Всё хорошо

гаснут звезды, рушатся города

время трет вселенную в порошок

но пока я помню

я помню твои глаза

всё наверное хорошо

и всегда

будет всё

хорошо

Волосы Фэйсяо, не собранные в хвост, казались ещё длиннее. Кончики их щекотали дощатый пол веранды, где она пристроилась с небольшим портативным устройством. Со своего места Моцзэ было видно, как жидкокристаллический дисплей отбрасывает холодные голубые блики на её лицо, как бегают по клавиатуре пальцы, набирая отчёт. Если прислушаться, можно даже услышать перестук клавиш. Расслабленная. Конечно, Фэйсяо не ждала Моцзэ так скоро. Моцзэ прикрыл глаза, успокаивая разум, и, крадучись, сделал шаг вперёд из своего укрытия. Тело ещё до конца не оправилось, чем вызывало немало глухого раздражения — негодный, наблагодарный инструмент, не имевший права так его подводить. Конечности казались деревянными, суставы — несмазанными шестернями в проржавевшем механизме, и если обычно Моцзэ тёк, словно вода, то сейчас поступь была непозволительно грузной. Но Фэйсяо уже совсем рядом, только руку протяни. Уже можно было почувствовать тепло её тела, услышать дыхание и даже размеренное биение сердца. Увидеть тонкую, как волос, не зажившую ещё царапину на щеке. Светлые ресницы, веснушки на носу. Моцзэ сделал вдох вместе с Фэйсяо — и на выдохе опустил кинжал. — Шумно. Медленно. Неуклюже. Фэйсяо вычитывала его, как школьника, больно уперевшись коленом между лопаток. Кинжал выпал из разжавшихся пальцев, запястье больно саднило в её беспощадной хватке. Моцзэ попробовал вырваться, но только захлебнулся воздухом. Провал вышел фееричным: он даже не успел отследить момент, когда Фэйсяо рывком метнулась к нему и повалила на землю, заставив их поменяться местами. — Но я всё понимаю. Нам всем досталось, да? Поправляйся и в следующий раз постарайся получше. Моцзэ поднялся на ноги, стараясь сохранить при этом хотя бы немного достоинства, и молча одёрнул одежду, заодно стряхивая с неё пыль. — Слишком плохо, — подытожила Фэйсяо, весело сощурясь. — Хотя ценю попытку: так я не забываю держать себя в тонусе. Однако есть тот, кто нуждается в тебе больше. Знаешь? Моцзэ знал. Моцзэ обычно не издавал звуков, но, зайдя в палату, нарочно шумно потоптался на пороге, давая знать о своём присутствии. Уши едва заметно дёрнулись и развернулись в направлении звука. Вслед за ними в сторону Моцзэ медленно развернулась вся голова. — Здравствуй, — уголки губ приподнялись в мягкой улыбке. В ней — вся бессмысленность бытия: зачем всё, если Цзяоцю стал калекой. И жестокость: Цзяоцю не замечает в этом никакой жертвы. Моцзэ подошёл к умывальнику, вымыл руки и сел на край кровати. — Сменю тебе повязку. — Не стоит, — покачал головой Цзяоцю, — скоро вечерний обход. — Нескоро. Целители едва на ногах держатся после беспорядков в городе. — Я и сам целитель. — Целителю тоже нужен целитель, — Моцзэ аккуратно разложил принесённое прямо на покрывале: ножницы, мазь, рулон бинта, вата. — Как генералу нужна армия. Он взял ножницы в одну руку, а второй аккуратно прихватил за подбородок, на всякий случай удерживая голову на месте. Старая перевязь намокла двумя бурыми пятнами на месте глаз Цзяоцю, и Моцзэ внутренне содрогнулся от перспективы потрогать её. Но руки не отнял. — Что насчёт ассасина? — прошептал Цзяоцю, когда лезвие ножниц забралось под повязку и с хрустом её перерезало. — Кто нужен ему? Моцзэ помедлил с ответом, собирая ватой остатки старой порции мази и размокшие корочки. Вся его концентрация уходила только на это. Выглядело и пахло неприглядно. Цзяоцю теперь так живёт, напомнил себе Моцзэ и отрезал свежую порцию бинта. — Ассасину, — сказал наконец Моцзэ, пропуская бинт под ухом, — нужен тот, ради кого он вернётся живым. Концы перевязи Моцзэ завязал на затылке надёжным узлом. Цзяоцю благодарно улыбнулся и похлопал рядом с собой, приглашая посидеть ещё немного. Только сейчас Моцзэ заметил, какие у него руки. — Что с тобой? — он взял ладонь в свою, осторожно тронул подушечкой пальца коросту на порезе. Длинные и мелкие, они сплошь усеяли кожу тут и там. — Ах, это, — Цзяоцю смущённо кашлянул. — Пробрался на кухню и пытался приготовить хого. Ещё не освоился нарезать продукты… вот так. На ощупь. Нужно учиться быть осторожнее. — Тебе нельзя острое. Я видел предписание врача. Пальцы Цзяоцю упрямо сжались на коленях. — Я хочу хого. Думаю, я его заслужил. Моцзэ вздохнул, тихо и тяжело. — Тогда надёжнее всего будет заказать в ресторане. — Я… — немного поколебавшись, ответил Цзяоцю, — … ещё не выходил в город. Вероятно, я столкнусь с кем-то. Или чем-то. — Тебе нужна собака-поводырь, — хмыкнул Моцзэ. — Они направляют незрячих людей и служат им не хуже собственных глаз. — Ну уж нет. Достаточно с меня собак на ближайшую янтарную эру. — Тогда… Моцзэ собрал принесённое — ножницы, мазь, бинт, вату — и снова отправился к умывальнику полоскать руки целую вечность. А потом добавил как нечто само собой разумеющееся: — Тогда я буду твоими глазами.

* * *

Моцзэ никогда не умел охранять и не смог бы стоять в карауле на страже. Все его навыки были заточены, словно клинок, на то, чтобы выследить, затаиться и, улучив нужный момент, нанести удар — точный, быстрый и смертельный. Моцзэ натаскан на охоту, не на защиту. Но сейчас, неторопливо пробираясь сквозь толпу под руку с Цзяоцю, он занимался самой несвойственной для себя вещью: берёг. Обычно предпочитая оставаться незамеченным даже в свободной время, сейчас Моцзэ кожей ощущал на себе случайные взгляды прохожих, и они жгли сильнее полуденного солнца. Свободной рукой Моцзэ нахлобучил капюшон на голову ниже. Он шёл своей обычной поступью — плавно перекатываясь с пятки на носок, бесшумно, хоть и невозможно было бы различить его шаги в какофонии городского шума — пока Цзяоцю неловко семенил рядом, изо всех сил стараясь не задерживать их слишком сильно, но то и дело спотыкаясь. Пальцы его сжимали плечо Моцзэ до боли, голова то и дело поворачивалась из стороны в сторону: Цзяоцю пытался привыкнуть ориентироваться в пространстве на слух, пока Моцзэ негромко подсказывал, где впереди ступенька, а где бордюр. — Вот и всё, — Моцзэ пододвинул к Цзяоцю один из стульев и мягко надавил на плечи, давая знак присесть. — Было сложно? — Извини, что доставил столько неудобств, — Цзояцю зашарил по столу, ощупывая его поверхность, котелок в центре и столовые приборы. — Это не ответ на тот вопрос, что я задал. Цзяоцю, конечно же, так и не ответил. Меню не понадобилось. Цзояцю по памяти назвал нужные ингредиенты — их принесли, очищенные и нарезанные, избавив его руки от новых ненужных ран. Моцзэ не пришлось даже подсказывать, когда бульон дошёл до кипения, — Цзяоцю определил это сам и отправил первую порцию в котёл. Правда, достать приготовленное из бульона оказалось в разы сложнее: Цзояцю тыкался палочками наугад, чтобы почувствовать хоть какое-то сопротивление и попробовать зацепить кусочек тофу или лапшу, но попытки чаще всего оканчивались ничем. Моцзэ взял его палочки и поймал фрикадельку сам. Подул. Цзяоцю без дальнейших разговоров, поколебавшись, открыл рот. Так Моцзэ и скормил ему весь хого — медленно и аккуратно, почти не попробовав сам. Сомнительный плюс положения Цзяоцю заключался в том, что ему неоткуда было об этом узнать.

* * *

— Спасибо, — говорит Цзяоцю, когда Моцзэ возвращает его в палату. — Спасибо, спасибо. Моцзэ кивает, забыв, что Цзяоцю этого не видит, и собирается уходить, но Цзяоцю вдруг его останавливает: — Не мог бы ты сесть рядом? Совсем ненадолго. Хочу сделать ещё кое-что. Моцзэ садится. Цзяоцю разворачивается к нему, нервно заламывая пальцы. А затем тянется к лицу, аккуратно его касаясь. Моцзэ — сжатая пружина, которую невозможно застать врасплох, но даже он иногда теряется. Задерживает дыхание. Цзяоцю осторожно убирает волосы со лба, обводит пальцами надбровные дуги. Гладит горбинку на носу, присогнутой фалангой — по скуле, касается подбородка и совсем невесомо — губ. Моцзэ не задаёт вопросов. — Я лишь хотел запомнить твои черты лица — вот так, раз я больше не могу их видеть. Теперь я могу сопоставить то, что чувствую, с тем, что хранит моя память. Значит, я точно уже их не забуду. Значит, всё хорошо, — Цзяоцю улыбается, — Моцзэ. Моцзэ? Моцзэ молча прижимается губами к подушечке пальца, задержавшейся на его губах. Цзяоцю не отнимает руки, и это срывает какой-то внутренний клапан. Моцзэ берёт израненную руку в свою и с неожиданной трепетностью целует каждый алеющий порез.

* * *

Фэйсяо смотрит куда-то вдаль, оперевшись локтями о перила. Может, переваривает последние события, может, планирует следующие стратегические шаги, а может, просто любуется светом звёзд — далёкие и холодные, они облили голые плечи Фэйсяо серебром. Неважно. Важно лишь то, что она стоит к Моцзэ спиной, а Моцзэ сжимает кинжал. Тело слушается его уже куда лучше, мышечная память делает половину работы: смягчает шаги, помогает найти баланс. Моцзэ знает наверняка, по какой траектории подойти, сколько выждать и когда стремительно выбросить руку. Остриё упирается прямо между лопаток. Густая красная капля крови катится вниз, чертя за собой влажную дорожку. Царапина — и только. — Ну и ну, — Фэйсяо даже не удосуживается повернуться к Моцзэ лицом. — Кажется, ты наконец достал меня. — Ты проиграла, — коротко замечает Моцзэ и вытирает лезвие о штанину прежде чем спрятать в ножны. — О, правда? Фэйясо наконец разворачивается. Глаза её любопытно щурятся, и Моцзэ невольно хочется поёжиться под их пронизывающим взглядом, но выдержка удерживает его неподвижным. — Я получила нечто гораздо большее. Превосходного ассасина, что больше не охотится на меня всерьёз. — Я не убил тебя лишь потому, что ты поддалась мне, — уязвлённо замечает Моцзэ. — Пусть так, — соглашается Фэйсяо легко до очевидного: она говорит совсем не то, о чём думает. — Зато теперь ты хотя бы не топаешь, как стадо слонов. Не торопишься нанести удар и… словом, всё хорошо. Моцзэ невольно сжимает в пальцах ножны. Толика правды в этих словах есть. По крайней мере, они трое живы, и каждый занят своим: кто-то лечит, а кто-то убивает, кто-то командует целой армией, а кто-то варит суп. Так вещи идут своим чередом, так их охота может продолжаться. Эта мысль приносит Моцзэ странное утешение: жизнь не идеальна, но хотя бы приемлема, а это уже что-то. Он поднимает лицо к звёздам, на которые минуту назад смотрела Фэйсяо, прикрывает глаза и ощущает фантомное прикосновение израненной руки к своей щеке. «Всё хорошо».