Благодарю Звезды

Кавех глубоко вдыхает свежий воздух и снова смотрит на прилавок с фруктами. Этот запах они зовут вечерним – запах листвы, запах специй и тканей, запах благовоний, и все это озаряется багровыми лучами уходящего солнца – и красавицы за прилавками, и дети, балующиеся со звёздной пылью, и студенты Академии, на начальных курсах практикующие простейшие заклинания, а те, что постарше, пытающиеся ими сторговаться в алхимической. На Кавеха в такие вечера накатывает нечто – его-то студенческие будни уже давно прошли, а он все еще так скучает по тем октябрьским денькам, когда легким взмахом руки вскручивал золотистые листья, радуя проходящих мимо ребятишек, когда был полон бурлящими эмоциями, когда был влюблён в прогулки по лесу и практику на свежем воздухе. Он покупает несколько персиков зайтун – годы, может, прошли, но он всё еще слаб к фруктам. Еще больше, наверное, слаб к теплу и свету. Берёт пару мешков зёрен и бросает мимолетный взгляд на красавицу Нилу, снова танцующую на сцене театра. Это дополняло образ вечера, к которому Кавех был бы слаб – теплые лучики, благовония и легкий ветерок. Вечер становится чуть менее прекрасным, когда сгущаются сумерки и опускается октябрьский морозец – стоило выбрать плащ потеплее, но у Кавеха такого просто не имелось, как и лишних финансов. Он наконец добирается до своего домика, и прежде чем произнести заклинание для открытия двери, оглядывается – город по-прежнему был живым и шумным. Это разительно контрастировало с темнотой дома. Кавех прикрывает за собой дверь и стягивает плащ, вешая его рядышком с другим, в куда более хорошем состоянии – и вздыхает. Пара щелчков пальцами и зажигаются свечи и фонари, наконец развевая дискомфорт. Всё родное – и его полотна, и кипы книг с заклинаниями, исследованиями и прочим, что он никогда не читал, и принесенные Тигнари травы, и прочие компоненты, и немного прочих безделушек – Кавех был дома. Разжигается камин легкой щепоткой пыльцы, и блондин наконец полностью уходит в готовку – он сегодня набегался и ужасно проголодался к концу дня. Вода в котле бурлила, а в холодном доме теплело – и напряжение тоже спадало – в тепле всегда было хорошо. За окном что-то разбушевался ветер, круживший кучи золотистых листьев, а звезд было совсем не видно – лишь едва заметное свечение Луны за тёмными облаками. Вечера для Кавеха остаются вполне хорошими в стенах дома за приготовлением рагу – почти всегда. Потому что сейчас от него не ускользает ушастый силуэт в свете языков пламени в камине – крадущийся медленно, но ненапряжно, лениво. Блондин резко оборачивается, левой рукой заставляя метлу пройтись прямо перед владельцем силуэта – это, конечно, излишне, но пульс у Кавеха все равно участился. Аль-Хайтам привычно спокоен – не захлопывая книги отставляет метлу и проходит ближе к столу – только чтобы продолжить чтение в напряженном молчании. А Кавех может лишь нахмурить свои светлые брови – и вернуться к рагу, выдерживая тишину совсем недолго: — Пришёл поужинать? — Вообще, да, — у Кавеха на затылке нет глаз, но он может представить, как лениво размахивает хвостом аль-Хайтам – от этого образа передёргивает, хочется выбросить его поскорее из головы – не хочется вспоминать, думать, анализировать – Кавеху не хочется смотреть. А в присутствии Хайтама он и не может – не может даже спокойно подумать о чём-то своём – как будто бы его читали как раскрытую книгу – а как свежо звучала эта фраза, когда относилась к аль-Хайтаму. Чего он вообще тут забыл? Обычно не появляется даже по вечерам – а поесть берёт без спроса. Они в целом почти никак не разговаривают. Всё восполняется в мимолетных кивках, быстрых словах и небрежных записках, кинутых то на рукописях, то оставленных левитировать где-то у часов, которые ломались постоянно и на которые Кавех смотрел всегда, поэтому всегда знал, что аль-Хайтам не исчез в никуда, а просто шатается где-то, потакая своей звериной натуре. От всего этого аж голова кругом – Кавех чертыхается себе под нос, взмахом руки убавляя огонь – не хватало ещё совсем без ужина остаться. — Ты напряжен, — на стол с характерным стуком ставятся две тарелки с дымившимся рагу – непривычно было, что за столом сидит не только он, а кто-то напротив – но больше у Кавеха глаза округляются от слов Хайтама – совершенно беспардонных. — Есть просто дело.. Нари и Сайно уезжают в экспедицию.. Что-то связанное с алхимией.. Я не вник, — он, наконец, поймал себя на том, что так и не начал есть, а просто мешал ложкой, ткнувшись в тарелку. — А, в общем.. Нужно будет недельку присмотреть за Коллеи. До фестиваля, пока они не вернутся. Кавех исподлобья смотрит на аль-Хайтама, что сидит напротив, не выдерживая его молчания – он никогда не менялся. Не любил разговаривать – любил больше слушать. И читать. Ох, Кавех помнит, как во времена студенчества он на каждом перерыве сидел за книгами – или просто обедал в библиотеке, хотя от обеда в таком случае оставалось лишь название. И ничто его ни разу не заставило как-то пресечь этот обычай – по крайней мере, все те разы, что Кавех смог застать – ни разу. Но не сейчас. Аль-Хайтам аккуратно ел рагу, помахивая хвостом – без чего либо. — Тебе нужна помощь? — С чем это? С Коллеи? — Да, — аль-Хайтам кивает, вставая из-за стола и унося свою тарелку. По возвращении вопросительно смотрит на нетронутую еду Кавеха – это заставляет его негромко ойкнуть и, наконец, прийти в себя. — Я сам прекрасно справлюсь. Не стоит тебе напрягаться. — Кавех, — Хайтам не настойчив, не требователен, но в его голосе Кавех улавливает какие-то "не те" нотки и старается избежать их. — У меня есть дела, надо подготовить для Коллеи спальное место, — короткий жест, и посуда отправляется в кухню – он помоет потом, сегодня слишком устал. — Спокойной. Вот это да – впервые они за долгое время поговорили.

***

Кавех никогда не любил признавать своих поражений – и каждое из них старательно притаптывал, будто нецензурные слова, начерченные на песочке. Но сейчас он заканчивает укутывать Коллеи в махровое полотенце и тяжело вздыхает, когда правая рука, как назло, начинает ныть еще больше. И от досады выть хочется, когда он слышит, как в купальню заходит аль-Хайтам и видит эту картину. Самое смешное и одновременно обидное – Кавех способен таскать тяжелейшие вещи одной левой, но чтобы поднять ребёнка, нужно на одну здоровую руку больше. Он выть готов и от безысходности – беспомощным он ненавидел представать перед кем-либо – и перед самим собой в том числе. И не знает, как лучше поступить в этой ситуации – попытать удачу и в итоге остаться с осложнением, или попросить Коллеи выбраться самостоятельно? — нет, это издевательство. Тем более, малышка и так устала после активного дня, а теплая ванна лишь усилила этот эффект. Для финального отлично была бы сказка на ночь – осталось доползти до кровати. И он во все плохие приметы готов поверить – когда у него в буквальном смысле опускаются руки – рука – и помощь, хоть её и не просили, приходит сама. И он сидит у своей же кровати, в которой уютно устроилась искупанная, высушенная и переодетая в спальное Коллеи. Она внимательно слушает про эльфов и фей, о которых читал ей Кавех – и невольно ее ладошка сжимала его правую руку. А Кавех сконфужен – помнил, как маленькая испуганно раскрыла полные искреннего интереса глазки, когда тяжко прокряхтел, почувствовав, что не может выдержать – и пришлось униженно смотреть, как аль-Хайтам молча несёт девочку из ванной. И даже сейчас, читая уже третий рассказ в книге, он может почувствовать чужое присутствие – как оно буквально оперлось на косяк двери, скрестило руки на груди по своему обычаю, привычно нахмурило брови и смотрит, прямо-таки прожигает в его спине дыру своим… ах, неважно. Однако про себя Кавех беснуется и старается сдержаться и не выпалить все известные ему проклятия (с этим правда стоило быть аккуратней...) – какой же аль-Хайтам несносно упрямый! И играть идиота уже не получается – потому что Коллеи сладко посапывает, обхватив мягкую вязаную игрушку-кошечку, а Хайтам и не думал уходить по своим делам. Наконец Кавех поднимается с табурета, вкладывая между страниц багровый листик и откладывая книгу на тумбочку, и выходит из комнаты, стойко минуя аль-Хайтама и ребяческую преграду в виде серого пушистого хвоста. Ему это всё очень не нравилось.

***

— Отлично получается, Коллеи, — Кавех опять судорожно вздыхает, стараясь сохранить свою невозмутимость и дальше протирать пыль с полок – правда, за исключением того, что по одной и той же он водит уже минут пять – туда-сюда. А аль-Хайтам, как назло, опять стоит где-то позади. — А это что? Кавех старается не поддаваться искушению обернуться и взглянуть – и успешно проигрывает, о чем тут же жалеет. Коллеи, сидевшая за обеденным столом, старательно вырисовывала что-то на листке бумаги. Типичный детский рисунок – два человечка, простейшая одежда, волосы, лицо.. И что-то знакомое. Кавех невольно касается пера, по своему обычаю торчащего из волос, и прежде, чем он успел выдвинуть своё предположение, его опережает Коллеи. — Это ты и Кавех, вот, смотри, — она показывает концом карандаша. — Это ты, у тебя вот ушки, как у Тигнари. А вот Кавех, рядом с тобой… вот за ручку… А вот это, — она берет другой карандаш и подрисовывает еще что-то. — ваш домик. Это вы вместе живете. Да, красиво? Кавех чувствует, как уголки его губ дёргаются, но не может ничего сказать. Исподлобья он смотрит на аль-Хайтама и подмечает – тот не казался напряжённым или недовольным чем-то. Да даже если взглянуть ему в лицо – выражение его было мягким – и от этого невольно у блондина сердце ёкает. Он, видимо, настолько отвык видеть самого аль-Хайтама, а не его тень или животное обличье, что ощущает, будто вернулся на несколько лет назад. Это отдаёт странным покалыванием в носу и участившимся пульсом – Кавех отдал бы все, чтобы вернуться в те времена – буквально лучшие в его жизни. Он бы вообще много отдал, чтобы вернуться в прошлое и поменять всё. И может, не избегали бы они друг друга, не молчали бы каждый раз неловко, не были бы в своём же доме как между молотом и наковальней. Может, Кавех бы не наделал глупостей, не наговорил бы того, чего точно не имел ввиду и точно не сделал бы того, что сделал. Кажется, прошло несколько месяцев. Может полгода. Может даже год – Кавех не помнил. Тот день для него – как вчерашний, как сборник набросков – местами стёрто, а местами прочерчено так отчётливо, что уже никогда не сотрешь. Он смотрит на сейчас спокойного Хайтама и вспоминает необычайный шок, как молния пронзивший его всегда-спокойное-лицо. Вспоминает, как сам был шокирован. Как до этого пытался уговорить пойти с ним, как сердце его трещало по швам от непонятного коктейля чувств и эмоций, как аль-Хайтам оставался непреклонен – и отговаривал его, как ребёнка. Кавех сейчас бы осознал, что даже не достигнув запретных знаний, он ощутил их разрушительность. Ежедневно гложущее его чувство вины снова камнем навалилось на сердце – он точно не хотел. Тряпка откладывается и Кавех слегка треплет Коллеи по макушке. — Хороший рисунок. Мне нравится.

***

— Какие вкусные! — Коллеи надкусывает свежеиспеченную булочку и вместе с Кавехом посыпает корицей те, что лежали на втором противне – он улыбается ей слабо и посмеивается. По всему дому шлейфом струился сладкий аромат выпечки – Кавех сходил с ума по разным запахам и в студенческие годы увлекался незатейливым занятием – собиранием их. У него до сих пор имеются флаконы с "библиотечным", " лекционным", "запахом с ланча весной на воздухе", а еще "звездной ночи" и многие прочие. Да, они баловались этим в студенчестве – он и аль-Хайтам. — А то, конечно вкусные. Я их, когда учился, часто готовил, — он улыбается ей, отправляя следующую партию на выпекание и следом поправляя свой пучок. — Ого-о-о... — тянет Коллеи, снова надкусывая сладость. — Это давно было? — Конечно. С несколько лет назад, — Кавех отряхивается и взмахивает по привычке рукой, роясь где-то на полках с книгами в гостиной. В воздух взмывает и скоро оказывается на протертом от муки и просыпанной корицы с сахаром столе альбом. Блондин по привычке раскрывает его, пролистывая на парочку страниц, но брови его хмурятся в непонимании. Он так давно не доставал свой студенческий альбом? Не помнит он у себя таких фотографий. И расположены они точно были иначе – ну точно же! У него же на этом развороте точно должны были быть снимки с первого учебного дня, а не... Губы пересохли, приоткрылись в немом изумлении. Кавеху на мгновение показалось, что он потерял способность дышать – настолько странное чувство в груди заполонило, затопило его, так, что готово было вылиться через края. Это не его альбом. И почерк не его. И он бы никогда не расположил так фотографии – никогда. — Ого, это ты, Кавех? Когда учился? Какой плащ красивый и шляпа! А почему ты сейчас шляпу не носишь? — даже вопросы Коллеи пролетали мимо кавеховских ушей – совершенно не доходя до мозга. — Какой большой альбом у тебя... — Это мой альбом, Коллеи, — эти слова – как взрыв в алхимической после приготовления неправильного зелья, как громко поставленная на стол кружка, как грохот в мертвой тишине – и Кавех застывает, глядя на все такого же невозмутимого аль-Хайтама. И он не спешит забрать его, не спешит закрыть поскорее – личное же все-таки... Ничего из этого. И опять – он не хмур и не мрачен. Не напряжен, не недоволен. Кавех знал его таким – но знал давно, очень давно. Сейчас к нему приходит истина, что, кажется, нынешнего Хайтама он даже не знал. Все, что сохранилось у него перед глазами – это беспокойство на чужом лице, сменяемое шоком, а после обращающееся лишь тенью. — Давай-ка мы с тобой принесем нужный альбом. Заодно порядок на полках наведем, — и опять у Кавеха ёкает сердце. Улыбнулся. Он улыбнулся – аль-Хайтам. Аль-Хайтам улыбнулся – и вместе с воодушевленной Коллеи ушел из кухни. Это странное чувство дежавю – как будто когда-то давно Кавех уже удивлялся точно также тому, что аль-Хайтам умеет улыбаться. Он опускает взгляд обратно в альбом, листает и судорожно вздыхает – на фотографии они улыбались, вместе готовя сладости к фестивалю. Сам он гордо держал по противню в каждой руке, а аль-Хайтам улыбался. Улыбался и смотрел на него.

***

Кавех рукой проводит по небу выше себя, пальцами соединяя звезды меж собой и образуя созвездие – и улыбается, стоит услышать восторженный вздох Коллеи. Звёздная пыль крошится, искрится – невольно от нее чувствуется тепло. Он кутает девочку в плащ поплотнее, чтобы холодный вечерний ветер не настиг ее. Вверх взмывали листья, а морозец пробирал насквозь – Кавеху и самому было холодно, но сейчас он больше хотел порадовать Коллеи – чтобы даже при отсутствии родителей, ей было хорошо. — Это же Тигнари! Да, Кавех? Я вижу фенька, вот, смотри! — она подпрыгивает на месте, протягивая руки к появившемуся изображению. Ее вдруг поднимают на руки – она хихикает довольно, покрепче держась за аль-Хайтама, державшего ее – и все это вызывает еще больший восторг: — Ура-а-а! Я прямо как вы, большая. — Конечно. Отсюда же лучше видно, гляди, — Кавех искоса смотрит на аль-Хайтама, тоже вырисовывавшего что-то на небе – он сразу не понимает, что именно, потому что смотрит далеко не туда. Потому что смотрит на аль-Хайтама – аль-Хайтама, которого будто раньше и не знал. Аль-Хайтама, который бы улыбался, вместе с ними ел бы булочки, рассматривал бы альбом, сидя у камина, глядел на звезды и стоял так близко, касаясь его плеча. И Кавех умирает, Кавеха накрывает – и самая проблема – он понимает почему. Потому что затертые, запылившиеся чувства многолетней давности никуда не делись – бережливо хранились в самом его сердце. Потому что Кавех их так лелеял, как ничто другое, раньше, а сейчас просто хранил, как часть из прошлого. И то, что спустя время, они снова трепетали внутри него, снова заставляли ощутить именно то самое, от чего невольно его била дрожь – горячую любовь. Он приходит в себя, переводя взгляд на небо. Пару раз моргает, стараясь сфокусироваться, и выдыхает судорожно. — Это две вишенки, — Коллеи трет покрасневший кончик носа и смотрит на Кавеха. — Красивые, правда? — Да, очень.. — кивает тот в подтверждение. Он помнит – они с Хайтамом когда-то вдвоём так же смотрели на звезды. Кавех много ему про них рассказывал, много рисовал – а аль-Хайтам много слушал. И много раз до этого признавал, что к астрономии тяги у него нет и никогда не было – но все, что говорил Кавех, он слушал с неподдельным интересом. — Что-то прохладно, да, Коллеи? — аль-Хайтам склоняет голову набок, едва дергая ушами и размахивая хвостом, выглядывающим из-под плаща, — Ну-ка, давай. Кто быстрее до дома – тому две порции горячего шоколада. С этими словами он спускает девочку на землю и наблюдает за тем, как она спешит вниз по холму к домику. Но не идёт следом, а лишь сильнее жмётся своим плечом к кавеховскому и делает то, отчего у блондина сердце останавливается – берет за руку. У него она теплая – Хайтам сам по себе теплый. — Мне кажется, — он прерывает тишину. — Нам с тобой часто не хватает вишенок. Кавех открывает рот, чтобы сказать что-то в ответ, но подмечает, как аль-Хайтам вырисовывает совсем маленькую рыбку, – останавливается, молчит, кажется, даже не переводит взгляда. Правда помнит? У Кавеха сердце колотится – Кавех дорисовывает вторую. — Мне тоже кажется. Идем скорее, а то мне холодно.

***

Аль-Хайтам прикрывает дверь в комнату Кавеха, напоследок туша лампу. Сегодня Коллеи уснула совсем быстро – так ей не терпелось, чтобы поскорее наступило завтра – чтобы наконец прийти на фестиваль и встретиться с Тигнари и Сайно, по которым она безумно соскучилась за пролетевшую неделю. Он возвращается к камину, устраиваясь на диване поудобнее и позволяя себе маленькую наглость: аккуратно укладывается рядом с Кавехом на мягком диване, голова его устраивается поудобнее на чужих коленях, а сам он смотрит на языки пламени, тепло пляшущие в камине. Совсем несильно обхватывает руками чужое тело, сжимая пальцами теплую ткань плаща, тянет носом и чувствует, что совсем обмякает. Кавех не сопротивляется. Почему-то. Продолжает сидеть дальше, откинувшись на подушку, а левой рукой накидывает поверх одеяло, чтобы совсем изолироваться от холода. Грудь его заметно поднимается и опускается с каждым вдохом и выдохом – а также еле ощутимо дергается с каждым стуком в сердце. — Почему ты вдруг в последние дни так поменялся? Неужели надобность приглядеть за Коллеи? — наконец напрямую спрашивает он, прерывая мертвую тишину и поглядывая на серую макушку на своих коленях. Он мнется чуть и продолжает: — Или... почему ты перестал избегать меня? Кавех волнительно напрягается, когда не чувствует ничего в ответ. Ни движения, ни даже простого шевеления ушами. Может, не услышал? Может, уже уснул? А может просто решил проигнорировать – и Кавех бы этому нисколько бы не... — Я никогда не хотел избегать тебя, Кавех, – его всего опять передергивает, когда так зовут по имени. И снова его окунает с головой в прошлое, и от этого дышится и думается тяжелее. — Ни в коем случае. Кавеху ответить нечего – Кавех так отвык разговаривать, а не таить все в непонятках, не прятать где-то в глубинах его души, не пытаться забыть все поскорее и никогда не вспоминать. Отвык разговаривать с аль-Хайтамом, а не видеть лишь мелькающую тень барса, отвык вот так лежать с ним в обнимку, позволяя греться у себя на животе, а не ощущать вечную пустоту вокруг и внутри себя – отвык чувствовать, что все хорошо, что все в порядке. — Мне не хотелось тебя беспокоить. После произошедшего я стал для тебя ходячим напоминанием, поэтому я и не... — Хайтам, мне очень жаль, — Кавеху приходится прочистить горло, но дрожь в голосе он унять не может. Брови хмурятся в сожалении, а искусанные губы поджимаются – ох, нет, он не выдержит. — Я никогда – никогда-никогда – не хотел, чтобы это произошло. И, провались они сквозь землю, я бы никогда не ушел, не был бы упрямцем и точно не... Мне жаль, так жаль, Хайтам. Я думал, ты возненавидишь меня за это, что никогда и не простишь. Аль-Хайтам больно молчит – а Кавех на это лишь судорожный вздох выпустить может. Он старается деть куда-нибудь собственные руки, чтобы не касаться чужого тела, а уж тем более головы и ушей, сейчас приподнятых во внимании. — Мне тоже стоило тебя выслушать. И точно не отпускать в одного, — Хайтам с бока переворачивается на живот и смотрит снизу вверх. Блондина прошибает удивление – аль-Хайтам сейчас не глядел с каменным лицом – правда переживал? — И я тоже никогда бы не хотел, чтобы с тобой случилось это или что еще хуже. Он снова чуть смещается и берет правую ладонь Кавеха в свои, аккуратно и бережно, будто бы та в любой момент возьмет и рассыпется, разобьется на мелкие кусочки, подобно фарфору. Это заставляло окунуться в события, которые Кавеху снились в каждом кошмаре. Он помнил, как по неосторожности вместе с ругательствами взмахнул рукой, совершая необратимое. Как в совершенном ужасе лицезрел происходящее, как оказался совсем не в состоянии нормально думать и как подло просто взял и, спотыкаясь, сбежал. Как темно было в руинах и как был он затуманен - как будто в него самого отдало той вспышкой колдовства – и как невнимателен он был, заметив, как на него летит кусок обвалившегося потолка храма уже когда было совсем поздно. Аль-Хайтам помнил, как спустя несколько часов после заклинания смог прийти в себя, наконец осознать масштабы произошедшего – и ринуться в несчастные руины. Помнил, какой ужас его встретил, как в жилах кровь стыла от одного вида потрепанной конечности, на которую пришелся удар. Помнил, как что-то внутри него пошатнуло, когда пришедший в себя на больничной койке Кавех не стал ничего говорить – стыдливо уставился на белую простынь. И так ничего и не говорил. — Я ищу, как это исправить, как вернуть тебя обычным человеком и, наконец... — Кавех даже сейчас стыдится смотреть напрямую в глаза аль-Хайтама. Ведь именно по его вине тому пришлось пройти через все, по его вине их отношения превратились в не пойми что – и честнее всего, если он и будет это исправлять. Хочется сказать еще что-то, но Кавех не может – когда его правой руки касаются губы аль-Хайтама в мягком и аккуратном поцелуе. Она холодная, но теплые руки и губы ее греют – и это тепло, как краска по бумаге, расплывается внутри Кавеха. И, кажется, впервые за столько времени груз с его беспокойного сердца спадает. И левой рукой он робко касается Хайтамовой макушки, перебирая серебристые прядки с каким-то благоговением – почти с таким же, с каким сам аль-Хайтам держал его вторую ладонь. — Так лучше. Но вдвоем немного тесновато, — прерывает тишину полусонный голос аль-Хайтама. — Может тебе тогда лучше к себе? Аль-Хайтам молчит долго, едва заметно виляя пушистым хвостом. — Нет, — выдает он, укладываясь поудобнее на бок и утыкаясь в ткань плаща. — Там тебя не будет. И тишина – и снова, снова. В ней слышен треск камина и наконец звук спокойного дыхания, но совершенно ненадолго – ровно до того, момента, как аль-Хайтам опять открывает рот. — Я видел, что ты тогда дорисовал.

***

Кавех придерживает шляпу, поправляя в нем перышко, чтобы прохладный ветерок вдруг не унёс ее. На нем его красивый плащ для выхода – куда новее и чище, а в волосах аккуратно заплетена маленькая коса, перевязанная лентой и прихваченная заколкой. Он отпивает еще чуть-чуть из своей кружки, смакуя на языке приятную смесь с нотками ягод и листьев, а также пряной корицы – свежеприготовленный напиток был еще достаточно теплым и позволял согреть руки. Кавех прислоняется спиной к невысокой ограде, носом втягивая смесь ароматов и запахов – достает небольшой флакончик из сумки и, не тратя времени на то, чтобы вспомнить алгоритм действий, который проворачивал еще несколько лет назад, без труда собирает его рукой и закупоривает. "Пустота" некоторое время просто заполняет флакон, но спустя секунды обретает легкий оттенок желтого. Кавех слабо улыбается, разглядывая его, вертя в руке и одновременно допивая из емкости: даже удивляется, как быстро. Обычно, с горячим у него никогда не шло – и сначала приходилось шипеть, обжигая руки, язык и все, что только можно, а теперь Кавех подумывал взять еще кружечку – но его остановило кое-что. — Я уже и позабыл, как тут шумно бывает, — карминовые глаза устремляются на подошедшего аль-Хайтама – и Кавех невольно расплывается в улыбке. Может, говорить такое было странно, но он необычайно похорошел. Кавех доволен был видеть на Хайтаме тот самый плащ, который они подобрали прям перед выходом, его начищенные сапоги и забавно двигающиеся в сторону любых звуков уши – аль-Хайтам был без шляпы как раз из-за того, что в ней было неудобно. И все равно выглядел прекрасно – особенно когда подходил ближе, с лёгкой улыбкой на губах. — Да? — Кавех чешет покрасневший кончик носа, прослеживая за тем, как компания Тигнари-Коллеи-Сайно гуляла по площади – видимо, девочка спешила рассказать о прошедшей неделе, судя по тому, как иногда даже на них бросали взгляды. — Отойдем тогда, может? — Нет, не нужно. Это наоборот хорошо, я бы сказал. Я отвык от такого, — аль-Хайтам скрещивает руки на груди и удобно устраивается рядом с блондином плечом к плечу. Он тоже вдыхает поглубже, на мгновение прикрывая глаза. И правда, не жалел, что пришёл. Сейчас показаться на людях даже не казалось чем-то стесняющим для него – скорее даже наоборот – аль-Хайтаму от этого легче стало. За прошедшую неделю в целом полегчало – и не только ему. По мере того, как солнце заходило и сгущались сумерки, людей становилось все больше – у палатки с едой и напитками, у столиков с зельями и прочими безделушками, которые могли бы приманить к себе интерес маленьких детишек, рисунки звездной пылью и бесчисленное множество свечей и фонарей, переливавшихся огнями. — Ты уже выпил всё, и ничего мне не оставил, — аль-Хайтам скорее констатирует, чем спрашивает, косясь на невозмутимого Кавеха. — Ну, оно было слишком вкусным.. И вообще, не очень гигиенично облизывать один стакан. Я понимаю, это все природа и прочее.. — Утром ты не имел ничего против, — парирует аль-Хайтам, выглядя совершенно невозмутимым – Кавех почувствовал почти родное желание побеситься с этого. — Ах, вот как. Хорошо, тогда пойдём и возьмём ещё, если без меня никак, — блондин отстраняется от изгороди и разминается чуть. Уже хочет сказать что-то еще, как вдруг улавливает музыку. Точно. Это была его любимая часть вечера – потанцевать, покружиться на площадке, ощутить нечто лёгкое – и утонуть в этом без зазрения совести. И не было вечера и перспектив для него лучше – тем более, кандидата в партнеры он уже нашел. — Хотя знаешь, там сейчас толпа такая соберётся.. — Кавех аккуратно сжимает хайтамову ладонь в своей и мимолётно клюёт в щеку. — Позволь пригласить тебя. Ты же не против станцевать со мной? Он склоняет голову на бок, из-за чего шляпа чуть съезжает – это его мало беспокоит. Что сейчас действительно было важным, так это с хихиканьем бежать за руку с площадки, шептать что-то нежное в чужое ухо и ловить на чужих щеках легкий румянец. На флаконе Кавех надписал – "gratias ago astra".