набрали очков на международной арене. Мэл ждет представителей Билджутера для заключения военного и торгового союза. В общем, много кто еще стал проявлять к нам интерес. — Ладно, уговорила. — Завтра я иду давать показания по делу Гласк. Ей тоже нужно явиться, но я не думаю, что она придет. — Можем поспорить. — Будут ли на ней трусы? — Придет ли она вообще. Но твоя идея мне нравится больше. — Господи, Вай, я говорила тебе, что ты невыносима? — Давненько не говорила. Придется исправляться. — Ты невыносима. — Я говорю это как можно нежнее, глядя как ты заливаешься румянцем.       Мне кажется, швею сейчас стошнит от нашего воркования и я немного смущаюсь. А тебя все это привычно веселит. — Кейт, у меня к тебе есть еще одно дело. — М-м-м? — Я с интересом подалась вперед.

***

Вай

— Ты уверена? — Рейвен смотрит на меня с подозрением и тут же на тебя, чтобы проверить не сошла ли я с ума окончательно от стресса либо от тяжелой травмы головы. — А что такого? — Ты пожала плечами и посмотрела в окошко бытовки на базе Поджигателей, где в дневное время детям преподавали грамоту. — Вай всего-то хочет перекрасить волосы? Почему нет. — А то, что она руки отрывает всем, кто прикоснется к ее волосам. Я исполняюсь священным бздежом от таких просьб. — Рейвен сложила руки на груди. — Ладно, тогда просто дай мне свою краску для волос, я сама все сделаю. — Я вскакиваю на месте и слежу за твоим взглядом. — В школе на уроке сидел пленный ноксианец. Прямо за партой среди учеников, обняв свои ноги, упертые в подбородок, потому что за детской партой ему явно было тесновато.       Учитель писал на стене буквы и произносил звуки. Ноксианец старательно все записывал. — Вы вообще будете с ним что-то делать? — Я ткнула пальцем в солдата. — Нет, ему здесь нравится. Он не ведет себя агрессивно, помогает в хозяйстве и он хороший кузнец. Вот, учит грамоту с детьми… — Рейвен и самой стало не по себе, глядя на этого парня. — Дети его любят. — Глядишь и заговорит по-нашему. — Не заговорит. — Рейвен поежилась. — Ему язык отрезали. — Святая Жанна… — Ты схватилась за сердце. — Не удивительно, что он тут на лайте. — Да он тут как в раю, судя по его поведению…       Я с сожалением смотрю на ноксианца, который нагнулся к своему соседу по парте, чтобы что-то у него списать. Мальчик шутливо погрозил кулаком солдату и тот дружелюбно улыбнулся и закрыл глаза руками. Все дети рассмеялись. — Так, сажай свою жопу на стул и давай уже что-то сделаем с твоими патлами. — Рейвен незаметно утерла слезу и попыталась отвлечься. — Только давай сделаем все быстро и без шуток? — Я сажусь на табурет и смотрю на себя в зеркало, пытаясь понять, это оптическая иллюзия или я всегда выглядела такой уродливой… — В смысле, без шуток? — Рейвен хохотнула. — Мне кажется, твои облезшие красно-черные патлы это уже классика. Мама, у меня не период, я настоящая готка!       Ты пытаешься не рассмеяться, но у тебя раздуваются щеки. Может быть еще пару недель назад меня это и обидело, но проклятая война научила меня смотреть на мир совершенно по-другому. Мне хочется больше ценить такие моменты, потому что все настолько хрупкое и скоротечное. Просрать все невероятно просто, а что останется в итоге? — А мне всегда казалось, что это какой-то керосиновый след, расплывшийся по луже. — Ты все-таки не выдержала и толкнула Рейвен локтем, звонко расхохотавшись.       Я смотрю на тебя в отражении зеркала с такой нескрываемой нежностью. И, да, я была уродливой всегда. Потому что ты смотришься как всегда потрясно. В зеркале, без него, грустной, улыбающейся, в одежде, без одежды. — А ты похожа на мангуста. — Я прищурилась, пока Рейвен достала машинку для стрижки волос.       Ты перестала улыбаться и надулась. — Вовсе не похожа. — Еще как похожа. Особенно, когда стоишь по струнке и собираешь волосы в пучок. — Так, ну все, захлопни варежку. — Рейвен дала мне легкую затрещину и повернула мое лицо к зеркалу. — Мангусты вообще кусаются? — Буркнула ты. — Еще как. Это суперхищники, которые борются с коварными змеями. — Я попыталась тебя утешить. — Ладно, годится. — Ты расслабилась и подошла ближе к зеркалу.       Машинка зажужжала в руках Рейвен и она стала аккуратно выбривать мне заросший висок. Под моими красными патлами оказалась седина. Я грустно вздохнула. — Господи, блять. Ни одного темного волоса… — Рейвен нагнулась и присмотрелась внимательнее. — Да забей, все равно сейчас все закрасим. — У меня седина начала проступать еще с Тихого Омута. — Детка, сколько же ты всего натерпелась… — Прошептала ты. — Да прекратите в конце-концов. Мой отец в моем возрасте вообще облысел. — Я замахала руками. Хватит меня жалеть! — Седина и седина, подумаешь! — Длину убирать? — неуверенно спросила Рейвен. — Можно оставить? — Попросила ты. — Пожалуйста. Обрезать ведь всегда можно. — Оставляй. — Так и быть. — Неси краску.       Рейвен достала из тумбочки тюбик с моим оттенком красного. Наконец-то больше ни одна жопа не скажет как ужасны мои волосы. Привычный любимый красный цвет. — Так, дай-ка вспомнить в каких пропорциях я обычно разводила краску… — Вастайка задумчиво посмотрела на второй тюбик с надписью «осветлитель». — Разве ты что-то разводила? — Конечно. Это слишком бурый цвет для тебя. — Бурый-хуюрый. Дай сюда, сейчас разберемся. — Мне уже невмоготу на себя смотреть и я выхватываю тюбик из рук Рейвен. — Вай, что ты, блять, делаешь? — Да сейчас посмотрим. — Я выдавливаю весь тюбик на свою башку и начинаю втирать краску в волосы. Результат мне не зашел совершенно. — И действительно, сильно бурый. — Так может ты своими мелкими бесполезными человечьими ушами будешь слушать, а не сракой, блять?! — Завопила Рейвен. — Что я теперь должна делать?! — Да не ссы, давай сюда бутылку. — Что? Нет!       Но было поздно, я вылила весь осветлитель на свою башку. Краска моментально выгорела до цвета розовой жвачки. Вот, блять. Ненавижу этот оттенок… Носила его в подростковом возрасте, потому что точно также не смогла соблюсти пропорции. Рейвен хватается за живот и начинает ржать. — Блять, ты как принцесса Пилтовера. — Заткнись. — Я смотрю на свое отражение и не узнаю сама себя. — А мне нравится. — Ты смотришь на меня с такой нежностью и говоришь так искренне. Тебе действительно нравится. Мой гнев и раздражение улетучивается, как будто его и не было.       Рейвен продолжает хохотать, ухватившись за живот. — Господи, блять, как жаль, что еще не изобрели цветную фотографию. Я щас уссусь! — Я могу заказать портрет Вай. — Ты тоже начинаешь смеяться, не в силах сопротивляться заразительному хохоту вастайки. — Только посадите меня на верхом на коня. — Я улыбаюсь, глядя на вас. Мои самые дорогие и родные люди. — Учти, что тебе несколько часов придется неподвижно позировать художнику. — Несколько часов? Я обосрусь! — Бля, так вот почему на всех этих портретах, написанных маслом у графьев такие ебла! Они, сука, хотят срать. — Рейвен не выдержала и опустилась на колени, утирая слезы. — Святая правда. Помню, как мать заказывала мне такой портрет. Я думала, я обоссусь. — Тебя тоже накрыл приступ смеха. — И что в итоге? — Я и обоссалась. — Ты закрыла глаза и зашлась неостановимым хохотом. — Мать была в ярости.       Я засунула голову под кран и смыла остатки химии с волос. Девочки понемногу успокаивались и пытались восстановить дыхание. — Ну давай, красуйся. — Рейвен накинула на мою голову полотенце и легкими движениями просушила волосы. — И действительно, розовые. — Я взъерошила пряди противного цвета поросенка. — Зато седину не видно. — Вастайка внимательно посмотрела везде ли краска легла ровно. — Серафина, кстати, любит этот оттенок. — Похвалила ты.       Я сморщила нос. Только не эта ваша поющая инфлюенсерша, от которой все почему-то тащатся. — Говорят, она выступит на площади Независимости в честь окончания войны. Капец, все бы отдала, чтобы попасть на ее концерт. — Так я тебя проведу, какой разговор? — Капец, вы обе тащитесь от Серафины. Есть в этом городе хоть кто-то, кроме меня, кому по боку эта Серафина? — Че серьезно? А Скара можно взять?       Блять. — Он правда вообще не фанат, но со мной точно сходит.       А, нет. Слава Жанне. — А ты со мной пойдешь? — Ты посмотрела на меня щенячьими глазками. — У меня в этот день будет дежурство. — Я вспоминаю свой график. — Черт, ну ладно. Хотя, погоди. Это что ты будешь стоять прямо возле у сцены? — У тебя глаза вылезли из орбит.       Я закатила глаза. — Ты разглядишь ее лучше всех! — Рейвен вскинула руки. — Бля, расскажи потом!       Приплыли. Мне ваша Серафина даром не тарахтела, но я увижу ее лучше, чем все самые преданные фанаты. Надо спросить, могу ли я поменяться дежурствами с кем-нибудь… — Автограф возьми! А еще лучше два! Нет, шестнадцать! — Рейвен схватила листок бумаги и начала записывать. — Нет, в итоге надо пятьдесят четыре! Я половину еще продам. — У нее рука не отсохнет, пока она будет тебе автографы строчить? — Я хохотнула. — Не должна, — совершенно серьезно ответила Вастайка. — Но если у нее останутся силы, бери с запасом. Я реально все перепродам. — Договорились.       Ты подходишь ко мне и гладишь мои волосы. — Новая жизнь, да? — Да. — Я целую твою руку и запоминаю это чувство, которое не испытывала так много лет. Чувство уверенности в завтрашнем дне и что наконец-то, впервые за долгое время, все на самом деле будет хорошо.