Чисто гипотетически

      — Мне кажется, я влюбляюсь не в тех, моя дорогая… — медлительно ворочает языком Санаэ и смаргивает лёгкую грусть в своих серых глазах. В его руках сейчас бокал красного полусладкого, на плечах висит чёрный пиджак, на запястьях — зловонный французский парфюм.       …И сам он хмельной что задница.       Хмельной, как обычно недовольный жизнью и удивительно загадочный, когда говорит о любви.       А его маленькая сестра, потягивающая сок из трубочки, ему, красивому и вредоносному, говорит:       — Не говори так, Санаэ! — посасывает трубочку. — Твои прошлые бывшие, конечно, просто ужасны, но я уверена, Ричард совсем-совсем другой человек!..       — Да брось… — говорит Санаэ. — Знал бы Ричард, что я по нему так тащусь, сменил бы свой адрес, фамилию и две сим-карты. Причём, сменил бы фамилию не на мою, а на какую-нибудь случайную… К сожалению.       — Ох, — Сайя ему бледно улыбается. — Как так вообще вышло, что ты по нему страдаешь.       Как-как.       По приколу, вот как. Несмешному и избитому. Бородатому и никому не прикольному.       Ричард, Санаэ и Сайя — герои одной тусовки, образовавшейся пять лет назад совершенно случайным образом. Серьёзно, то было ни разу не грандиозное мероприятие, которое организовал товарищ по имени Ричард Рауш! Вышло так, что сомнительный человек свёл по сомнительному поводу совершенно сомнительных людей… И это действие затем имело последствия.       Начнём с того, что Ричард Рауш — ебучий лох. Что по жизни, что по характеру, что, наверное, в отношениях, никто точно не знает. С одной своей мамой он ладил прекрасно — об этом факте почему-то знали все его нынешние друзья, хотя не должны были!       Так вот. Рауш подонок умный, однако от его ума пользы маловато; он выглядит, как катастрофа, как красота и тихий ужас одновременно, и его речь соответствует его внешности. Ричард Рауш, как бы так сказать… Альбинос. Но, знаете, не сошедший с эстетичной картинки Пинтереста белокурый паренёк с нежным взглядом, а бледный, что аж прозрачный, с фиолетовыми и синими венами шнур — у коего то ли руки непропорционально длинные, то ли спина кривая. Лиловые вены разрастаются по полотну его мраморного тела раскидистыми ветвями; кажется, как будто кто-то шил и шил фиолетовой нитью на этой выбеленной кислотной марле…       Ричард Рауш — это блекалый неясный взгляд, в котором плещутся его чёрные зрачки, и низко посаженные брови. Это обветренные тонкие губы, лёгкие красные выемки повсюду. Это печальные, плохо видящие глаза без оттенка. Постоянный страх солнца; опалённая кожа.       Ричард опасается солнца, оно его убивает, точно сраного вампира, поэтому Ричард носит шляпу. Шляпа, его верный чёрный атрибут, всегда с ним. Не расстаётся с ней даже в здании, прикрывая свою белую кудрявую голову. А ещё по той же причине он носит одежду с длинными рукавами. А ещё дурацкие вытянутые рукава делают его руки ещё длиннее. Ричард комплексует по этому поводу, оттого прячет руки по карманам, что делает его спину кривее и кривее. Дурень застрял в замкнутом кругу.       А их история знакомства была такова:       Ричард, этот чёртов маменькин сынок, боящийся солнца, решил начать бунт в коридоре своего университета. Бастовал, как будто он здесь француз, а не Санаэ. Говорил что-то там про то, что этический комитет плохо отстоял права его друга, Ики Тэру, коего чутка «прессовали» за его первый язык. Да, Ики Тэру японец, да, в английском он плох, но, давайте так, получал пиздюлей данный придурок не из-за своих языка или нации. Из-за того, что не следит за своим языком, который орган без костей. Сплошной мышцей, приносящей урон психологического характера. А Ричард его ещё и выгораживает! Хах! Отчислить надо хама и драчуна, а не церемониться!       Что интересно, речь Ричарда, стоящего на пирамиде из парт, привлекла много интереса к его персоне. Они учились в американском университете, — чёрт, американцы просто обожают воевать за чьи-то права и быть «разнообразными»! Естественно, все стали жалеть бедного-бедного Ики Тэру да прицокивать языком.       В чём прикол, Ричарду насрать на Ики Тэру. Отчасти. Обижают его или нет — Ики не чмошник, он вмажет раз-другой, зубы разлетятся, и больше обижать этого неказистого японского хулигана не будут. Ричарда куда больше интересовало, станет он президентом университета, чёрт возьми, или нет! Он хотел уважения в свою сторону, он его и получил. Ровно так же и Ики получил облегчённую версию учебной программы, так как «подвергся расовому буллингу». «Да жизнь просто в шоколаде…» — подумали оба. Они нашли друг друга, понимаете? Вот это синергия!       Вот только тот случай был единственной хернёй, когда Ричард сделал что-либо качественно. Президентом университета-то он стал, о да. Его пламенная речь навела шороху не то что в стенах университета — в местных газетах! Однако долго Рауш на президентском посту не продержался. Не судьба, видать. Любимого многими прозрачно-бледного бастовика с размаху сместил некий черноволосый красавчик: с идеально ровным рядом зубов, идеальной причёской, идеальным табелем.       А Ричард, чёрт возьми, только умирать мог идеально.       — Да ладно тебе, не ссы! — сказал тогда Ики Тэру и похлопал своего немецкого друга по плечу. — Зато ты собрал нашу разнонациональную команду идиотов вместе!       — Ох, — вздохнул, помнится, Ричард, — уйди, прошу… Без тебя тошно.       — Ну, хочешь, я ему трусы на голову натяну?       — Ики. Нет!       — Помни про нашу разнонациональную команду идиотов, Лидер! По-о-омни…       И тут, с заскоком на вредность, встрял Санаэ.       — «Идиотов» — ключевое, — выдал и закатил глаза.       — Ага-ага, «разнонациональных»-то ни разу к тебе не относится… — Ики угрюмо стрельнул глазами в сторону Санаэ. — Вот вообще ни разу. Да, Ричард?       — Да.       — Что «да», Рауш? — Санаэ истинно по-французски хохотнул в нос.       — Я просто принял позицию Ики… Что здесь такого?       — Ничего.       — М-м?..       — Рауш, не смотри на меня своим стеклянным взглядом. У тебя настолько светлые глаза, что аж как будто косят!       — Не как будто, — расхохотался Ики.       — Хорошо, Санаэ. Я не буду больше смотреть на тебя. Прости.       — Ричард, не обижайся на него, он специально, — Ики и вовсе сдох.       — Да понял я, понял, — Ричард выдавил из себя некое подобие улыбки.       Ричард качнулся на пятках. Широкополая шляпка на его голове тоже качнулась, посыпались белые пряди. Санаэ, прищурив взгляд, долго наблюдал за тем, как длинные мраморные пальцы Ричарда теребят пуговицы кардигана на нём.       Ричард стрёмный не потому что он альбинос, а просто потому что.       И Санаэ Ричард вообще-то не нравился.       И не должен был нравиться.       Чисто гипотетически.       — Я помогаю социологам из аспирантуры с диссертацией, — внезапно вымолвил Рауш, продолжая нервно теребить крупные пуговицы. — Они углубились в изучение жизни людей разных культурных, лингвистических, религиозных и так далее бэкграундов… Раз уж мы заговорили о национальностях… Санаэ, может тоже примешь участие? Пожалуйста, — прошептал еле слышно, — если тебе не сложно.       — Может, и приму, может и нет… Меня не особо привлекает на слух вся эта научная часть, однако если ты, Риччи, участвуешь в этом, то и я подтянусь.       Бля. Ну и что это только что было? Флиртанул?! Нафига!       — «Риччи»? — Ики поморщил свой длинный нос. — Фу.       — Нет, Санаэ, правда, прими участие, — снова, блин, блин, блин, улыбнулся Ричард! — У тебя интересный… Эм, лор. Имею в виду, ты этнический японец, не так ли? Всю жизнь ты прожил во Франции, японский ты не знаешь… И сейчас ты учишься в американском университете.       «В котором твой французский акцент не разберут ни черта», — хочет от себя добавить Ики, но не добавляет.       Ики Тэру — он хочет жить, зараза такой.       — Ты прав, Рауш. Да, — соглашается Санаэ, вздыхая. — А ещё у меня абсолютно женское японское имя и гомосексуальная ориентация. Аспирантам будут интересны эти детали?       Не понятно, то ли вредничает, то ли действительно сопутствует чужому успеху в научной диссертации.       — Даже если ты сейчас просто ёрничаешь, — произносит Ричард так мягко и странно-приятно, — я думаю, им будут интересны любые детали. В конце концов, твои данные останутся конфиденциальны. Никто и не узнает, что это был ты.       — Ага, а много ли в нашем университете этнических японцев из Франции, у которых женское имя и гейская биография?       — Ох, ну и ну. Точно.       — Так расскажи не всё, тупица! — вставил свои несчастные пять йен Ики. — Всё, короче, Санаэ, ты меня задолбал, бесишь. Иди ешь свой круассан и наверни сальто с Эйфелевой башни. Всем похуй.       — Люблю тебя, — подмигивая, причмокнул губами Санаэ.       — Чтоб ты сд…       — Ики! — ну прямо как родитель маленького ребёнка!       Туда его, Риччи!       А потом что-то как-то того-этого… И Санаэ даже понять, сориентироваться не успел…       Влюбился в Ричарда Рауша, тотальный он дебил. Погряз. Начал страдать по нему, словно тот его приворожил, со страстной злостью поманивая худым пальцем в свою сторону. Странно-мягко улыбаясь его красивому, всегда вредному лицу. Нося эту тупую широкополую шляпу на голове и пряча руки по карманам, потому что он нелепый.       Санаэ поправляет чёрный пиджак на своих плечах, пропадает в одном бокале, втором, третьем, закусывает, морщит горбатый нос и ещё выпивает. Ого, выдул целую бутылку! Он не чувствует себя пьяным, но знает свои границы в алкоголе, поэтому решает уйти, пока не поздно. Голова легка, походку качает — плохой признак. Санаэ сажает свою уставшую от любовных разговоров сестру на такси, а сам садится в другое, пытаясь не обблеваться.       Думает, что точно сопьётся, если в скором времени не признается Ричарду в любви и не получит свой долгожданный отказ. Отказ ведь тоже будет считаться хорошим ответом… Не правда ли?

***

      Как оно обычно и бывает, они с друзьями встречаются дома у Ричарда. У Ричарда дома хорошо: приятно, чисто, скромно. Он никогда не захламляет дом всячиной, предпочитая во всём чопорный минимализм. Также любит, когда дома ничем не пахнет — ни мылом, ни пылью, ни едой. Столь очаровательно не чает души в растениях, в этих освежающих его молочно-белые стены зелёных уголках. Ну, знаете, в алоэ в горшках или низких нераскидистых цветках. Ричард — это сплошная нейтральная сторона; ни плохая, ни хорошая, но всё равно любимая. Это белая-белая линия спокойствия в жизни Санаэ, обычно пребывавшего в хаосе. Это — странная творческая влюблённость, что пришла к нему лишь через время. И влюблённость эта, казалось бы, бессмысленна. Беспочвенна!..       Санаэ сейчас смотрит на Ричарда, мирно ведущего беседу с Ики, сидящим на подлокотнике дивана. Ричард держит в руках стакан с апельсиновым соком, прикладывает стакан к губам, из приличия смеётся тупым шуткам Ики Тэру, отпивает сок и, кажется, стреляет глазами в его сторону.       Улыбается.       Уводит взгляд.       Ики Тэру продолжает шутить шутки, сидя на диванном подлокотнике.       Санаэ глядит себе меж колен, зажимая стакан в руках, растворяясь в мыслях и чувствах.       Он — этнический японец, всю жизнь проживший во Франции. По своей натуре он бунтарь, в пух и прах разосравшийся со своей семьёй из-за сомнительного образа жизни в прошлом. Видите ли, им не нравилось, что Санаэ жил так, как хотел сам, а не как пророчила японская половина его семьи. К коей, на минуточку, не имеет никакого отношения! Из японского в нём исключительно отцовская кровь. Отец никогда не говорил с ним на своём первом — японском — языке, полагая, что Санаэ неким магическим образом его выучит сам. Как понятно, не выучил. И все почему-то требовали от него «японского воспитания», «японского уважения старших», «японской сдержанности». А Санаэ Харада вертел данные понятия на очень и очень любопытном месте. В начале они не одобряли его образ жизни, партнёров, ориентацию, выбор карьеры; затем поставили крест и на самом нём, говоря: «Санаэ плохо влияет на наших детей». Excusé?!       Одна лишь троюродная сестра, Сайя, и была на его стороне. И сбегала с ним в дождь, и обратно домой возвращалась, и всегда с ним заодно была, куда бы его деньки ни завернули.       Он бунтовал годами, со всей иронией жизни чувствуя себя самым настоящим французом — свободным и непреклонным. Бастовал, пока не стал замечать, как Ричард смотрит на него украдкой. Качает головой, скромно улыбается и требует покладистости, смиряя одним лишь взглядом.       И так до тех пор, пока Санаэ не принял вид вечной тихо-харизматичной статуи, стоящей позади чертовски умного Ричарда Рауша. А Ричард… просто позволял быть ему рядом.       Когда к дому Ричарда подкатила и остальная компания, в его до психоза пустых стенах стало намного веселее. Ики сидел уже не на подлокотнике, а, как человек, на диване. И говорил не с Раушем, а с Сайей, по уши в него влюблённой и кивающей любому слову из его рта. «Ну и дура», — явно осуждал бы свою сестру Санаэ, если бы не был таким же дураком.       Что бы Ричард ни сказал и как бы плохо ни пошутил, Санаэ будет согласен с этим немецким диктатором на все процентов, а в конце навернёт чёртово сальто.       По левую руку Ики сидит Дэниелс, он же лучший друг Санаэ. А на Дэниелсе уже полулёжа развалилась его любимая пофигистичная Меган. Эти двое друг друга стоят — Санаэ им нет-нет да завидует, потому что в их отношениях было легко всё. Просто всё.       Дэниелс — коренастый американский мужлан в кепке, у которого руки всегда натруженные и всегда волосатые. Он чересчур серьёзный, чёрствый, непонятливый. В любой непонятной ситуации ищет глазами бутылку. А Меган, сами понимаете, должно быть, таких гиперболизированных мужичищ любит… Сама Меган — рыжая и раздатая в бёдрах; глаза у неё болотно-зелёные, а густые брови всегда слегка приподнятые. Ей всегда как будто бы немножко насрать на человечество. На слёзы её вывести непросто, на красную-красную ярость тоже, а вот на кулачный бой без агрессии — легко. Эмоций не будет, она просто докажет свою правоту тумаком, потому что таково её неблагополучное воспитание. И Дэниелс её такую — дикую, неотёсанную, немногословную простушку любит. Ибо сам такой же?       Право, Санаэ этим двум ой как завидует, ведь, как ни посмотри, у Дэниелса не одни его волосатые руки золотые — сердце, чуваки! Мозги напрочь отсутствуют, да, Дэниелс туповат, но зато любит он чисто, без всякого сомнения. А Меган, как говорится, баба умная, она старине-Дэниелсу вместо недостающей извилины. Ричард говорит, что любит она его или не любит — не понятно, без бутылки, которую так любит Дэниелс, не разобраться. Но Санаэ кажется, что любит. Кто бы стал терпеть пристрастие Дэниелса к пиву так долго?! Ну правда же…       Когда Дэниелс и Меган в очередной раз о чём-то друг в друга перешёптываются, перебирая пальцы друг друга, Санаэ не может сдержать закатывания глаз. Резко поднимается с дивана, спрашивает у Сайи, не хочет ли она чего-нибудь с кухни и удаляется. Решает, что приготовит себе и друзьям по коктейлю на ванильной водке. Хоть порефлексирует, разбавляя белого русского тремя видами сока.       Проходит время. Теперь Ричард играет с Меган в жалкую пародию на шахматы — Меган плохо играет в шахматы. Сайя ей сбоку, щебеча, любезно подсказывает, куда и как ходить — она, блядь, никогда не играла в шахматы. Дэниелс впервые в жизни видит шахматную доску, то есть, с него брать нечего. Ики же знает только то, что белые ходят первыми.       — Ричард, ходи перв…       Ричарду не смешно. Меган бьёт Ики по лодыжке, говоря, что она теперь, вообще-то, в культурном обществе.       — Ики, — вдруг говорит Ричард, одним чётким движением воткнув пешку. — Доиграешь за меня?       — Кто? Я? — смеётся Ики.       — Не на корову играем… Проиграешь — ничего страшного.       — Да не в этом дело, братан.       — Я к Санаэ… — стоит добавить Ричарду, как Ики подскакивает и приземляется в кресло аккурат вместо него.       Что происходит далее: Ики злобно потирает ладони, Сайя краснеет, Меган зеленеет, а Дэниелс тупо надеется, что его французский друг не сольётся с позором, увидев за своей спиной нежно улыбающегося Ричарда.       А за нежной улыбкой-то обычно ничего хорошего… Давайте не будем забывать, что первая их роковая встреча произошла, потому что кое-кто бунтовал в университете. Санаэ, нон рьен де рьен, земля тебе пухом!       Ричард заходит на кухню и обнаруживает, что Санаэ там нет. На тумбе стоит доска с аккуратно разлитым по бокалам алкоголем. Рядом — оформленные на лад закусок для светских вечеринок прелестнейшие канапе на плоской тарелке. Ричард ловит себя на том, что всё, к чему прикасается Санаэ, прекрасно. Наверное, из-за этого он и поступил в тайне от своей семьи на кондитера. А когда отец, чисто из злости, что его ослушались, надавал Санаэ по щам, перепоступил на совершенно случайную профессию, вообще ему не проходящую. Там же, по воле судьбы, и нашёл Ричарда.       Ричард почему-то часто держит в голове то, что Санаэ по жизни с кем-то воюет, но если оппозиционная сторона слишком сильна, поднимает над головой кристалльно-белый флаг и тает под ним, тает, тает, тает. То же самое у них с Санаэ происходит в последнее время. В смысле, он единственный, кому Санаэ не перечит. Значит ли это, что Харада его… побаивается? Нет. Считает сильным? Да нет же! Тупо согласен с любой фигнёй? О-о-о, человек по имени Санаэ Харада согласен только с одним тараканом из ста в своей же голове.       Так или иначе…       Ричард нашёл Санаэ на балконе с сигаретой во рту. Интересное зрелище. Ричард бы даже сказал, невозможное. Санаэ никогда не держал в руке сигареты. По крайней мере, при друзьях.       — Не знал, что ты куришь, — говорит Ричард, кутаясь в кардиган на своих плечах, ёжась. — Ох и холодно…       Вечерний ветер захлопывает дверь за его спиной. Отлично. Теперь они зайдут обратно, только если Ики тоже внезапно приспичит покурить.       — Я тоже не знал, — тихо отшучивается Санаэ. Крутит сигарету в пальцах, крутит… Сминает. — Ну и дрянь.       — Ты… Попробовал курить в первый раз?       Санаэ смеётся. Ричард смотрит на коричневую родинку над его губой.       — Мой бывший был заядлым курильщиком… — ах. Снова он говорит про бывших. Вот только про какого из тысячи? — В нашу последнюю ночь вместе… Ох, звучит так ужасно, ха-ха!.. В общем, после очередной ночи он закурил, как и всегда. Помню, он снова закурил, а я терпеть не мог, когда в помещении курят. Я ему напомнил, что ненавижу дым в комнате. Ненавижу, Ричард, — Ричард с интересом кивает. — И вот, он просовывает мне сигарету меж губ. Его пробивает на нелепую философию. Он говорит: «Когда ты в теме, ты уже ни хрена и не замечаешь, что ты в теме. То же с людьми. То же с деньгами. То же с любовниками… Тебе эта жизнь не кажется отвратительной, ведь ты живёшь её, как самый отвратный тип в мире»… Когда я хорошо затянулся, закашлялся, скурил с половину, ужасный запах из спальни исчез… И я подумал: «А что, если нам с ним вместе так хорошо прямо сейчас, просто потому что мы оба омерзительны?».       Ричард молча слушает рассказ Санаэ, облокотившись о перила. Опустив свои белые ресницы в железные прутья.       — Он был моим бывшим, который… больше всех заставлял меня чувствовать разное, — тем делом продолжил Санаэ. — Он выводил меня на злость, на слёзы, доводил до ручки, радовал меня, пугал. Он научил меня курить, пить дорогой алкоголь, жить секундой и ни-ког-да не думать о завтрашнем дне. И сейчас я имею после него что? Правильно, сраный коробок сигарет, который он оставил после того, как выскочил из моего дома пулей, потому что кто-то пустил слух о том, что у меня, пф, венерическое заболевание! Даже разбираться не стал… Представляешь, Риччи? Так и не вернулся. А ведь мне казалось, мы оба «в теме».       — Ты любил его, Санаэ? — вдруг спросил Ричард, подняв взгляд на собеседника.       — Да я просто думал, что люблю его. Думал, что эмоции, в которые он меня бросает — это и есть любовь.       — Но ведь…       — Да, Ричард. Я уже понял, — теперь Санаэ криво ухмыляется. Ричард кладёт свою ладонь ему на спину, в своей манере покачивая головой.       Прохладный вечерний ветер перебирает каштановые волосы Санаэ. Среди волос теряется ранняя седина — подарок, который оставил ему японский папаша вместо наследства. Ричард, помнится, то ли из шутки, то ли просто так однажды спросил у Санаэ, много ли стресса в его жизни. Красноречиво смотрел на его волосы. Поражался тому, как интересно поблескивает седина на солнце среди прядей непослушных шоколадных волос.       Ричард смотрит на его волосы и сейчас.       Аккуратно заправляет одну прядь Санаэ за ухо, холодными кончиками пальцев едва касаясь его лица.       Санаэ прикрывает глаза, сфокусировав все чувства, какие имеет, на этих движениях Ричарда. Да, он много чего видел, делал и получал в прошлых отношениях. Да, он на опыте. Да, его мало чего удивит в этой жизни. Но — сейчас он просто плавится, вот так просто, с позором, с чистой нежностью. Потому что Ричард смотрит на него, с интересом слушает и касается волос, которые бесят даже самого Санаэ. Потому что он безнадёжно в него влюблён.       — Ричард, — Санаэ улыбается одними кончиками губ, плотнее прижимаясь к ладони Ричарда. — Ричард, моё лицо такое холодное. Видишь?.. Как думаешь, наш дорогой Ики Тэру скоро вспомнит, что он никотиновый монстр?       У Ричарда рука, вообще-то, холоднее, чем его лицо.       Ричард понимает, что Санаэ просто нравится, когда он его касается.       — Твоё лицо и моя ладонь. Мы одной температуры, — Ричард звучит внезапно твёрдо, неприступно, а его ладонь всё равно продолжает с трепетом гладить Санаэ по щеке. — …Ты думаешь я не в курсе, что я тебе нравлюсь?       — Хах, так я… — он делает осечку.       Чувствует себя до ужаса нелепо.       — Ты чувствуешь себя спокойно рядом со мной? — продолжает атаковать, проницательный немецкий гад. — Я прав?       — Прав, прав… — кивает Санаэ.       — Что же…       Ики, просто сама внезапность, открывает дверь на балкон изнутри, зажимая сигарету меж губ. Глаза — охренелее некуда.       — О! И вы, голубки, я смотрю… — говорит. — Бля, я курить короче! — так и стоит на пороге.       А сам не может оторвать взгляд от Ричарда, гладящего по щеке Санаэ, который вот-вот скинется в балкона.       — А… — сигарета комично выпадает у Ики изо рта. — Так вы уже всё. Ричард, ты что, уже признался ему? Жесть ты.       — В чём? — пока не понимает Санаэ.       — В чём-в чём… В том, что Ричард…       — З-заткнись! — восклицает Ричард и злобно смыкает зубы вместе. — Заткнись, иначе я…       — Что? Выпрыгнешь отсюда вместе с Харадой? Да пожалуйста, педики. Мне-то что.       Санаэ, незаметно от глаз Ики, берёт Ричарда за руку. Когда зайдут обратно в дом, обязательно прикоснётся к чувствительным костяшкам рук губами и признается Ричарду в чувствах, но уже адекватнее.       Как ни крути, сейчас он уверен в том, что Ричард не заставит его сомневаться в собственном завтра и жить так, словно следующего дня не будет. Ведь Ричард нравится ему неспроста. Он всегда, всегда поддерживал Санаэ и дарил спокойствие, которого так не хватало.       Даже если не срастётся, плевать. Они с Ричардом явно останутся хорошими друзьями.       Дверь за ними тремя благополучно закрывается, и Ики кричит в бескрайнее небо, что не желает оставаться с Ричардом и Санаэ наедине.       Ричард говорит, теперь вся надежда на Дэниелса. Возможно, он выйдет подышать свежим воздухом после второго бокала пива и сладкого парфюма, которым надушилась его обожаемая Меган.