Трещины

      Гето ненавидит «мартышек». «Гето» считает их слишком жалкими, чтобы обращать на них внимание. «Мартышкам» плевать на Гето во всех его проявлениях.       Но он и не ждет от них подчинения. Ни тот Гето, которого Сатору помнит, ни тот, что… впрочем, тот другой разум в теле старого друга – все же не он. И Сатору понятия не имеет, какие идеи этот разум продвигает, о какой философии беспрестанно трещит, когда искусно и максимально пафосно манипулируя проклятиями, говорит о несправедливости жизни. И в этом он сходится с настоящим Гето, который когда-то говорил Оккоцу о неравенстве. Который говорил ему о глупости человечества, говорил ему о божествах и их бессмысленности, говорил ему о сверхлюдях. Он говорил об эволюции.       А потом он говорил – уже Сатору – «Прокляни меня».       И… дальше нет смысла думать об этом, потому что после того, как перестал существовать Гето, его идеи проникли в массы, но попали не в те руки. Теперь проклятия, от которых Гето стремился избавиться, сами решили эволюционировать. Проклятия возомнили себя выше всего человечества. Возомнили, что достойны места в этом мире. Будто бы они не ничтожества.       Сатору думает, что это глупо и совершенно смехотворно. Просто бессмыслица.       Пусть методы Гето и были весьма неоднозначными, но ратовал он за благую, возвышенную цель. Стремился сделать этот мир лучше, пусть и посредством неимоверной жестокости. Но в его действиях был смысл.       «Можешь убить меня, – говорил он в самом начале своего пути. – В этом будет смысл».       Но…       Так не хотелось обрывать дружбу войной. И вот к чему это привело.       Всемогущий Годжо Сатору больше не может ни на что повлиять.

***

      Четыре, – считает Махито. В уме, разумеется, потому что «четыре» – это то количество оборотов, которое его язык может совершить вокруг шеи. В теории, Махито может вытягивать его до бесконечности. Но даже бесконечность, как ни парадоксально, где-нибудь заканчивается.       Пять.       Он идет на рекорд!       Ше…       – И опять ты маешься ерундой, – слышится подозрительно знакомый строго-шутливый голос. Махито знает, что это только так кажется – что он балансирует на грани. На самом деле с той же долей иронии, с какой Гето отзывается о подобном баловстве, он может шмалять проклятой энергией во всех неугодных. Даже если это не смертельно, то все равно неприятно. Примерно как удариться мизинцем о дверной косяк.       Махито тут же закатывает глаза, и выражение его лица становится максимально недовольным, ибо язык приходится засунуть обратно туда, где ему самое место. Во имя коммуникации.       – А что мне еще делать? – вздыхает он. – Изобретать очередной план по уничтожению Годжо Сатору? У нас что, конкурс?       Определенно, Махито не настолько гениален, чтобы его план сработал. Хоть раз. Да и не то чтобы он любитель строить планы. И вообще что-то «строить». Махито больше предпочитает «преобразовывать». В контексте разрушения чужих планов, конечно. И черепных коробок некоторых весьма доставучих шаманов.       Гето качает головой, и это не значит ни «да», ни «нет». Скорее, такой жест – это своеобразная проекция родительского «ай-яй-яй», которое Махито в жизни не слышал в силу того, что никаких родителей у него нет. Вот и выходит, что терпеть его свойственные любому ребенку садистские замашки приходится именно Гето.       Но проклятия – существа далекие от того простого человеческого, что зовется кризисом, депрессией, апатией и прочими глупостями. Люди сами выдумывают себе проблемы, чтобы страдать. Махито и без того может дать им это. На то он и само воплощение людской ненависти. Если им хочется страдать, значит довольно милосердно будет расчленить на лоскуты бесконечных мучений их бренную душонку и превратить их в тех, кем они боялись стать, но отчего-то так яро стремились. В этом смысле Махито можно назвать эдакой куклой Дарума, исполняющей желания неозвученные, потаенные желания души.       Люди просто мечтают быть раздавленными.

***

      Он бы, может, и хотел его переубедить. Но во-первых, Сатору не психиатр. Во-вторых, Гето не совсем еще поехавший, чтобы таковой был ему необходим. Но он достаточно поехавший, чтобы быть убитым. Вот тебе и закон жизни. Ты будешь убит в трех случаях: если ты слаб, если ты псих или мученик. Гето, кажется, ни к одному из пунктов не подходит. Не подходил.       В первых двух случаях о тебе рано или поздно забудут. Ты – жертва, на твою могилу возложат цветы, а потом найдут себе дела поважнее. Ты – душевнобольной. Так тебе и надо. Ты – преступник. Ты… мечтал о справедливости.       Возможно, теперь Сатору способен его понять, потому что преступник – это тот, кто идет против большинства.       Вся Япония боготворит Годжо Сатору.       Вся Япония ненавидит Гето Сугуру. Ладно, какая-то часть Японии.       Общественность ненавидит тех, кто действует вне их интересов. Поэтому преступники считаются преступниками. Но если общественность разделится на два лагеря – тех, кто не хочет ничего менять и своеобразных революционеров, стремящихся растолкать сонных людишек, – то такой термин как «большинство» вообще не будет иметь смысла. И тогда придется выбирать.       В свое время Сатору выбрал сторону «консерваторов». И теперь задумывается о том, что это, возможно, было ошибкой. Но это совсем не значит, будто он готов резко отречься от всех своих убеждений и всяких моральных устоев, нет, напротив – менять что-то уже поздно. Мышление после двадцати пяти тоже не очень-то эластично. Что, впрочем, можно сказать и обо всех приверженцах радикальных взглядов Гето. Именно потому переубедить их невозможно. Потому переубедить невозможно было самого Гето. Слишком поздно спохватились. Дальше – только победить, с чем Сатору успешно справился. Но это сломало вообще все.       Все, что строилось между ними годами, сломалось быстрее, чем за одну битву, которую сам Сатору почти не застал. Но Оккоцу ничего, конечно, не ломал. Не своими руками.       И это ужасная потеря для Нового мира – смерть его предводителя. Но вместе с тем и обретение новаторских взглядов на общественный строй; совершенно новой философии, повторяющей отчасти идеологию сороковых годов; и посмертной его известности.       Это одна из причин, почему Сатору не может даже на миг усомниться в своих принципах.       Вторая – разочарование.       Умереть героем тоже мученичество.

***

      Если можно менять физическую форму, значит и сознание можно искусственно изменять.       Когда субъект меняет свою оболочку, его мышление перестраивается под эту оболочку. Это можно продемонстрировать на примере Гето, вернее, Кэндзяку, который подстроил свое сознание под тело Гето. Или его тело под свое сознание, но детали не так важны. Они стали единым целым – вот что важно. Техника Гето… воспоминания…       Да, пожалуй, в этом смысле проклятия все-таки куда более развитые существа, если не сходят с ума только от того, что привычная им форма тела вдруг кардинально поменялась. Проклятия воспримут это просто как данность, в то время как люди начнут паниковать. Махито может слышать тихие стоны скукоженных в его желудке живых тотемов. Это люди – слабые, безвольные и по своей натуре склонные к депрессии. Они шепчут свое жалкое «спаси», когда становятся оружием в его руках.       Но Махито не делает с ними ничего сверхъестественного. На самом деле он просто подгоняет их внешнюю оболочку под ту душу, которая на деле и является истинным обличьем любого человека. У этих людей душа и без Махито была прогнившей, но теперь их тело соответствует ей.       Они мерзкие, жалкие и недостойные внимания.       Все люди такие. Даже маги.

***

      Реформы мир магов требовал давно. Но не такими методами. Не настолько радикально.       Почему смерть Рико Аманай вызвала больше эмоций, чем массовое убийство?       Почему тот факт, что Сугуру вдруг оказался до такой степени далеко; возвел между ними стену такой толщины, что Бесконечность на ее фоне казалась решетом; и превратился в какого-то нелепого киношного злодея, мечтающего о захвате мира, – почему именно это, а не то, что он делал, повлияло на Сатору в большей степени? Вместе они могли бы горы свернуть. Да если бы Сатору захотел, он бы и в одиночку смог это сделать. Если бы он хотел захватить мир, то давно бы уже захватил. Но это было бы бессмысленно и как-то нечестно. Будто бы Шесть глаз – это какой-то чит-код.       Но Гето не мечтал о захвате мира в таком ключе. Он взывал к справедливости. Поэтому Сатору так и не смог его возненавидеть.       Почему расстроила только сама потеря Гето, а не вероятность скорой вспышки его революции? Почему не кровь на его руках?       «Сильные подчиняются слабым, – говорил он. – мы живем в парадоксе».       «Лучшее решение проблемы – ее уничтожение».       «Вынужденная эволюция».       – Я ненавижу «мартышек», но тебя, их защищающего, я не понимаю, – говорит он где-то совсем рядом. Где-то в настоящем моменте. Потому что эту фразу Сатору не помнит, и она гремит громовыми раскатами голоса Сугуру внутри черепа прямо сейчас. – Не понимаю, но пока еще не презираю. И даю тебе шанс осознать свою силу по-настоящему. Возможности, которые она открывает. Почувствовать себя Сверхчеловеком.       – Я и так Сильнейший, – возражает Сатору.       – Среди магов, которые в свою очередь подчиняются более жалким существам, – говорит Сугуру. – Насколько бы силен ты ни был, всегда найдется кто-нибудь, кто за счет своей слабости превзойдет тебя. Между магами и не-магами различие в том, что «мартышки» сами же порождают проклятия, от которых мы вынуждены их спасать. Это никак не решает проблемы, а только создает новые. Они бы сами себя уничтожили, если бы маги включили мозг хоть на минуту и перестали спасать пыль от ветра.       Сатору не может на это совершенно ничего ответить. И не только потому, что говорит с мертвым.       Сугуру продолжает:       – Между «убить, доказав свою силу» и «вечным подчинением» есть тонкая стеклянная грань, которую можно разбить в любой момент. Между твоим страхом быть не принятым обществом и настоящей борьбой есть черта. И пока ты ее не переступишь, ты всегда будешь хуже их.       – Это не страх. – Сатору качает головой. – Это принципы, которые так просто не ломаются. – Через долгую паузу он добавляет, теперь – ядовито: – Но тебе не понять.       – Я не предавал своих принципов, когда…       Когда предал Сатору. И не в привычном понимании слова «предательство», а в том сакральном смысле, который вкладывался во все, что они делали вместе. В один миг разрушить это – и ради чего?..       Но даже сам Сугуру перед смертью говорил о доверии. Удивлялся, что после всего произошедшего сумел сохранить доверие Сатору к себе. Пусть и то небольшое количество теплоты, оставшееся с былых времен, но почему-то смог. Или дело было не в нем самом, а исключительно в полном нежелании Сатору признавать его монстром.       – Я даю тебе шанс. Последний, – говорит Сугуру.       – Ты мертв, – говорит Сатору и как-то вымученно улыбается. Потому что то ли это Сугуру так на него влияет, то ли просто крыша окончательно едет.       Важнее ли принципы чувств?

***

      Их души столь же уродливы, насколько ужасны их тела. Выпученные глаза, раздутые конечности, иссиня-блевотный цвет кожи. Искривленные кости, сложенный пополам позвоночник и поврежденные органы, медленно переваривающие сами себя. Помутненный рассудок, темнота в мыслях и рвущийся наружу отчаянный вой. Они говорят «убей нас», когда всей оравой вываливаются на станцию Сибуя.       И Махито среди них – как на свалке собственных неудавшихся творений.       – Здесь прекрасный запах. Запах страха, – усмехается он, окидывая взглядом станцию – пепельную сцену погоревшего театра.       На ней разворачивается захватывающее и трагичное представление. Мутировавшие люди выходят навстречу обыкновенным, еще не задетым техникой Махито. Вокруг – сплошная массовка. Искры проклятой энергии скачут по тоннелям метро. И где-то среди них – звезда всей постановки.       – Знаешь, за что я ненавижу людей? – спрашивает Махито, когда наконец сталкивается лицом к лицу с Годжо Сатору. С тем самым, который зачем-то подчиняется приказам свыше, имея безграничную силу. Махито совсем не понимает такого подхода. Ведь если есть кто-то, кого ты можешь уничтожить, почему бы этим не воспользоваться? – Их слишком много.       Их слишком много, и они все одинаковые. Одинаково слабые и беспомощные.       Изначальный план Гето состоял в том, чтобы переиграть его, дать всего два варианта выбора, не оставляя пространства для маневра. Вариант первый, где Годжо использует только техники защиты, спасая всю эту массовку; и вариант второй, где он уничтожает всех подряд, – оба они жестоки и беспощадны по отношению к «мартышкам», ведь они умрут в любом случае. Проблема в том, что он не станет использовать расширение территории – ту технику, которая непременно убьет гражданских. Но если все же предположить, что цель оправдывает средства, что спасение всех остальных людей стоит уничтожения нескольких сотен жизней, то это просто его сломает. Годжо может пожертвовать некоторыми людьми ради спасения большинства, но убить их своими руками он не в состоянии. Убить их осознанно и намеренно, имея при этом возможность этого избежать. Но тогда последствия будут гораздо хуже. Уж кому как ни Махито знать об этом.       И он нападает, потому что сразиться с самим Годжо Сатору – ужасно весело.       Взрывается «Сверхновая» Чосо, удачно переплетаясь с техникой Махито.       В одну секунду Сатору решает, что: «Лучшее решение проблемы – ее уничтожение».       И поэтому:       – Пурпурный.

***

      Плоть разрывается на множество мелких частиц. Кровавой бомбой взрываются сотни людей и мутантов, окрашивая все пространство вокруг красным. Рушатся стены, обваливается потолок, и отключается электричество, когда провода рвутся. И сразу становится очень тихо.       Так тихо, что стук собственного сердца отзывается эхом в груди.       Никого больше нет. Ни одного мутанта, ни одного проклятия, ни одного… человека.       Почти.       – Я впечатлен, – раздается до дрожи знакомый голос, отскакивая от дымящихся и потрескавшихся стен, создавая впечатление, будто звучит он со всех сторон сразу. – Это же настоящее убийство! Мы думали, ты начнешь чудить в попытках спасти всех, но это правда было неожиданно.       Сатору молчит, потому что этот голос… Нет, ошибки быть не может…       Маленький голубой огонек проклятой энергии загорается во тьме. Его свет идет оттуда, где находится обладатель голоса, и освещает его лицо. Теперь совершенно точно – рассудок Сатору не врет, но кажется, слегка шатается.       Сугуру Гето стоит в темноте и спрашивает:       – Разве не помнишь меня?       Но этого быть не может.       – О, я понял. Это мое влияние. Массовое убийство, – продолжает Гето. – Ради меня?       Сатору цедит сквозь стиснутые зубы:       – Это не убийство.       – Ну да, конечно, – улыбается Гето. – акт милосердия. Они свое отмучились.       Сатору все больше злят его слова.       – Это было необходимо.       Давай, объясни теперь этот перформанс! Свой внезапный порыв ненависти, желание уничтожить, стереть с лица земли и победить! В этом ведь был смысл? В победе?       А так ли необходимо было то, что сейчас произошло?       – Именно так, – соглашается Гето. – Уничтожить их всех. Это входило и в мои планы. Прямо читаешь мысли, Сатору.       И голос его – знакомый, родной, но такой неестественно надменный, будто специально искаженный, будто кто-то чужой говорит этим голосом на свой манер – и так отторгающе. И черты лица такие же, словно в кривом зеркале, зловещие. И весь он из себя такой – фальшивка.       Вот в чем дело.       – Ты не Сугуру, – говорит Сатору. – Кто ты в таком случае?       Тот улыбается все шире. И подходит все ближе. Так, что становится видно ту тоненькую ниточку изо лба, за которую «Гето» тянет, чтобы распороть шов. Он снимает крышку со своего черепа и обнажает розовый, блестящий мозг. Продолжает пластмассово улыбаться.       И объясняет все проклятой техникой с возможностью перенесения разума из одного тела в другое.       И рушит своим существованием вообще все, что еще можно было разрушить. Метро, Сибуя, Токио – что из этого не задело «Пурпурным»? Разве что самого Сатору, ведь Бесконечность продолжает работать. Задача этого «Гето» – сделать хуже, лишний раз напомнить, сколько крови на его руках. Сколько ее на руках их обоих. Чтобы сердце дало трещину.       – Не считай это надругательством над телом покойника, – говорит «Гето». – Я дарую ему новую жизнь.       Это было убийство. Как и множество убийств до этого. Нельзя отрицать очевидное, насколько бы ужасно ни было это осознавать. Быть Сильнейшим – значит из раза в раз что-нибудь уничтожать, иначе существование такого феномена будет просто невозможно. Нельзя иметь огромную силу и при этом ни разу не совершить ошибки.       В неярком пятнышке голубого света на залитом кровью полу виднеется странного вида кубик. «Гето» по-злому усмехается. И ставит финальную точку словами:       – Увидимся в новом мире, Сатору.