Жизнь в предлагаемых обстоятельствах

«Но я верю в то, что светлая будет полоса

В этой тьме, что беспросветна, как снег на полюсах

Стебли новые из пепла пробьются к небесам

На листве в лучах рассветных заблестит роса»

(Noize MC — Светлая полоса)

Арсению сорок через год. Это значит, что по закону, принятому уже после всего случившегося, у него есть двенадцать месяцев до заключения под стражу. По статье «Бездетность» Арсению не поможет ни один адвокат. К нему домой уже наведывались из органов, поэтому он экстренно побросал вещи в рюкзак и попрощался с родным гнёздышком. Арсению сорок через год, и он ненавидит тот факт, что родился омегой. Ловить машину на выезде из города в надежде, что кто-то ещё сваливает из этой дыры, — идея безрассудная, но других сейчас у Арсения нет. Если повезёт и кто-то его подберёт, вероятнее всего, прыгать придётся в машину к альфе. Любых взаимодействий с альфами Арс старается избегать. Учитывая, как мало в мире осталось омег, альфы бросаются на любую, игнорируя отказы и сопротивления. А Арсений, вроде как, привлекательный омега, так что это вдвойне небезопасно. Он и не помнит уже, когда в последний раз чувствовал себя в безопасности — это сейчас непозволительная роскошь. Такие времена. Но валить надо, так что уже не до принципов. Не то чтобы он знал места, где сейчас получше, но от квартиры, в которой он официально зарегистрирован, всё же стоит теперь держаться подальше. Арсений надеется лишь, что блокаторы его не подведут и его вынужденный попутчик не догадается, что Арсений не бета. Достать таблетки сложно и дорого, а уж нормально работающие — практически невозможно. Арсению повезло с Эдом: тот умудряется где-то их добывать, причём не только себе. Арсению, вот, отсыпал по доброте душевной. Ни в одной аптеке, как это было в юности Арса, никаких таблеток, конечно же, нет. Они запрещены. Сейчас вообще многое запрещено: началось всё с абортов, потом запретили высказываться о том, что они вообще когда-то существовали, не только в СМИ, но и в личных переписках. О том, что все переписки читаются, никто не сомневался уже давно. Будто люди, принимающие законы, могут заставить исчезнуть не только явление, но и слово, описывающее его. Постоянно устраивались облавы на клиники, где аборты делали подпольно. Омег, работавших там, отправляли в центры, где принуждали непрерывно рожать. Альф из тех же мест никто и никогда больше не видел — дело не доходило даже до суда. Об этом только перешёптывались при встрече да вздыхали как-то особенно обречённо. Запретили абсолютно все средства контрацепции. Запретили говорить о бесплодии как о невозможности иметь детей. Бесплодный — лечись, не помогло — плохо лечился. Как и все остальные, с тридцати лет начнёшь платить штрафы, а после сорока отправишься в места лишения свободы. Сквозь пальцы начали смотреть только на сожительство двух альф. Нет, официальные браки до сих пор не разрешили, но отношение смягчилось. Как будто были другие варианты, с такой-то ничтожной долей рождающихся омег. Спустя почти час ожидания рядом всё-таки останавливается машина. — Тебе куда? — высовывает обесцвеченную голову из окна парень; по виду ему едва за тридцать. — Куда подальше отсюда, — произносит Арс со всей ненавистью, что есть у него внутри. Как будто дело именно в городе. Он не дожидается реакции водителя, садится на переднее и захлопывает дверь. Совершенно не важно, куда он едет — уехать бы хоть куда-нибудь. Дальше он разберётся. Водитель, вероятно, отметив недоверие и напряжённость Арса, никаких вопросов больше не задаёт. Арсений уже и не рассчитывал, что остались такие понятливые альфы. То, что перед ним альфа, сомнений никаких. Всё-таки подавители запрещены не только для омег — они для всех запрещены. И этот закон, при всём идиотизме принимаемых в последнее время запретов, может побороться за пальму первенства в рейтинге. На улицах, в магазинах, в офисах — везде сейчас почти одни только альфы. Они воспринимают запахи друг друга весьма враждебно, из-за этого преступность резко возросла. Конфликты постоянно перетекают в драки и поножовщины. Ежедневно в новостных сводках мелькала информация о смертях, пока и об этом писать не запретили. — Меня Антон зовут, — начинает парень через полчаса дороги, когда знак с перечёркнутым названием родного Колиара давно остаётся позади. — Арсений, — без особого энтузиазма отвечает Арс. Антон в ответ улыбается. Зачем-то. В этом мире давно уже не находится повода для улыбки, что делает его — и без того изуродованный огромным количеством идиотских человеческих поступков — ещё кошмарнее. — Я, наверное, сейчас лютую бестактность выдам... — не слишком смело начинает Антон. — Я не чувствую твоего запаха. Ты умудряешься находить блокаторы или… — Хочешь, чтобы я признался первому встречному, что я нарушаю закон по статье, за которую светит лет десять в лучшем случае? — поднимает бровь Арсений. — Я бета, — отрезает тут же, чтобы Антон не успел отреагировать на его, в общем-то, риторический вопрос. Для себя же отмечает, что таблетки работают — по крайней мере пока. А вот стойкий альфий запах заполняет весь салон. Многие запахи альф раздражают Арсения, они карикатурно грубые, брутальные, кричащие. В них будто вшита информация о собственничестве, агрессии, самом отталкивающем проявлении маскулинности. Но Антон пахнет не как большинство альф — Арсений не находит в себе отторжения. Пахнет, как рано утром в пекарне — свежеиспечённым хлебом с тонкой хрустящей корочкой, и ты, зайдя туда, не можешь ничего не взять, даже если и не голодный вовсе. Там ещё продавец так приветливо тебе улыбается, желает приятного аппетита, что настроение на весь день хорошее. Того хлеба, который вспоминает Арсений, больше не пекут. На этой планете больше не растут зерновые культуры, известные человечеству тысячелетиями. Крутые дяди, заигравшиеся с «мирным» атомом, уничтожили за короткий срок то, что существовало задолго до них. А теперь эти же дяди создают самые разные организации по контролю за популяцией омег. Одна из них — Главный Комитет, силами которого создан единый реестр омег: там вся информация на них, включая сроки течек и подробные описания запаха и выделений. Сотрудники там занимаются якобы агитацией деторождения — на деле же их методы можно описать ёмким словом «запугивание». У этой госорганизации есть какая-то длинная аббревиатура, вот только когда кто-то шёпотом произносит «Комитет», собеседнику без дополнительных расшаркиваний становится понятно, о чём речь. Омеги теперь практически не рождаются из-за мутаций. И всё это заварили люди, до сих пор остающиеся у власти. Уже много чего нет, что было раньше. Но по таким, казалось бы, мелочам вроде пекарен Арсений тоскует особенно сильно. Ему нельзя выходить из дома, а он вспоминает хлеб — такой вот парадокс. Но жизнь вся состоит из мелочей. Да, если задуматься, этот альфа пахнет чудесно. Хорошо, что на таблетках Арс может считывать только ароматический спектр, его рецепторы блокируют информацию о возбуждающих нотах. Впрочем, со всем происходящим пиздецом его либидо сказало ему «до свидания». Сильно не до этого сейчас. — Так что, так и не поделишься тем, куда ты планируешь попасть в конечном счёте? — интересуется Антон, ведя машину совсем непринуждённо. — Я бы хотел иметь план. Но в последние несколько лет горизонт планирования… Сам знаешь, — вздыхает Арс. — Ну, может, иногда так и надо, — пожимает плечами Антон. — Уехать в неизвестном направлении, чтобы по пути найти что-то своё. Арсений думает, что хотел бы так же романтизировать свой побег. Если бы это был не побег от полиции. — Знаешь, я бы, пожалуй, предпочёл не переживать данный опыт. От хорошей жизни не бегут. — Так я же и не сказал, что это хорошо — я сказал «надо». Многие выбирают оставаться там, где плохо. — Многие уверены, что «плохо» везде. Не думаю, что они далеки от истины. — Арс, — сокращение собственного имени звучит как-то откровенно и даже немного интимно. — То, что ты сейчас делаешь, правильно. Не важно, что ты сам пока не понимаешь, куда движешься. Ты готов что-то менять — это самое сложное, но и самое важное. Сердце щемит от такой искренности. А этот добряк в теле альфы не мог бы не так сильно крушить представления Арсения о людях? Как будто ему мало других проблем сейчас, давайте ещё и мир переосмыслим, чего уж там! Но это вовсе не означает, что можно расслабиться. Арсений должен контролировать что говорит и что делает. Хуже не будет. Они проезжают Нельжск: значит, позади уже километров двести дороги — Арсений всю молодость регулярно выбирался с друзьями на машине по родной стране, так что многие маршруты отпечатались в памяти. Только вид из окна в те времена был куда живописнее. Он скучает по зелени, она успокаивала. Сейчас в это так сложно поверить, но в детстве маленькому Арсюше рассказывали, что планету называли Зелёной. Сколько вокруг было деревьев, кустов, травы — невероятно. Теперь рождаются дети, которые смогут про это только из архивов узнать. Сейчас многие местности напоминают пепелища, а не из пепла в наличии только камни да песок. Вопрос с кислородом решили быстро: оказалось, его можно получать в лабораториях и после распылять. В квартирах и машинах теперь они у всех вместо кондиционеров. На улицах городов распылители почти на каждом фонарном столбе. Выжившие после всего случившегося люди разобрались и с кислородом, и с едой из пробирок — съедобно, питательно, а уж то, что ностальгической составляющей нет, потому что мамуля вас не этим в детстве кормила, это уж извините. И вот вроде функционал заменили, но на то, что вся эта зелень ещё и эстетическую роль выполняла — глаз радовался, — забили. Не до этого теперь. Не до эстетики, не до искусства, не до творчества. Не базовые всё это потребности. Антона, кажется, совершенно не напрягает и не обижает скрытность Арса и его увиливание абсолютно от любой темы. Он простодушно болтает всякую ерунду, видимо, чтобы не ехать в гнетущей тишине. Попутчик ему всё-таки попался не самый компанейский. Антон говорит о себе, рассказывает какие-то истории из жизни — прошлой, конечно. Но сейчас это почему-то не звучит гнетущим напоминанием о навсегда утерянном. Может, дело в рассказчике. Антон яркий, он говорит живо и очень эмоционально, его интересно слушать. По сути, он говорит сам с собой (и, судя по всему, его это нисколько не смущает), зато Арсений отвлекается от плохих мыслей и перманентного чувства страха. На подъезде к Вембаургу — по прошествии порядка пяти часов пути — машину останавливает сотрудник постовой службы. Внутри Арсения всё сжимается. Он мысленно твердит себе, что должен вести себя естественно, чтобы не выдать страх, чтобы им не заинтересовались, чтобы не начали копать на него информацию. Кажется, и Антон заражается нервозностью, либо же ему самому есть что скрывать. Наверняка есть, вообще-то. Сейчас практически все что-то да скрывают. Сотрудник, проверявший документы на машину, пару раз бросает то ли заинтересованный, то ли подозревающий взгляд на пассажирское кресло, где Арсений не может успокоить нервное перебирание собственных пальцев. — Куда направляетесь, молодые люди? — с деланой отстранённостью уточняет он. — Везу своего жениха-бету в места, где я вырос, — тут же находится Антон. Арсений не может понять, он шокирован или восхищён такой импровизацией. — Хочу познакомить его с моей любимой бабулей. — Лёгкой вам дороги, гражданин Шастун. Арсений наконец выдыхает. Когда они отъезжают метров на двести от места, где их остановили, Антон заставляет Арсения вздрогнуть: — Ты же не бета. Это не звучит как вопрос. Похоже, Антон абсолютно уверен. Неужели таблетки перестают работать? Но если учуял он, скорее всего, учуял и постовой. Но почему тогда не стал проверять документы Арсения? Пробил бы по базе, узнал, что ему скоро сорок, что к нему наведывались представители власти, дома не застали и сейчас, вероятно, уже занимаются поисками. Может ли он сообщить об обнаруженном омеге своим коллегам, которые будут поджидать машину Антона по пути следования? — Дело не в запахе, если ты об этом подумал, — вырывает его из тревожных рассуждений в собственной голове Антон. — Просто ты выглядел таким затравленным, что даже меня заставил переживать. Я не верю, что кто-то, кроме омеги, в наше время может быть настолько же зашуганным. — Ты… — Арсений не знает, как продолжить начатое, что отвечать. Звучал ли вообще вопрос? Отрицать, наверное, бесполезно. Но можно ли соглашаться? Или безопаснее попытаться съехать с темы? Как бы искусно Арсений ни умел это делать, вряд ли сейчас выйдет, конечно. Можно ли вообще надеяться, что Антон не воспользуется этой информацией ему во вред? Можно ли Антону вообще доверять? — Я не трону тебя, если ты вдруг боишься. Хотелось бы мне оскорбиться на то, что такое предположение может закрасться омеге в голову, только я читаю новости, статистически омегам действительно есть чего опасаться. И я ненавижу этих конченых тварей, что берут силой, игнорируя не просто отказы, а физическое сопротивление. Некоторые пытаются оправдаться инстинктами, гормонами, запахами. Это же не мы виноваты, что все блокаторы запрещены. Тьфу! Просто мерзко. Себя всегда можно контролировать, нужно лишь приложить усилия. Но проще же не делать этого, прикрываясь происходящим сейчас пиздецом. Ни одни жизненные обстоятельства не должны превратить тебя в скот, какими бы чудовищными они не были. Арсений наблюдает за ним едва ли не с открытым ртом. — Спасибо, — еле слышно отзывается он. — Я давно не встречал адекватного альфу. Так давно, что перестал верить, что вы существуете. А ты вот — говоришь такие простые, но такие значимые вещи. Спасибо. — Арс. Ты не должен благодарить меня за то, что я не поддерживаю изнасилования. Их вообще никто не должен поддерживать. Они не успевают доехать до следующего города — Мерберга — как их снова останавливают. Антон устало вздыхает, затем будто бы весь собирается, накрывает своей ладонью руку Арса и совсем слегка сжимает в поддерживающем жесте. Сразу после этого открывает окно, переводя взгляд на постового. — Господа, покидаем машину. Оба. Арсений бросает испуганный взгляд на Антона. — Может быть, вы объясните причину? — довольно жёстко реагирует на приказ Антон. — Потому что я так сказал, — скалится тучный, совершенно неприятный на вид сотрудник дорожной службы. Арсений не сводит глаз с гражданина Шастуна, ловя каждое его микродвижение. Тот, кажется, решается на что-то, вдыхает — а затем машина резко двигается с места. Постовой выругивается матом, вразвалку бежит к своей машине. Сзади раздаётся оглушающий вой сирены. — Второй раз за день убегаю от блюстителей закона. Как скучно я жил до этого, — срывается на истеричный смешок Арсений. — Так у тебя уже есть опыт? — хихикает Антон. И вроде уже чуть менее страшно. Да, за ними погоня с мигалками, но Антон улыбается, а значит, пока ещё ничего не кончено. Чёрт знает, каких усилий тому стоит сохранять видимость спокойствия. Ему самому-то нужно убегать от властей? Или он подвергает себя опасности, чтобы защитить Арсения, с которым они знакомы полдня, в первые несколько часов из которого Арс не проявлял особого рвения знакомиться? Антон съезжает с основной дороги, напичканной камерами, и начинает петлять по богом забытым узким дорожкам. Сирена слышится всё тише. — Будем пробираться сквозь чащу, — предупреждает Антон. — Прям настоящую? — застывает в удивлении Арс. — Они вообще остались ещё? — Кое-какие остались. Не верь всему, что говорят в новостях. Арсений уложить в голове не может: последние зелёные деревья он видел несколько лет назад — и вот они вокруг. Он открывает окно — дышится иначе. И от этого настоящего лесного аромата в горле собирается ком, а глаза затягиваются пеленой готовых скатиться слезинок. Запах леса. Что-то из прошлой жизни. Арсений не думал, что когда-то ещё в жизни снова ощутит это. — Их не то чтобы много в стране осталось, но всё-таки есть, — вырывает его из воспоминаний голос Шаста, — Остальные только южнее, от Колиара, вот, пришлось почти шесть часов ехать, чтобы встретить первый. Севернее него тоже всё глухо. — Оно того стоило, — заворожённо шепчет Арсений. Про себя же думает, что сбежать из родного города стоило и затем, чтобы на живые деревья посмотреть, кислородом подышать, и чтобы Антона встретить. Чтобы точно знать, что в мире есть минимум один адекватно мыслящий альфа. Эта информация заземляет. Заставляет чуть меньше испытывать тревогу. Помогает немного выдохнуть. Они выбираются из чащи — сейчас за ними нет хвоста. Судя по тому, что Арсений замечает табличку «Верхний Лурьев», они ушли сильно на запад от изначального маршрута. Арсений, кстати, всё ещё понятия не имеет, куда изначально направлялся Антон, его устроит любой вариант. Арс лишь надеется, что не сильно испортил своему спасителю планы. Они едут в тишине. Арсений грызёт какие-то крекеры; он понятия не имеет, из чего их теперь делают — по вкусу и текстуре напоминают опилки, но позволяют перебить голод, и на том спасибо. — Я не хотел бы быть омегой, — выбирает странную реплику для того, чтобы начать диалог, Антон. — Ты понятия не имеешь, каково это, — грубее, чем хотелось бы, реагирует Арсений. Он ощетинивается раньше, чем успевает дать этому отчёт. — Разумеется, — кивает Антон, не демонстрируя и грамма обиды. — Но и того, что я знаю, хватает для того, чтобы содрогаться от гипотетической мысли. — Они заставили меня ненавидеть себя и своё тело. Они провозгласили омег самой почитаемой, но вместе с тем и самой угнетаемой категорией граждан. У меня не существует вариантов реализации себя кроме родительства, кроме инкубатора и приложения к альфе, перед которым открыты все двери и все существующие пути. Они искусственно занижали омегам оплату труда, чтобы те вынуждены были выходить замуж, быть на попечении у альфы, быть зависимыми от них, чуть ли не принадлежать — как любая другая неодушевлённая собственность, — а после и вообще запретили возможность заниматься омегам огромным количеством сфер на законодательном уровне. Представляешь, каких-то сто лет назад мой прадед-омега блистал на сцене театра, его заваливали цветами! Да это и десять лет назад ещё было возможно, а сейчас я уже и мечтать о таком не могу. Я должен лишь служить на благо демографической ситуации в стране. Слова, копившиеся внутри годами, льются и льются. Антон не останавливает, слушает внимательно, а после упоминания Арсением театра с придыханием говорит: — Тебе бы пошла театральная сцена. В тебя бы точно влюблялись зрители. — Я поздно понял, что хочу этого. В юности ещё мог бы попытаться. А сейчас нет больше театральных сцен, — тяжело вздыхает омега. — Вообще нет творчества. — Так не бывает, — качает головой Шаст. — Людям нужно куда-то сбегать от реальности. Мои знакомые читают стихи в каком-то подпольном баре. Думаю, и с театральными постановками что-то такое существует. Люди продолжают писать романы, рисовать картины, сочинять музыку, сколько бы это ни запрещали. Просто потому что не могут иначе. Это помогает и им самим, и их зрителям. Это то, что нас всех спасёт в конечном счёте. — И как ты ещё веришь во что-то хорошее? — хмурится Арс. Что вообще с этим Шастуном не так? Не может быть в человеке столько света и любви к жизни. Особенно такой. — Все плохие сценарии реализуются и без моей помощи, а хорошему мне хотелось бы посодействовать, пусть даже и простым размышлением о нём. — Думаешь, вся эта ерунда с визуализацией работает? — фыркает Арсений, — И кто же всё это вокруг нас навизуализировал? — Даже если и нет, что плохого в моих мыслях о хорошем? — Ты даёшь себе пустые надежды. — Нет ничего пустого в надежде, — Антон на секунду отвлекается от дороги, чтобы посмотреть Арсению в глаза. — Вся пустота в отчаянии. — Теперь ты звучишь не как инфоцыган, а как проповедник, — пытается иронизировать Арс. — Две крайности одной сущности, — задорно улыбается Шаст. Когда начинает темнеть, Арсений впервые задумывается о том, что существует вероятность, при которой дорога, запланированная Антоном, продлится более одного дня. Не то чтобы он был уверен, что к вечеру они доберутся до конечной точки маршрута, просто, скорее, не размышлял на этот счёт. — Ты же не будешь вести машину ночью? — осторожно интересуется Арс, — Нужно где-то переночевать. — Я не прошу подробностей, — прокашливается Антон. — Но насколько нам небезопасно селиться в какой-нибудь хостел по настоящим документам? «Нам». Проблемы явно не с паспортом Антона, где в графе «Вторичный пол» значится «альфа». — Да мог бы уже и порасспрашивать о подробностях, — усмехается Арсений. — Ты, вообще-то, скрывался от погони из-за меня, здорово рисковал — имеешь полное право задавать вопросы. — Ты ни о чём не просил, а значит, ничем мне не обязан, — твёрдо проговаривает Шаст — не грубо, но так, что спорить желания не возникает. — Я не скрываюсь от тюрьмы. Пока что. Это мне предстоит через год, если проживу дольше, — уголок его губ приподнимается в саркастичной ухмылке. — Но я сегодня утром ускользнул прямо из-под носа представителя Комитета — видимо, у них пришло время наведаться ко мне домой с проверками и особо назидательными речами — так что вопросы ко мне могут возникнуть. Не знаю, сделали ли они какие-то пометки в базе, чтобы любой человек, сканирующий мой паспорт, был обязан связаться с представителями Комитета. Но предпочёл бы не проверять. — Значит, найдём что-то настолько захудалое, чтобы там не было всех этих сканеров. Комфорт сейчас не в приоритете. — Есть ощущение, что сейчас любую покосившуюся придорожную хибару обязали закупить оборудование. — Ты был уверен, что и леса ни одного не осталось, — заговорщически подмигивает Антон, оторвавшись от дороги. — Только искать нужно побыстрее, пока окончательно не стемнело. Спустя минут сорок находится что-то действительно захудалое. Антон просит комнату с двумя одноместными кроватями, кладёт на стойку несколько купюр. Откуда у него сейчас вообще наличка, никто же ей не пользуется? Надо признать, что это определённо к лучшему — чем меньше следов они сейчас оставят, тем больше вероятность доехать туда, куда бы они там ни ехали. Кстати, об этом. — Ты расскажешь, куда мы едем? — наконец интересуется Арсений, пока они вдвоём идут по узкому коридору к комнате с номером три. — Я же говорил: к моей бабушке, — как что-то невероятно очевидное выдаёт Антон. — Это тогда же, когда назвал меня своим женихом перед постовым? — Ну, про бабулю не врал, — пожимает плечами Шаст, после чего останавливается у двери и вставляет выданный ключ в замочную скважину. Комната встречает их потёртой мебелью, сделанной лет сорок назад, это по самым оптимистичным прикидкам, и пожелтевшими обоями. Тараканов (вроде) нет — и на том спасибо. Арсений кидает свой рюкзак, в который помещается сейчас всё, что осталось у него от тридцати девяти лет существования в этом мире, на кровать у окна. Антон достаёт из своей сумки что-то, напоминающее старый добрый дошик (из чего сейчас лапшу делают, тоже неясно). — Голодный? Арсений кивает. — Сейчас раздобуду кипятка, чайник есть только у той милой альфы на выдаче ключей. Ты пока можешь принять душ. В этот вечер еда оказывается чуть съедобнее обычного. И чёрт его вообще знает, может ли быть дело в компании, но Антон без умолку рассказывает что-то, прерываясь только на то, чтобы втянуть в себя очередную порцию набухшей лапши, а Арсений не отводит взгляда и позволяет себе на ближайший час не думать о том, что за стенами этого богом забытого хостела есть хоть что-то. Засыпается быстро. На границе сна и бодрствования Арсений ловит мягкий шёпот: — Спокойной ночи, Арс. Ответить он уже не в силах. Выдвигаются они рано утром, хоть эта часть суток и явно не самая простая для Антона, но он сам же настаивает, что лучше не терять время. Сонный, он выглядит уязвимо и трогательно — но Арсений прекрасно помнит, как вчера Антон за доли секунд принимал решение скрыться от сотрудника при исполнении, рисковал, брал на себя ответственность. И при раскрытии столь разных граней человек становится особенно прекрасным. — Может, пока я поведу? — предлагает Арс, — Мы всё равно сильно ушли с главной дороги, вряд ли сейчас столкнёмся с постами. По сложному лицу Антона заметно, что он не предполагал такой вариант. Ну, либо по утрам ему нужно больше времени на обработку любой мысли. За руль, в таком случае, ему действительно не стоит садиться. — Если тебя не затруднит, — наконец соглашается Антон. — Если я омега, это ещё не означает, что я немощный. И уж тем более не означает, что я не способен справиться с управлением машиной. — Я ничего такого не имел в виду, — немного даже оскорбляется Антон, но очевидно, что это не всерьёз. Стоит Антону только устроиться на пассажирском, как его тут же отрубает. Он спит пару часов, а во сне выглядит на несколько лет младше — Арсению сложно сдержать умилительную улыбку. Доспав необходимую норму, Антон потягивается, насколько позволяет салон (с учётом его громаднейшего размаха рук — практически ни насколько). — Спасибо, — лучезарно улыбается Шаст. — Мне эта дополнительная доза сна была необходима. — Пустяки. Они едут ещё какое-то время в абсолютно комфортной тишине, пока что-то не надламывается. Арсений даже не успевает отследить причину: вот Антон полез в бардачок в поисках чего-то там, а вот он уже мрачнее тучи. Что-то увидел? Что-то вспомнил? О чём-то подумал? Арсений не решается на расспросы: как бы ни было ему тяжело в этой теперь уже гнетущей тишине, Антон имеет на неё право. Захочет поделиться — поделится. Они перекусывают на заправке. За ней виднеется небольшой лесок, зелёный и высокий. Арсений не так шокирован, как вчера, но всё так же в невероятном восторге. — Давай пройдёмся, Шаст, — он смотрит умоляюще. Проехать по лесу на машине, скрываясь от погони — это совсем не то же самое, что пройтись не спеша. Антон кивает и тут же оказывается утащен за запястье мёртвой хваткой вперёд. Арсений дышит глубоко, задирает голову вверх — как в детстве его захватывает мысль, что верхушки деревьев царапают небо. Спокойно. Тихо. Хорошо. Руку Антона он так и не отпускает — пусть и ослабляет хватку, — и от этого хорошо тоже. Сам же Антон уже не выглядит так мрачно, как в машине, но складка между бровей не разглаживается. Арсений осторожно начинает: — Может, ты хочешь чем-то поделиться? Это ничего, если нет. Но вдруг поможет. Откровения целительны. Он обещал себе не лезть, но сейчас, когда буря, кажется, утихла, он не чувствует, что может навредить своим вопросом. Возможно, ему даже удастся немного помочь. Иногда выслушать — это уже много. На лице Антона отображается смятение, но потом он всё-таки решает говорить — немного прокашливается, чуть сжимает пальцы Арсения в рефлекторном жесте, чтобы в чём-то найти опору. — У меня был омега, мы начали жить вместе ещё до всех событий. Артём никогда не хотел детей, честно признался, когда всё только шло к отношениям. Для меня это не имело особого значения: влюбись я в омегу, грезившего о большой семье — стал бы отцом вместе с ним, если мой партнёр точно знает, что не хочет — я не буду ощущать, что что-то упускаю. Рядом со мной всё-таки уже есть любимый человек. Они продолжают идти по лесу, но шаги замедляются с каждым пройденным метром. — А потом изменились времена, изменились законы, вопрос детей стал острее. Это больше не было личным выбором, не было места для аргументов и дискуссий. Появилось «правильно» и «неправильно». Точнее, «надо» и «незаконно». Он не выдержал постоянного давления со всех сторон. Началось с депрессии. Я мечтал помочь, но мог лишь каждый день наблюдать со стороны, как любимый человек угасает. Врачи, вместо того, чтобы прописать ему необходимые препараты, лишь рекомендовали поскорее родить. Лицо Антона разрезает гримаса отвращения. — Все будто с ума посходили: у него порой не хватало сил, чтобы почистить зубы, о каком родительстве в таком состоянии вообще могла идти речь? Он сжимает зубы в ярости. Когда разжимает, то сжимается уже сам, будто становится меньше в секунду. И ещё мрачнее — хотя, казалось, больше уже невозможно. — Он покончил с собой. Принял, похоже, вообще всё, что было в нашей аптечке. Я никогда не прощу себе, что не уберёг его. Арсений останавливается, решаясь осторожно Антона обнять. Тот вкладывает в объятия, судя по их силе, всю горечь, что носит внутри себя. — Нашёл в бардачке его фенечку, и накатило, — шмыгая, бормочет Антон. Арсений знает, что Антон не виноват: не он писал законы, не он вводил запреты, не он занимается репродуктивным насилием. И не он должен корить себя, жить с перманентным чувством вины. За это должны расплатиться люди, у которых совесть и вина отсутствуют как категории. А ещё Арсений знает, что эти его слова ничем Антону сейчас не помогут, поэтому он просто медленно поглаживает его по содрогающейся спине. Когда они возвращаются в машину, Антон порывается сесть за руль, но Арсений останавливает. — Соскучился по вождению, — строит будто бы просящую мордашку Арсений, на что Антон кивает с лёгкой улыбкой. Антон, может, и выспался, но пусть все встревоженные чувства улягутся, насколько это возможно. И если Антон не будет думать, что его сейчас жалеют, а что он выполняет небольшую прихоть Арсения и идёт у него на поводу, всем будет лучше. Они проезжают какое-то совсем небольшое местечко, которое — судя по указателю — носит название Поцмар. В этих краях Арсений не бывал. Сейчас его мозг дорисовывает, как здесь могло быть. Вернее, как здесь и было раньше — до катастрофы. Годы назад в процессе дальних поездок хоть на машине, хоть на поезде казалось, что друг друга сменяют абсолютно одинаковые пейзажи — когда бы ты ни посмотрел в окно, ты всё время будешь видеть там одно и то же. По-настоящему же одинаковым всё стало теперь, когда язык не поворачивается назвать этот вид из окна словом «пейзаж». Вид отвратительный и отпугивающий. Из красивого рядом с Арсом сейчас только Антон. Он не осознавал эту мысль ранее, но сейчас она становится настолько чёткой, что её невозможно игнорировать. Антона хочется поцеловать. Впервые за годы в Арсении пробуждается это давно похороненное чувство. Арсений периодически бросает взгляд на профиль Антона, вырывая секунды любования. К Антону тянет. Только вот неясно, уместны ли все эти нежности. Каковы шансы, что Антон не готов ни к чему новому после истории с Артёмом? Антон сам его целует во время очередной остановки, чтобы размяться, потому что невозможно столько сидеть. Лишь слегка прикасается губами, а потом сам пугается своего поступка и отходит назад. — Надо было сначала спросить, прости, — смотрит он на собственную обувь. Арсений не может сдержать яркого раската смеха, после чего притягивает Антона обратно к себе и целует уже нормально. — Спасибо, что решился, — произносит прямо в губы, — Я хотел, правда, но точно не смог бы сделать первый шаг. Целовать Антона в сто тысяч раз приятнее, чем просто залипать на него. А ещё его запах раскрывается по-новому, не на уровне ароматики, а на уровне испытываемых ощущений. Становится по-домашнему уютно даже в этом совершенно чужом месте. Становится не очень-то и важно, что вокруг них. Антон прижимает его сильнее к себе, прикрывает глаза и водит носом по виску, потом по щеке. Кажется, ещё секунда, и он замурчит, как здоровенный кот. Такой довольный, будто наелся сметаны. Арсения плавит. От вида такого Антона, от переполняющих чувств, от происходящего. Когда они продолжают путь, Арсения тянет на откровения. Он не уверен, стоит ли говорить то, что крутится на языке, но всё-таки отпускает себя. — Знаешь, я не то чтобы всегда категорически не хотел заводить детей, или сейчас категорически против. Хотя теперь — в свои почти сорок — не факт, что смогу. Просто мне не оставили возможности принять решение. Своими законами, запретами, опасностью тюремного заключения, пропагандистскими речами они всё решили за меня. В таких условиях остаётся лишь одна мысль — сопротивляться. — Некоторые выбирают путь «подчиниться, чтобы уберечь себя», — это не звучит как упрёк — скорее, напоминание, что выбор Арсения требовал смелости. Не от безысходности же он в подался в бега. Точнее, конечно, от неё, но даже из этого мрака — в котором никто не должен оказываться никогда, но у истории нет сослагательного наклонения — у него было два выхода. — Ну, видимо, я не из таких, — просто пожимает плечами Арс. — Ты удивительный, — улыбается Антон. И никакой логики в этом контраргументе, только слепое восхищение. Но как же не хочется возражать. Хочется собирать эти яркие лучи поддержки, эти тёплые слова, чтобы прикладывать к ранам души. И Арсений собирает всё, что заставляет его одновременно и просыпаться каждое утро, но и ненавидеть существующую реальность. Всё, от чего на языке горечь, и что заставляет не потухнуть. Всё, что кажется важным и разрушает изнутри, потому что Арсений знает, что это не может уже воплотиться в жизнь. — Не хочу быть марионеткой, безвольной куклой в руках режима. Хочу, чтобы это был мой выбор, моё решение. Хочу сам управлять своей жизнью. Хочу, чтобы существовали варианты и альтернативы. Арсений раньше делился этими мыслями с разными людьми, которых считал друзьями или хорошими приятелями, но слышал лишь «сними уже свои розовые очки», «приходится приспосабливаться, это жизнь, и сейчас она такая», «всё равно ничего не изменить». И Арсений прекрасно знает, что это так, но даже с этим знанием он не может это принять. В какой-то момент он устал участвовать в таких разговорах, сильно сузил свой круг общения, не столько из агрессии, сколько из заботы о себе — это сильно выматывало. А тейк «можно же это просто не обсуждать» Арсению не близок. С Антоном же есть ощущение, что обсудить и поделиться можно чем угодно, он не будет переубеждать и уж тем более осуждать. Словно безмолвно соглашаясь, тот поддерживающе сжимает ладонь Арса. — Знаешь, у меня есть кое-какой план... Может, получится что-то сделать с тем, чтобы ты не оказался за решёткой, — покусывает губу Антон, — Но все подробности потом, сначала надо всё разузнать. — Ладно, вопросов не задаю, — улыбается Арсений. Он вообще отчего-то начал ловить себя на неожиданных улыбках. Странно всё это, так непривычно уже, но хорошо — абсолютно точно хорошо, — Скоро темнеть начнёт, нам бы подумать о ночлеге. — Не, — качает головой Шаст. — Мы почти приехали. Через минут двадцать он тормозит у двухэтажного деревенского домика. — Познакомлю тебя со своей бабулей. Она из тех людей, кто к почтенному возрасту выбрал не любезничать с окружающими, а говорить что думает. Такое мало кому заходит, но тебе она понравится. Кажется, вы похожи, — смеётся Шаст. Даже если это и была подколка, Арсений не намерен на неё обижаться. Вообще-то, в его системе ценностей это положительная черта. — Бабуль, мы приехали, — кричит Антон, открывая калитку во двор. С первого взгляда становится понятно, что женщина следит за собой. На часах поздний вечер: люди её возраста должны, по идее, уже готовиться ко сну, однако на её голове волосы собраны в строгую причёску, губы подведены, одежда — смесь чего-то делового и торжественного. Строго, но в каждой детали прослеживается утончённый вкус. Можно подумать, что она при параде, потому что ждала внука, только вот что-то подсказывает Арсению, что она делает всё это для себя, чем не может не вызвать восхищения. — Бабуля, это Арсений. Арсений, это моя бабушка Валентина Игоревна. — Рада познакомиться, — оценивающе кивает женщина. — Не рассчитывала уже, что приведёшь знакомиться в этот дом омегу. Арсений напрягается, что блокаторы дали сбой, и кидает полный опасений взгляд на Антона, но тот лишь едва заметно ведёт головой из стороны в сторону — дело вовсе не в этом. — Арсений — бета, — предпринимает попытку соврать Антон. — Милый, ты думаешь, если он наглотался таблеток — хочется верить, что хотя бы безопасных для себя самого, сейчас одни подделки, — и если он выше среднестатистического омеги, то я не пойму, кто передо мной? — она смотрит на внука как на пятилетнего ребёнка, который только что сказал совершеннейшую глупость. — Как ты поняла? — нехотя признаёт правоту Антон. Она лишь хмыкает, ясно давая понять, что сама выбирает, на какие вопросы отвечать, а какие игнорировать. — Я постелила вам вместе. Вы же вместе? Две пары глаз оказываются обращены на Арсения. Они с Антоном не обсуждали ничего после того поцелуя. И сейчас, видимо, всё зависит от решения Арса. Этот выжидающий взгляд Антона означает, что сам он согласен? Не без страха Арсений кивает, на что Антон, улыбаясь, чуть ли не светится. — Ну вот и славно! — хлопает в ладоши Валентина Игоревна, движением головы поторапливая заходить в дом. После душа и ужина они лежат в одной кровати лицом к лицу, целуясь уже целый час, но оба понимают, что не готовы сегодня заходить дальше. — Расскажешь, чем ты пахнешь? — шепчет Антон. — Я понимаю, что прекращать приём таблеток в наше время для тебя небезопасно, и я, возможно, никогда не почувствую сам, но мне интересно. — Ну, свой же запах совсем не воспринимаешь или воспринимаешь искажённо, но мои прежние партнёры, ещё до всего, говорили, что я пахну чем-то вроде яблочного повидла. А когда нервничаю или переживаю, это скорее яблочный сидр. — Вау, — тянет Шаст, заправляя прядь выбившихся волос Арсению за ухо. — Хочешь, спроси у бабули — в детстве я, кажется, мог убить за яблочное повидло. Она никогда не занималась заготовками, а вот её жена — бабушка Оля — да, хотя она и была альфой, а бабушка Валя — омега. Они вообще были очень нестереотипной парой, вызывали непонимание у окружающих, но любили друг друга невероятно. Смерть жены очень подкосила бабулю, но она держится стойко, следит за здоровьем. Говорит, бабушка не простила бы ей обратного. Утром Арсений просыпается раньше Антона. На кухне он застаёт Валентину Игоревну, та предлагает ему чай. Вернее то, что теперь заменяет чай, лишь едва на него походя, просто все по привычке используют прежнее название. Арсений соглашается. Некоторое время они пьют в тишине. — Знаешь, как я поняла, что ты омега? Арсений заинтересованным взглядом показывает, что очень хочет узнать. — По стати. По гордости, с которой может нести себя лишь представитель угнетаемой категории — у альф нет нужды в своенравии и свободолюбии, хотя эта мысль и неочевидна. В моё время омеги задирали головы повыше, в попытках пробить стеклянный потолок, сейчас же многих заставили сгорбиться, сжаться в страхе. Ты будто не из этой эпохи — несёшь себя с гордостью, несвойственной побитым судьбой омегам. Ты красив в этой борьбе, пусть и негласной. То, что ты не согласен, это уже очень много, потому что как только примешь действительность как норму — потеряешь самого себя. А самая главная задача — сохранить. Арсений впитывает каждое слово. Антон был прав — эта женщина не могла Арсению не понравиться. — Меня в силу возраста особо не трогают, но я представляю, каково вам — молодым омегам. Многие мои сверстники повыживали из ума и твердят, что всё это правильно, что единственно важное — это крепкая семья да детишки. Тьфу! — Арсений улыбается, потому что узнаёт в этом словечке Антона, видимо, заимствовал у бабули, может не очень-то и осознанно. — Вот что скажу: у меня была по-настоящему крепкая семья более сорока лет, я родила двоих детей, но всё, что происходит сейчас, это неправильно. Для старшего поколения это действительно очень редкая позиция. Арсений немножко завидует Антону — от своей родни он отдалился именно по этой причине. — Всё у вас хорошо будет с Антошей, — авторитетно заявляет Валентина Игоревна. — Вы так смотрите друг на друга, я точно знаю эти взгляды. Мы с Ольгой тоже так смотрели, с первой встречи и до последнего дня — все сорок четыре года. По щеке Арсения скатывается слезинка, он тут же смахивает её ладонью. На кухне показывается заспанный Антон — он потягивается, пока не замечает влажные глаза Арса. — Бабуль, ты что, довела Арсения до слёз? — это не реальный упрёк, Антон даже немного улыбается. — Нет-нет, — тут же трясёт головой Арс, — всё хорошо. — Я вас оставлю, — встаёт Валентина Игоревна из-за стола. — Завтракайте, мальчики. — Я уже списался кое с кем, — сообщает Антон, доставая еду. — Сможем сделать тебе новые документы, по которым ты будешь бетой, даже есть вариант, как стереть всю информацию о прежнем тебе из баз. Арсений, сбегая позавчера из дома, не особо рассчитывал, что что-то получится. Просто знал, что оставаться в Колиаре не стоит. Не было плана, не было понимания, что ждёт его дальше. Арсений не верил, что это «дальше» для него будет продолжительным или хоть сколько-нибудь счастливым. А теперь, вот, есть Антон — совершенно чудесный Антон, — у того есть какой-то план, и Арсений точно чувствует себя счастливее, чем все несколько бесконечных лет до этого. Теперь они живут в городке значительно южнее того, из которого оба уехали изменившим всё утром: один — потому что за ним приходили из Комитета, второй — чтобы навестить бабушку. Антон говорит, что давно хотел сбежать из мест, где ему всё напоминало о прошлом. А небольшие театральные постановки действительно делает небольшая группа энтузиастов, к которым примыкает и Арс. Попав сюда, он почувствовал себя так же правильно, как ощущает себя рядом с Антоном. Шаст ходит на каждое выступление — даже те, где у Арсения совсем незначительная роль — и непременно дарит огромный букет цветов. Цветы — как и чай — совершенно не те, что когда-то называли цветами. Но когда их вручает Антон, это становится не важно. — Я же говорил, что ты влюблял бы в себя зрителей, — улыбается после очередного спектакля Антон. — Я вижу только одного такого. Но мне больше и не надо, — оставляет Арсений поцелуй на губах мужа.

«Нам придётся дойти и достичь, а этой ночи — пройти и истечь

Она тоже нас топчет в ответ своей грязной пятой

Но я не уступлю ей ни маленькой чёрточки, ни запятой

Я вперёд иду как заводной»

(Noize MC — Светлая полоса)